Война за океан Задорнов Николай

Глава девятнадцатая

ХОД ЛЕТНЕЙ КЕТЫ

В тайге трава поднялась уже высоко, местами скрывая оленей с всадниками. Тут душно и жарко. Чем дальше забирались в горы и чем ближе подъезжали к Амуру, тем сильнее чувствовалось лето, настоящее, континентальное, не охотское. Конец июля — самая лучшая пора в этих местах, ветры начинают дуть с суши, на море конец туманам.

Невельской и Чихачев с двумя казаками и тунгусом пробирались на оленях прямой дорогой в Николаевск.

— Растянулась наша конница, — сказал Чихачев, привставая в седле, вытягивая шею и поглядывая на рога, плывущие над травой на порядочном расстоянии друг от друга. «Дальше болото, потом переправа через речку. Надо всем идти вместе».

Невельской задержал оленя, поджидая остальных, потом заложил пальцы в рот и свистнул.

— Уж надо говорить не конница, а оленница! — заметил он.

Поехали рядом.

— Бегство матросов на руку Компании, — говорил Невельской. — Они за это ухватятся, как за крушение «Шелихова», чтобы обвинить нас. А ведь они довели людей до бунта, до того, что бегут и мрут. Шестаков убежал, а ведь он в свое время учился у меня, астрономией занимался. В Иркутске вы объясните Николаю Николаевичу, что мы гибнем и гибнет великое дело. Россия лишается великого будущего. Христом-богом просите Николая Николаевича переменить взгляд. Расскажите ему все без утайки, и эту историю о беглых. Быть не может, чтобы Лихачев на пути в Камчатку не согласился выйти на вид Аяна и высадить вас в шлюпке.

Невельской послал с «Оливуцей» губернатору письмо, в котором сообщал, что осенью отправит в Иркутск мичмана Чихачева, одного из самых преданных своих помощников.

Чихачев долго упирался. Стыдно как-то было Николаю Матвеевичу оставить на зиму своих, а самому отправляться в Иркутск, жить в прекрасных условиях. Сейчас вместе ехали в Николаевский пост производить расследование. По возвращении Николай Матвеевич отправится в Аян, как офицер, который сам был при следствии.

— Им глаза застит европейская политика! Откройте глаза Муравьеву. Сахалин нужен нам для будущего. Войны не избежать, как бы ни уверял он меня, что дела идут к спокойствию. Европейская война отзовется здесь, и для будущего наш выигрыш или проигрыш здесь будет иметь большее значение, чем там. Объясните не стесняясь, хоть вы мичман, а он генерал, все что нам нужно, о чем мы тысячу раз говорили. Сахалин нужен, южные гавани. Мы тут неуязвимы, пусть англичане нас блокируют, лишь докажут этим, что край наш. Да. Поезжайте обязательно в Петербург, как будто погостить к родным на зиму. Раскройте и там всем глаза. Представьтесь великому князю. Объясните ученым… Вам поверят, дядя Чихачев поможет.

«Я повидаю родных и буду в Петербурге, когда мои товарищи останутся здесь в самых тяжелых условиях, когда грозит голод, и Екатерина Ивановна здесь останется. Но, конечно, заманчиво! Уж я себя не пожалею».

Родные у Николая Матвеевича — люди со связями.

— Камчатская областная канцелярия вторит Петербургу. Придумывает глупости. Я их письма не могу читать. Всех этих требований не счесть — от отчетов до комиссаров. Но, слава богу, что мы живем сами по себе, здравым смыслом. Отношения наши с «метрополией» из рук вон плохи. Но, между прочим… посмотрите, Николай Матвеевич, как вокруг хорошо. Давно мы с вами не бывали летом в лесу! А нуте, давайте забудем, что есть на свете Компания и ее правление и даже сам Петербург. Это ведь они думают, что без них ничего на свете не делается. Вот растет черемуха, — сказал он, подъезжая на олене к дереву. — Да, смотрите, какая вымахала, какой ствол, толстый, каковы ветвищи, сколько на ней цвету было, сколько будет ягод. Такой и в Европе не бывает! И все это без разрешения Петербурга. Так и мы живы, несмотря на все ужасы бюрократии, что сыплются на наши головы. Все, что мы делаем, делаем сами, как независимые, поэтому не протухли заживо, несмотря на все запреты и попытки нам руки связать. Мы идем, открываем. Вот в чем преимущество новых земель, и нельзя удержать — руки коротки. И трудно заставить действовать по инструкции — далеко. Морить нас тоже надо осторожно, так как мы кусаемся и у нас есть немало сочувствующих повсюду. И мы идем вперед. А они — «то не смей», «это не смей», «дальше не моги», «революция в Китае! Бойся!» А мы, пока подлецы душат нас, воспользуемся тем, что дело у нас в руках, и все, что возможно, опишем, пока в оправдание Миддендорфа не нагрянула экспедиция из Петербурга. И все представим государю через великого князя! Вы были в четырех командировках, описали то, что дает вам право на бог знает какую честь и славу. А вернулись голодный, в рванье, больной. И каждый так! Где взяли силы? Вот молодые офицеры прибыли. Петров на меня зверем смотрел, когда я ему сказал: мол, ночуй под елкой. А он поночует под елкой, сходит раза два на баркасе из Петровска в Николаевск и откинет всю спесь. И у него крылья вырастут, забудет и мундир, и дворянство. А будь мы под носом у Петербурга — не пикнули бы. Вот я еще думаю, что надо составить артели — охотничью и рыболовецкую на каждом посту… Я уж просил губернатора, чтобы выписали из Астрахани рыболова. Надо гиляков научить ловить осетров как следует, ведь они не умеют.

Солнце шло к закату, когда в лесу послышался стук. На Николаевском посту строили дома. Вскоре видна стала река. Справа, там, где когда-то основан был пост в палатке, высились стропила не покрытой еще крыши новой бревенчатой казармы, тут же вышка и окружавшая строения засека — груда беспорядочно сваленных бревен, через которые ни пройти, ни проехать. В воротах — пушка.

Сейчас тепло, и рядом с казармой расставлены палатки. Сушится белье, женщины носят воду. Из кустарников выскочила целая ватага ребятишек. У одного солдатский картуз на голове. Он откозырял Невельскому. У другого все лицо в расчесах, а на спине маленькая девочка лет трех. Он пустился с ней вприпрыжку к казарме, а за ними — вся орава.

Вышел Бошняк в парусиновой куртке. Невельской и Чихачев слезли с оленей, и все пошли на пост. Подошел Березин.

— Команда еще на работах. Простите, караула не выстроил, — заговорил Бошняк.

— Я заждался вас, Геннадий Иванович, — сказал Березин. — Много товару привезли?

— Тридцать аршин драдедаму, — отвечал Невельской.

— Славно! Скупим на это пол-Китая! А ус?

— Сами с усами!

— А кость мамонтовая?

— Ничего нет! Судно ничего не доставило.

— А как же быть? Маньчжуры ждут к первому августа нас в гости. Дано русское слово.

— Вот мы и приехали сюда смотреть, что можно послать.

— На складе у нас одна соль, только ее беглые не украли.

— Мичман Петров идет на баркасе, кое-что доставит. Ну, удалось ли открыть преступников?

— Сегодня я нашел в дупле узел и в нем деньги, — сказал Березин.

— Вы нашли? Чьи же?

— Деньги из нашей казенной кассы — двести рублей ассигнациями: серебро беглецы взяли с собой, а ассигнации, видно, отдали своему человеку. Подозреваю Салова в соучастии.

— Салов знает, что вы эти деньги нашли?

— Никто не знает, кроме Николая Константиновича. Даже мог бы себе взять — никто бы не узнал.

Невельской вошел в казарму и приказал вызвать с работы Салова и матроса Сенотрусова.

Сенотрусов — худой, с изможденным лицом и с голубыми глазами; они бегали вправо и влево, как маятник часов. Он в рабочей рубахе из синей китайской дабы и в стоптанных сапогах. Гаркнул, захрипев от волнения:

— Здравия желаю, вашескородие!

— Ты дружил с Дайноковым и Сокольниковым?

— Знал… Как же…

— Где познакомились?

— В Охотске.

— Ну говори прямо, предлагали тебе бежать?

— Да прямо — нет. А вроде… намекали.

— А ты понял их намек?

— Понял.

— Почему же не донес?

— Они убить меня грозились.

— Куда же они пошли?

— Этого не знаю.

— А куда они тебя звали?

Сенотрусов стал рассказывать, что намеревались идти вверх по Амуру, туда, где жилые места. Но иногда говорили, что надо в море искать иностранное судно и наняться на него.

— А точно — куда идти?

— А в точности не сказали. Таились!

Невельской помолчал с мрачным видом. Он приказал взять Сенотрусова под караул.

— Николай Константинович, — обратился капитан к Бошняку, — нельзя быть таким маменькиным сынком. Я нянчусь с вами, как с маленьким ребенком. Где у вас глаза были? Есть у вас голова на плечах?

Бошняк сидел понурившись. Он мог бы сказать, что молод, верил людям, жалел их. Березин терпеливо ждал.

— Салова сюда, — подойдя к двери, крикнул Невельской.

Вошел стриженный ежом Салов, вытянулся. Его колючие глаза зорко и смело смотрели в лицо капитану.

— Говори, Салов, как могло быть, что взломан ящик, украдены деньги, взят вельбот?

— Я ничего… вашескородие… Как перед истинным.

— Я прошу тебя! Беглецов надо поймать во что бы то ни стало. Это позор… Я убежден, что ты знаешь все. Ты не дурак и умеешь держать язык за зубами. Но настала пора один раз тебе открыться. Я знаю — ты соучастник. С тобой они делились деньгами, говори все толком, а то будет худо.

— Как перед истинным! Ничего не знаю!

Он стал сбивчиво рассказывать, как бежали люди, что сам удивлен… Невельской долго слушал и наконец не выдержал. Он подал знак Алексею Петровичу.

— А ну, Николай Константинович, — меняясь в лице, крикнул он, — выстройте пять человек с ружьями. Салова — под расстрел!

Унтера схватили и вывели из казармы. Невельской вышел следом.

— Привязать его, мерзавца, к дереву. Дух из тебя вышибу. Ты отвечаешь за все! Отвечай или сейчас же…

— Это же твой платок, — сказал Березин. — Вот ассигнации!

— Деньги были в этом платке! Ты в сговоре с ними.

— Вашескородие… Ваше… — закричал побледневший Садов. Его прикрутили веревками к дереву. — Что знаю, все скажу. А чего не знаю, то не знаю…

— Куда бежали, где они? Только две дороги есть — на море и по Амуру.

— По Амуру.

— Толком говори! Рассказывай все! Мало им, что вельбот украли, негодяи, — ящик взломали, украли деньги! Шестаков бежал!

Офицеры перешли в землянку. Невельской не мог успокоиться:

— Какой предатель оказался! А как я надеялся на него, как его любил! Если поймаем, придется судить, чего я не хочу и не умею. Надо их поймать! Напишу Муравьеву, что сбежали люди лучшие, грамотные, разумные! Да пусть Николай Николаевич подумает об этом. Вы объясните ему: у людей не хватает терпения. Подло ставить нас в такие условия! Люди поддаются влиянию негодяев, забывают долг. И это те, которые еще недавно были верны!

Подавленные, офицеры молчали.

Капитан знал, что у него еще есть очень преданные и смелые люди: Козлов, Иван Подобин, Конев, Веревкин, Алеха Степанов, казаки Беломестнов, Парфентьев, Аносов, урядник Пестряков, якут Иван Масеев. Есть еще люди в экспедиции и другие — грамотные и разумные.

— Ну, господа, что делать?

Решено было дать знать маньчжурам, что бежали опасные преступники.

— Можно к вам, Геннадий Иванович? — сказал, появляясь у входа, Иван Подобин.

— Войди!

С ним Веревкин, который прежде служил на «Байкале» у Невельского, а зиму провел в здешней команде.

— Вот он знает, Геннадий Иванович. Скажи…

— Они говорили — в Америку… — замялся матрос.

— Зачем? — спросил капитан.

— Мол, царя нету и нет помещиков… Это Шестаков…

— Кто это сказал — нет царя? — испуганно спросил Невельской и поглядел на офицеров.

— Как нет? — так же испуганно отозвался Чихачев.

— Не знаю, так будто они говорили, — сделанной насмешкой продолжал Веревкин и боком глянул на Подобина. — Выборная там власть, мол, и виноград растет, и апельсины, и золото моют…

— Может быть, они про Калифорнию говорили?

— Скорее всего, что про нее. А вот я вспомнил, ваше высокоблагородие… Про Калифорнию!

— Ну?

— Хотели на китобое. А не удастся, так до будущего лета хотели прожить на Сахалине на теплой стороне. Говорят, на Сахалине благодать местечко, теплые воды есть.

— Почему же ты раньше не сказал?

— Да я запамятовал…

— А ну еще Салова сюда.

Ввели боцмана. Он только что после сильной порки. Лицо его в отеках.

— Ну, ворона, теперь будешь говорить? — спросил Невельской. — Говори толком все, что знаешь. Куда пошли они? На иностранное судно наниматься? А ты молчал! Видно, брат, недаром ты был палачом. Теперь сам пойдешь в Охотске под суд.

После увода преступника Невельской сидел на земляной скамье прямо, как аршин проглотив, шея вытянута, глаза горят. Тяжко было ему творить расправу, наказывать людей.

— Их нельзя винить, господа, — вдруг сказал он. — В чем причина?

— Геннадий Иванович, — Бошняк был смущен и бледен, — мне все кажется, что мы обречены! Два восстания за один год! Дальше будет хуже. Вы сами говорите, что эту зиму мы прожили только благодаря тому, что «Шелихов» разбился и мы сняли с него груз товаров, назначавшийся в Аляску. Нас ждет голод и неминуемо новый, более ужасный бунт. Наша команда очень дружна с гиляками, и они, объединившись, совершат общее восстание и перережут нас…

«Он — сумасшедший! — подумал Невельской. — Что он порет!»

— Оружие у команды на руках, — продолжал Бошняк. — Есть сорвиголовы. Нас — офицеров — горсть. Что мешает команде перебить нас и уйти куда угодно, тут весь мир перед ними открыт.

— Но почему они не делают этого? Ведь все не пошли?

— Вот этого я не могу понять.

Чихачев нервно рассмеялся:

— Этого быть не может. У людей есть чувство долга…

Но мгновениями и его взор выражал тревогу. Казалось, он утешал сам себя.

— Горькая наша доля, господа! — сказал Невельской.

— Воронья слепота орлу не указ, Геннадий Иванович, — заметил Березин, — но вот вы толкуете с каждым казаком и матросом и объяснить желаете, какая тут будет благодать и, мол, рай земной в южных гаванях. А зачем ему знать об этом? Его дело — лопата, топор, весло! Они наслышались да и ушли в южные гавани. Вот Николай Константинович знает, что говорит, — все туда уйдут и там выберут себе президента…

Березин любил пуститься в рассуждения о невероятных событиях. Казалось, ему приходили в голову всевозможные несбыточные проекты или смешные подозрения. Но это как-то не вязалось с его умной практической деятельностью. Сейчас он занят был расследованием проделок Салова и все страшные предположения делал исключительно для того, чтобы поддержать офицерский разговор и припугнуть «птенчиков», посмотреть, как у них бегают глаза. Да и Геннадию Ивановичу нечего морить голодом команду. Какое дело матросу — он казенный человек, его корми, а он за харчи должен умирать за веру, царя, отечество… Извольте, вашескородие, расхлебывать все сами! За счет цинготных много не опишешь и цивилизацию отсталым народам не внедришь!

Невельской знал хитрость своего лучшего помощника.

— Ну, если восстанут и захотят идти в теплые гавани, и я восстану и пойду туда вместе с ними, — шутливо сказал он, угадывая настроение Березина. — Бросим тут все и пойдем!

— Но это в крайнем случае? — тревожно спросил Бошняк.

— Да! Займем юг, а потом, как покорители Сибири, пошлем в столицу сорок сороков соболей и ударим челом, подведем землицу под государеву руку! Нет, господа, эти времена прошли. А пока, — грозно сказал капитан, сжимая кулак, — железная дисциплина! Откинуть прочь все предрассудки! Надо немедля вам, Николай Матвеевич, в Иркутск! Требуйте! До-би-вай-тесь! И в Петербург! Если Муравьев будет вас держать, вырвитесь, заболейте! Но отправляйтесь к его высочеству. Я шлю бумаги! Это позор нам! Меня надо, как Салова, расстрелять у лесины! Лучшие люди сбежали. Я дважды подчеркнул это в письме к генералу. Пусть Николай Николаевич поймет!

— Наш баркаш идет, — входя, сказал казак Парфентьев.

— Слава богу! Петров прибыл благополучно, и ваш пост, Николай Константинович, теперь с мукой, крупой и маслом! Не стыдно будет людям в глаза смотреть.

Через час в землянке вместе с офицерами пил чай высокий светлый Петров. Почувствовался свежий человек, чуждый всем здешним наказаниям и «следствиям».

Руки у него сбиты, сам греб, но он их прячет, видно из гордости, сам в рубахе без мундира. «Кажется, во все поверил, что я ему сгоряча напорол!» — думает Невельской, несколько смущаясь. Он с удовольствием слушал рассказ мичмана о его путешествии.

После чая Петров вышел из землянки с Бошняком и спросил его тихо:

— Где у вас отхожее место?

Бошняк, при всей своей гордой выправке, поднял плечи изумленно и выкатил глаза:

— Такового не имеем.

— Это безобразие! — сказал Петров. — Я всю дорогу не мог оправиться как следует из-за мошки и надеялся, что тут у вас человеческие условия и приведу себя в порядок.

Возмущенный, он повернулся круто и отошел.

— Мичман Петров обиделся на меня, — сказал Бошняк подошедшему капитану, — что у нас отхожего места нет.

Невельской, в свою очередь, поднял плечи и раскрыл глаза удивленно. Он не подумал даже ни о чем подобном. А право, безобразие, ведь была же яма.

Через день Чихачев уехал на оленях, повез под охраной Салова, а Невельской отправился домой на баркасе с Петровым и его четырьмя матросами, прихватив арестованных, а также двух казаков — Беломестнова и Парфентьева — и своих матросов.

— Рыба-то идет, Геннадий Иванович! А? — говорил Конев. — Гляди! — Матрос ударил веслом прямо по рыбе. — Глупая, мешает грести!

Хотел бы сказать ему Невельской: «Иди к черту со своей рыбой!» — так мучили его неприятные мысли, но сдержался, и ему время от времени мешает грести кета. Какая масса рыбы! Из воды торчат ее хребтинки, вода вокруг темнеет. Идет какой-то особенный косяк.

— А чудовища-то! — говорит Фомин.

Всюду видны головы нерп, то и дело выныривают, как огромные яйца, овальные спины белух, идущих за рыбой и хватающих ее. На руле сидит Подобин и трясет головой от изумления.

Невельской гребет в паре с Коневым. Загребной — Петров и с ним Фомин. Все в белых рубахах, босые. Жарко. Надо бы мачту поставить, хотели идти под парусом, да ветра нет.

Подобин командует, чтобы налегли. Многовесельный баркас с дружной командой из казаков, офицеров, арестантов и матросов тяжело рубит тучу идущей на нерест, упрямой, толкущейся кеты.

— Из нее котлеты, как из свинины, — толкует Конев. — Щи не хуже свиных. Мясо — как телятина. Вот на привале непременно угощу вас, вашескородие!

«Издевательство над солдатом и матросом в России — дело доходное для командиров полка и капитанов, старая истина, — думал Невельской. — Экономию дает. Но уж так морить, как нас…»

— Геннадий Иванович, рыба-то! — не унимался Конев.

— Видишь, какую ты реку открыл!

Петров садится за руль, Подобин — на греблю. Александр Иванович держит к берегу, под красную скалу, тут рыбы меньше, баркасу легче идти. Прошли еще две тучные сопки, мыс и еще сопку с утесами, за ней пристали к берегу ночевать.

— Вот японцы говорят, — рассказывал Беломестнов, раскладывая костер, — что их особо создал бог, и не сам, а дочь, что ли, богиня. Я спросил: «Дева Мария?» Не знают! Так мы с имя не сговорились. А вот как у нас дворянство, с откудова оно произошло? От людей же?

Петров слушал. Он сам не столбовой дворянин, из штурманов, с понижением переведен в офицерский чин. В нем и мужицкая кровь, и чухонская. Но он молчит, здесь он офицер.

— Вот окончу службу, Геннадий Иванович, и хочу тут пожить, — говорил Конев, сидя после обеда вдвоем с капитаном. — Экая благодать. Эта рыба, я видел в Питере, дорогая. Пошла бы по рублю.

— Да как ты ее туда доставишь?

— Я тут сам бы ее ел да икру солил. Детей бы вскормил! Как вы думаете, Геннадий Иванович? Ел бы каждый день досыта! Да помнил, что в Питере такая икра рубль фунт. Между прочим, — таинственно добавил он, — послушайте матроса, вашескородие. Расстреляйте собаку Салова! Пока не поздно. Зачем вы его пожалели? Не слушайте своих мичманов! Ведь Салов был палач.

— Салова я отправлю в Охотск, пусть его судят. Я руки марать не хочу.

— Там ведь у него, верно, свои. И он вас же оклевещет. Вот вы хотите десять человек воров туда отослать. Они и пойдут нести на нас. Кашеварову это только и надо. Так мы удобных портов долго не заведем с вами, Геннадий Иванович.

— А как быть?

— Право у вас есть. Вы — капитан в океане, сами стреляйте — не жалейте. А воров — в тяжелую работу.

Вечером у костра казак Беломестнов сказал:

— Давно, Геннадий Иванович, толкуете, мол, нужна артель рыбу ловить. Мичмана, что ль, будут у нас артельными?

Петров поразился новой наглости казака. Но молчал, в душе возмущенный. «Я тут должен ко всему привыкать! Но что же дальше будет? Что я еще услышу?» Он знал крепкий свой характер и решил, что цыплят по осени считают. Кто другой смог бы быстро доставить на голодный и ограбленный пост провиант: свежее мясо, свиней живых и обмундирование?

Петров прятал сбитые в кровь греблей руки при Невельском из гордости, не желая показать ему, как выполнял его приказание, чего это стоило.

— Николай Константинович плавает очень хорошо, — заговорил Парфентьев. — Да как-то ловко. Я так не умею. А как шъемку чишто ведет! Мы дружно ш им жили. Я поварил. «Это тебе не шынок?» — шпрашивали гиляки.

— Рыба не ждала — пошла. Вон как ее слыхать! — воскликнул Конев.

— Все в командировках! И бочек у нас нет, — ответил Невельской. — Как мы ее будем хранить? На ветру вялить?

— Мало важности, что мичмана и поручик в командировках! — сказал Подобин.

— Соль у нас есть. Можно в кадки долбленые, — заметил Кир.

— Пусть бы Парфентьев артель составил, — продолжал Конев, — матрос будет грести на лову, а как закидывать — не знает. Привык к казенному пайку.

— Послушайте нас, Геннадий Иванович! — подтвердил Конев.

Невельской подумал, что в самом деле его отважные мальчики-офицеры бессильны без Кира, Семена, Березина и матросов. И люди эти не только исполнители, но, по сути, тоже хозяева дела. Все чаще они присутствовали при принятии важных решений и свободно подавали свой голос. Никогда не говорили лишнего, советы их верны, точны, они привыкают к здешней жизни быстрей офицеров. Бошняк — прекрасный юноша, смелый и энергичный. Но если бы не Семен, что бы он сделал на Ухтре?

— А как вы Николаевский пост нашли? — спросил капитан у Петрова.

— Нужника нет, — отвечал офицер. — За одно этого мерзавца Салова наказать надо! С Николая Константиновича спроса нет, он дитя.

— Вы находите?

— У вас в Николаевске заведено, ваше высокоблагородие, что команда по вечерам пляшет и веселится, а живут как? Пляшут, а женщины ходят в мороз сорокаградусный… Какое этот мерзавец право имел! Рук нет? Двадцать человек! Помещение отвратительное — сырость. И как новую казарму строят, мне не по душе.

— А вы взялись бы построить здесь город, если бы я назначил вас начальником поста?

— Во всяком случае, таких безобразий у меня не было бы. Вот вы просили прямо подавать свое мнение. Извольте!

Утром Конев зашел голый в реку, бил кетин и выбрасывал на берег, порол, ел икру и угощал товарищей.

— Большое богатство, Геннадий Иванович!

Завтракали икрой, ухой из кеты и кетой, жаренной на вертеле кусками.

— Из нее, как из свинины, обед. Правда? Сытно!

— Вон еще идет… Давай живо! — вскочил Подобин, оба матроса, босые, побежали на мель с палками. Кета пошла, вышибая столбы брызг, вилась, толкаясь тучной тушей о песок.

— Хрясь! — с восторгом кричал Конев.

Он думал, что хорошо бы женить Андриана на гилячке, завести кумовство с гиляками.

…В лимане шли под парусом, когда завиднелась военная шлюпка.

— Воронин с Сахалина идет! — узнал Подобин.

Шлюпка подошла. Алексей Иванович перешел на баркас. Он и Невельской сидели на банках друг против друга. Воронин докладывал:

— Беглецов нет, и никто не видел их.

— Но где они? Где? Как их поймать?

— На шлюпке идти на их поиски бесполезно, — продолжал Воронин. — Ветры в проливе сильные, волнение непрерывное.

— Уголь?

Воронин просиял. Он редко улыбался. Углем он занимался как следует. Со шлюпки подали образцы. Матросы на обоих суденышках товарищи между собой, переговаривались дружески, пока стояли борт о борт.

— Это ш Черного мыша или ш Кривой жилы? — спросил Парфентьев у Воронина.

— С Кривой.

— Ш нее, пожалуй, ломать удобней будет. Подальше от берега, но жила толще, легче брать, и, видать, уголь как-то жирней, что ль. Я жег, так ш Кривой лучше горит.

В свое время, вернувшись с Сахалина, Семен говорил: «Вот бы туда ученых мичманов, Геннадий Иванович, пошлать».

— Пароход-то нам пришлют? — спросил Конев. — Угля много, жги!

— А на Черном мысу может быть большая разработка, — говорил Воронин. Он представил рисунки сопок с отмеченными выходами пластов угля.

— А где Дмитрий Иванович? Прошел он в Татарский пролив? Может быть, счастливей нас и захватит беглецов.

— Ботик плох, Геннадий Иванович. Его заливает, он не смог идти. Рысклив и руля не слушается.

— Где же Орлов?

— Отошли двадцать миль от Петровского, и вернулся обратно.

Известие было ошеломляющим. Невельской даже написал в Иркутск, что этот ботик — первенец местного судостроения, что он важней больших кораблей. Предполагалось, что ботик под командованием Дмитрия Ивановича после пробного плавания пойдет на открытие гавани Хади.

— Может быть, команда плоха?

— Нет, Калашников и Козлов. И молодые: Алеха Степанов…

«Какая досада! Кто же теперь пойдет в Хади? Как мы ее откроем?»

Воронин и Невельской перешли на шлюпку. Подняли парус и пошли, обгоняя тяжелый баркас.

— Это не корабль, а плашкоут[24]! — сказал Орлов на другой день, когда в доме Невельских толковали о делах.

— На нем, Геннадий Иванович, через реку людей перевозить, — добавил Козлов.