Война за океан Задорнов Николай

Когда все ушли, боковая дверь приоткрылась.

— Можно к тебе? — спросила Екатерина Ивановна.

На дворе февраль. За зиму это первая почта. Она ждала ее с нетерпением.

— Зайди, мой друг. Да мы тут выстудили, оденься потеплее.

Она вернулась, накинула шаль и снова вошла. Из-за плеча мужа смотрела на бумагу. По телу ее пробежала нервная дрожь.

— Какой подлец Кашеваров! — сказал Геннадий Иванович. — Пишет, что на наше с тобой имя пришли в Аян письма из Петербурга. Под предлогом, что не смеет получить сам, шлет повестки, чтобы мы расписались и прислали доверенность на его имя. Носит же земля таких бюрократов. Вот единственное письмо тебе от Саши.

— Что же, в самом деле война? — нервно поводя плечами, но несколько успокаиваясь, спросила Катя.

— Послушай, что пишет Николай Николаевич.

— Из Парижа?

— Нет, из Петербурга.

— Так он вернулся?

Муравьевы лето и осень отдыхали во Франции у родственников Екатерины Николаевны.

— От двадцать шестого октября… Он тут мне упреки и укоры делает: «Вы неуместно писали мелочные и необдуманные бумаги в главное правление… Не увлекайтесь огромными своими предприятиями, которые исполнены быть не могут и к существу дела не ведут».

Что ты скажешь, ангел мой! Я у тебя и мелочен, и в то же время с пустыми огромными предположениями. Это южные гавани, значит, по его мнению, пустые предположения и не могут быть нами заняты!

«А постарайтесь только приготовить лес для размещения трехсот человек, которые к вам в течение июля должны прибыть».

Дай бог, если это так! Но вот…

«Затем обращаюсь к политическим делам. Объявлена война с Турцией. Англия и Франция заключили союз и вступаются за турок. Со дня на день здесь ожидается разрыв с этими державами и всеевропейская война».

Опять пропуская какие-то служебные подробности, Невельской прочел дальше:

— «Война уж началась на Дунае, и первыми были в бою канонерские лодки и отличились».

Губернатор писал, что и на восточных берегах теперь надо быть в готовности и привести все в порядок, что союзники явятся и туда, что англичане уже ввели свой флот в Мраморное море и что «все эти обстоятельства имеют непосредственное влияние на наши амурские дела».

— «Я располагаю всеми средствами, чтобы с открытием навигации быть у вас, может быть, даже и прямым путем по Амуру в Николаевский пост. Вы сами отлично понимаете, что все это значит».

Прочитав эти слова, Невельской перекрестился:

— Дай бог! Если он наконец прибудет с войсками, это счастье!

«Вы сами можете заключить, любезный Геннадий Иванович, что теперь нам надо дорожить всеми средствами и думать не о распространении и заселении наших владений, но о защите их и беречь казну государственную…»

— Опять понес! — воскликнул Невельской с досадой. — Уж я ли казны не берегу! — И подумал: «И людей и семью заморил!» — Легко им в Париже да в Петербурге в палатах решать амурские дела!

— «Жена не поспеет писать Екатерине Ивановне, — продолжал он читать, — но со следующей почтой непременно напишет, а потом вместе со мной и сама к вам приедет. Покуда обнимаю от всего сердца Екатерину Ивановну. Я целую ее ручки и вашу малютку-гилячку. Убедительно прошу племянницу мою удерживать перо своего мужа, который все прекрасно делает, но многое портит своим пером».

Невельской улыбнулся, словно губернатор польстил ему. Геннадий Иванович не раскаивался в душе, что «портит многое своим пером».

— Я мало еще им писал! Тысячу раз надо было сказать, что они подлецы. Вся их политика ничтожная! Теперь погонят людей на бойню, расходуют средства, которым счета нет.

Екатерина Ивановна пошла к детям. Тяжко болеет маленькая «гилячка», как называл Муравьев старшую дочь Невельских, полуторагодовалую Екатерину. Она без молока, как и только что родившаяся Ольга. Позавчера от бескормицы пала последняя корова.

«Как знать, — думал Невельской, глядя куда-то вдаль, сквозь обмерзшие окна, — может быть, это к лучшему, война все переменит, рухнет наша восточная политика. Буря очистит все. Ну, господа, накликали вы беду на свою голову. Правда, говорят, нет худа без добра. Вот теперь правительство разрешает плыть по Амуру. Конечно, будь у нас голова на плечах, все могли бы сделать без войны».

— Меня не слушали, так война их заставляет, — сказал он, входя в комнату жены с бумагами в руке. — Теперь я верю, что Николай Николаевич прибудет к нам. Хорошо, что мы на Николаевском посту вовремя стали готовиться к этому.

Катя при свете огарка, который тускло озарял бревенчатую стену с кое-где намерзшим льдом, разбирала на листочке милый почерк сестры.

Саша писала о себе, о своем муже. Мазарович после женитьбы назначен командиром казачьего полка в Красноярск. Сообщала про последние моды, тут была масса милых и приятных подробностей из жизни сестрички, описывалось красноярское дамское общество.

Невельской присел подле больной дочери. Он сидел тяжелый, словно с грузом на своих покатых плечах. Большой белый лоб его, казалось, стал еще больше. За последний год чуть поседели виски.

— Только бы Коля Бошняк перезимовал благополучно. Бог знает, дошли олени или нет.

С начала зимы из залива Императора Николая не было никаких известий. В ноябре из Мариинского поста с озера Кизи приезжал Александр Иванович Петров с донесениями и требованием товаров. Но и он про зимовку в Хади ничего не слыхал. Когда в октябре, после занятия Сахалина, Невельской, проезжая из Де-Кастри через Кизи, сказал Петрову, что придется позаботиться о зимующих в Императорской гавани, тот возмутился: «Мало еще у меня обязанностей: я начальник и Николаевского и Мариинского постов. Только мне не хватало еще заботиться об Императорской!»

Но сейчас оказалось, что он честно исполнял наказ Невельского и все это время пытался узнать у туземцев, что делается на новом посту. Но те и сами ничего не знали. Они уверяли Петрова, что в Хади можно проехать зимой по замерзшим речкам и через хребты и будто путь недолог — дней десять.

Невельской и Петров посоветовались и решили, что надо Александру Ивановичу туда ехать самому.

— Так с богом, — сказал Невельской. — Но помните, вы нужны. Если по дороге встретите гонца оттуда, возвращайтесь обратно.

Петров отправился на двух нартах, груженных продовольствием.

Десятого января, в самые страшные морозы, вдруг явился Дмитрий Иванович Орлов. Невельской оставил его осенью на южной оконечности Сахалина искать гавань для зимовки «Иртыша».

На Дмитрии Ивановиче лица нет, он худ и бледен, как мертвец, с огромной седой бородой.

— Боже мой, что с вами? — спросил Невельской.

— Беда, Геннадий Иванович.

— Да что такое?

— Вот рапорты из Императорской. Я оттуда. Там зимуют «Николай» и «Иртыш». Голод, и люди мрут. «Иртыш» не пошел на Камчатку. Поздно ушли с Сахалина. Пришли без руля, с повреждениями. Руль потеряли в шторм. Для зимовки не осталось никаких запасов.

— А Буссэ? Ему же дано было мной приказание на этот случай. У него есть все!

— Мало ли что, да нам он перед уходом с Сахалина ничего не отпустил.

— Как ничего не отпустил?

— Я сам шел на «Иртыше» с Сахалина. Да вот, пожалуйте, в рапорте командир «Иртыша» все пишет.

— А ведь я все запасы продовольствия оставил этому прохвосту Буссэ. Только бы он не трусил на Сахалине и увереннее себя чувствовал. А он…

— Не только не дал, но снял все последнее с «Иртыша», будто надо ему для зимовки.

— Отнял запасы? Как он смел? Да что же вы смотрели?

— Да я прибыл в Аниву, когда с «Иртыша» уже было все снято.

— Так вот он каков, Буссэ. А я было надеялся на него!

«Но каков Дмитрий Иванович! — думал Невельской. — Бесстрашный путешественник, а с бюрократами бессилен, бумаг и доносов боится. Пуганая ворона! Из-за боязни ответственности он в пятидесятом году гиляков струсил. В страхе перед штемпелем и кокардой! Ярыг боится!»

— А что же командир «Иртыша» Гаврилов?

Дмитрий Иванович развел руками.

Рапорты от Бошняка, Гаврилова и Клинковстрема были один другого тревожнее. У Гаврилова один умер и пять больных. И это еще в конце ноября, а теперь январь. Что же там сейчас?

В Хади Орлов пришел на «Иртыше» после исследования Сахалина. Оттуда через горы сухопутьем отправился на Амур. Но путь оказался не на десять дней, как уверяли туземцы. Орлов пробирался целый месяц. Съел собак, остались две, и те не шли. Силы покидали его. Лежа у костра, он умирал с голоду. Ночью его нашел Петров, шедший с огнем в руке.

— Где Афоня? — спросил Невельской, обращаясь к своим офицерам.

— Кочует с оленями на озере Чля, — отвечал поручик Воронин.

Невельской велел немедленно послать за ним.

— Да он здесь, в лавке, сегодня приехал.

— Цингу можно лечить свежим оленьим мясом? — обратился Невельской к доктору.

— Конечно! — отвечал доктор Орлов.

Явился Афоня.

— Сколько у нас оленей?

— Сколько надо?

— Штук восемь можешь перегнать в Императорскую гавань?

— Надо маленько подумать.

— В Императорской — цинга повальная!

— Немало пройдет времени, олени далеко, — сказал Афоня.

Невельской приказал Разградскому, который только что прибыл вместе с Орловым, немедленно возвращаться в Кизи. По сведениям, доставленным осенью Петровым, неподалеку от Мариинского поста, в горах, кочуют тунгусы. Невельской велел немедля искать их и уговориться, чтобы тем же путем, которым проехал Орлов, они скорее гнали оленей через горы в Императорскую. Исполнив это поручение, Разградский должен ехать в Императорскую на трех нартах с грузом продовольствия, но совсем другой дорогой: несколько сот верст вверх по Амуру, до устья реки Хунгари, которая вытекает из хребта, отделяющего среднее течение Амура от океанского побережья, и по реке Хунгари подняться вверх. По рассказам Чумбоки и его брата Удоги, там есть перевал через горы в верховья другой речки, которая приведет к гавани Хади. Разградскому даны всевозможные предметы и отрезы материи на подарки туземцам-проводникам, которых предстоит нанимать. Велено найти Удогу; он доведет до Хунгари, поможет нанять там гольдов, которые доставят грузы в Хади. Если это все удастся, то Данила Григорьевич может возвратиться.

Гаврилову, Клинковстрему и Бошняку были написаны письма в Мариинский пост, а Петрову послано приказание возвращаться в Николаевск к исполнению обязанностей начальника поста. Николаевский пост надо приводить в порядок, готовиться к севу и строительству.

Вскоре Разградский уехал, и в тот же вечер с озера явился Афоня с оленями. Он получил в магазине табак, водку, продукты и наутро отправился дальше. С тех пор прошло больше месяца, новых известий от Бошняка нет, и нет ничего от Разградского.

…Из Николаевского поста прибыл капитан-лейтенант Александр Васильевич Бачманов. Он замещал Петрова, который строил летом и осенью пост на Кизи и там же провел часть зимы. Теперь Петров возвратился на свой любимый Николаевский пост. Он мечтает построить на его месте город Николаевск-на-Амуре.

Бачманов возвратился исполнять должность помощника начальника экспедиции. В штатах он числится командиром парохода «Надежда».

Александр Васильевич — сухощавый, темнобородый. Очень дельный, аккуратный офицер. Ему еще нет тридцати. Как многие молодые офицеры того времени, понимая, что время парусного флота прошло, он изучал двигатели для судов и недавно представил на рассмотрение ученого комитета модель оригинальной паровой машины собственной конструкции. Модель оказалась хороша. О ней доложили государю. После того как на механическом заводе в Петербурге по чертежам Бачманова была построена паровая машина, он был награжден царским подарком — изумрудным перстнем.

Но обстоятельства сложились так, что он попросил о зачислении его в 46-й флотский экипаж в Петропавловск, откуда и попал в Амурскую экспедицию. Далеких краев ни он, ни жена его не страшились.

Бачманов полагает, что судит он обо всем трезво, без пристрастия, свойственного Геннадию Ивановичу. Тем ясней представляется ему вся суть преступлений, совершаемых в Петербурге по отношению к Амурской экспедиции и ее начальнику.

У Бачманова к Петербургу есть собственные претензии. В судьбе Невельского он видит свою судьбу и свои неудачи и поэтому вполне ему сочувствует. Он знает, что многие там были бы рады, если бы открытия Невельского не подтвердились. В том числе вся семья Врангелей, так как Фердинанд Врангель в свое время был повинен в том, что устье Амура признано недоступным.

Бачманов все свободное от служебных обязанностей время проводит за чертежами. Он изобретает новый двигатель, чем Невельской очень интересуется.

Елизавета Осиповна Бачманова ездила в Николаевск вместе с мужем. Она вместе с другими женщинами вычистила казарму. Они все перестирали, перетрясли, даже для крыс и мышей сделали особые ловушки, придуманные Бачмановым.

Елизавета Осиповна — высокая, белокурая, с чуть вздернутым носом, веснушчатая, тонкая, но не худая, крепкая, с сильными руками. Она старше мужа на пять лет, но выглядит гораздо моложе его.

Екатерина Ивановна очень привязалась к Елизавете Осиповне, и, несмотря на разницу лет, они приятельницы. Только между собой они могли говорить по-французски. Кроме них, никто из дам экспедиции языков не знал.

Дочь купца-англичанина, выросшая в Петербурге, Елизавета Осиповна вышла замуж за русского. Она легко переносит путешествия, разбирается в чертежах и помогает Александру Васильевичу чертить. Иногда, если ей общество не нравилось, Елизавета Осиповна начинала говорить по-русски с акцентом или демонстративно спрашивала про какое-нибудь слово, что оно означает.

Тем, кто замечал, что Бачманова нерусская, Невельской обычно не говорил, что она англичанка, а уверял, что француженка. «У губернатора тоже жена француженка. Придирок и подозрений быть не может!» — смеясь, пояснял он.

Кроме Невельского и Бачманова в комнате у стола с картой, в клубах дыма, молчаливый Воронин и доктор Орлов.

Дмитрий Иванович Орлов с неизменной трубкой сидит чуть поодаль, на табурете. После тяжелой поездки он понемногу приходит в себя. Где только он в жизни не бывал, каких тягот не сносил, но такие, как в эту зиму, выпали ему впервые.

— Каковы же наши силы, господа? Чем мы можем встретить врага? — говорил Геннадий Иванович, обращаясь к своему военному совету. — Положение экспедиции, занимающей огромную территорию края, таково: в Петровском — двадцать пять человек с двадцатью пятью кремневыми ружьями и пятью двухфунтовыми пушками, из которых стреляют лишь три. На Николаевском посту тридцать человек и тридцать таких же ружей. Три пушки, а стрелять можно из двух. В Мариинском — восемь человек и восемь кремневок. В Де-Кастри — десять человек, десять ружей да одна исправная пушка. Пороху во всей экспедиции два пуда и по двадцать пять картузов на орудие. Все наши запросы и представления в течение четырех лет об усилении экспедиции остались гласом вопиющего в пустыне. Из письма Николая Николаевича, которое я вам зачитал, можно не только предположить, но и вывести заключение, что у высшего правительства явилась наконец необходимая решимость. По всей видимости, генерал-губернатору разрешено плыть весной по Амуру. Несмотря, что в Китае революционное брожение продолжается, от чего они до сих пор старались сторониться. Угроза войны заставляет всех взяться за ум! У Николая Николаевича на реке Шилке выстроены суда, в том числе и паровые, о чем он мне уже сообщал и о чем вы, господа, знаете. Вот и значит, что вся эта армада тронется к нам вслед за льдами. Прибудут весной свежие войска, артиллерия, снаряжение и продовольствие в изобилии, теплая одежда, инструменты, то есть все, без чего мы жить не можем.

— Губернатор требует заготовить лес на постройку жилья для трехсот человек, — заметил Бачманов. — Где мы будем производить заготовку? Где остановятся эти люди? Где они разместятся?

— Под елкой! — блеснув глазами, сказал Невельской. И добавил, смягчаясь: — Мы будем заготовлять лес в Николаевске. Люди, которые явятся к нам, сами будут вооружены топорами и лопатами. Мы еще не знаем, где станут эти войска, куда они предназначены и что будут делать. У губернатора план на этот счет, конечно, есть, но мы со своей стороны постараемся представить свои соображения. Я буду просить губернатора занимать новые пункты на Амуре и на побережье. Там свежие люди сами нарубят лес за лето и сами построят себе казармы… А мы должны, первое, заготовить всюду, где только возможно, проводников для флотилии, спускающейся вниз по Амуру. Второе — послать распоряжение всем начальникам постов. В случае появления англичан действовать партизански. Третье — разбить огороды на служебных постах. Четвертое — заготовлять лес. Пятое — достроить пристань в Николаевске к прибытию грузов.

Воронин заметил, что сейчас не будет толку ехать и договариваться с гиляками и гольдами и нанимать их для проводки барж: все мужчины ушли на зимнюю охоту и вряд ли кого застанешь в стойбищах. Ехать надо в конце марта или в апреле.

— Как быть с лопатами, Геннадий Иванович? — заговорил стоявший у двери боцман Козлов. — Старые худы. Да и у Александра Ивановича никуда не годятся. Он приезжал, говорил, огород ими не вскопать.

— В Николаевске обязательно разбить огород, — ответил Невельской, — да так о нем позаботиться, чтобы видно было, что тут все растет, что это не бесплодный север, а плодородная и благодатная земля. До открытия военных действий мы переведем в Николаевск все население нашего Петровского поста. Надо будет кормить людей.

— Чем же будешь огороды копать, Геннадий Иванович? — спросил Козлов.

— А у нас старые якоря лежат без дела. Ерема мог бы перековать…

Военный совет долго рассуждал о семенах, лопатах, сошниках, где, что и когда сеять. Позвали кузнеца Ерему.

— А гвозди? — спросил боцман.

— А гвозди никуда не годятся! — отвечали враз и кузнец, и Воронин.

— Прислали восемь пудов обойных гвоздей для продажи гиляцким князьям! — сказал Невельской, обращаясь к Бачманову. — Вот каковы, оказывается, гиляки, по понятиям управителей Компании. Для обивки мягкой мебели гиляцких князей каждый год шлют нам гвозди!

— А о войне? Как же войну вести? — вдруг спросил до того дремавший доктор Орлов. Надвигалась война, и совет был военный, а о войне совсем перестали говорить. Кстати, доктору нужны были медикаменты.

— Но ведь планы — одно, а потом все получается другое. Вертись по солнцу, Невельской! Вот что от меня требуют. Я говорил, писал, умолял и еще раз скажу Николаю Николаевичу: пока не поздно, с Камчатки надо все убрать, кроме партизанских отрядов, а занимать Приуссурийский край. Здесь — под прикрытием сопок, мелей, лесов — мы неуловимы.

— Так, значит, Геннадий Иванович, от южных гаваней не собираетесь отказываться? — спросил Бачманов.

— Ни боже мой. Со сплавом прибудут войска для Камчатки и в Николаевск — триста человек. Не спать же им под елками, надо строить новые посты. Ставить маленькие отряды, которые будут в условиях этого края неуловимы. Начальники постов должны искать пути от бухт к рекам. Пароходы пойдут на промер фарватеров лимана.

С военного совета все пошли в кузницу. По морозу доносился веселый перестук молотов, синий дымок метался по ветру из трубы.

— Но если англичане займут Камчатку, а затем совсем отберут ее? — спросил Бачманов.

Невельской остановился и взял Бачманова за пуговицу.

— С Камчаткой они ничего не сделают. В тайге и там будут наши отряды. Временно англичане могут занять порт. Но что же поделаешь? Москву сдавали, когда надо было! Так пусть англичане постоят в ковше и полюбуются на Авачинский вулкан и на тайгу, куда им не сунуться. А мы людей сбережем и приобретем бескровно огромный край для будущего… Займут Камчатку? За Камчаткой стоит Россия, и чтобы Петропавловск совсем отобрать, надо Россию победить, а это бабушка надвое сказала. Никто еще у нас не отбирал портов, и англичане не знают, куда суются.

Невельской отпустил пуговицу, вздохнул и осмотрелся вокруг, как бы впервые увидев все. Сияло солнце, сверкали снега. Тишина. Далеко за заливом, на Орловом мысу, слышны голоса. Там гиляки с казаком Андрианом Кузнецовым рыбу ловят.

Было уже поздно, когда быстрые шаги послышались по снегу. Кто-то шел к дому.

— Приехал гиляк из Императорской! — доложил Воронин, входя в комнату.

— Капитан, здорово! Я — Еткун! Узнаесь?

— Откуда ты? Здравствуй, брат Еткун.

Гиляк схватил Невельского за ворот и стал целовать.

— Да я ходил на охоту и был в Хади, видал Николая! Худо, ой худо! Там люди помирают. Ой, как помирают! Он писал тебе писку.

Еткун достал конверт из-за пазухи.

Невельской быстро разорвал конверт и поднес бумагу к свече.

«На вверенном мне посту все благополучно. Здоровых нет, — писал Бошняк. — Цинга свирепствует, пять человек уже умерло. Командир «Иртыша» при смерти. Я ожидал этого, иначе и быть не могло, потому что сюда, где приготовлено все для зимовки на десять человек, вдруг собралось семьдесят пять, и половина из них без ничего… Я, впрочем, удивляюсь, что смертность мала… люди, высаженные в пустыню и принужденные в морозы жить в сырых избах… Я очень сожалею, что Н. В. Буссэ, отправивший без продовольствия «Иртыш» в пустыню, не видит всех последствий своей эгоистической ошибки. Он задался какими-то политическими воззрениями, здесь неуместными и гибельными… Надежды на бога и на скорую помощь от вас…»

Утром снова собраны были на совет офицеры, когда к дому подкатили нарты.

— Разградский! — воскликнул Невельской.

Данила Григорьевич ехал с устья Хунгари через Николаевский пост. Не снимая дорожной одежды и лишь скинув доху, с шапкой в руках, он докладывал:

— Хунгари прекрасная река; по ней в самом деле путь вверх до хребта. Там перевал и путь по речке почти до Императорской гавани.

Данила Григорьевич нанял на устье гольдов, которые взялись доставить нарты с продовольствием в Императорскую и сейчас, наверное, уже там.

— Что с оленями? — спросил Невельской.

— Нашли на Кизи тунгуса с четырьмя оленями, который согласен идти в Императорскую, но отправить его туда из Мариинского поста нельзя, в горах рыхлый и глубокий снег, и тунгус говорит, что надо ждать марта месяца.

— А где Афоня?

— И он застрял.

Надо было срочно гнать оленей и спасать людей. Кто мог это сделать?

— Придется, Дмитрий Иванович, браться за дело вам, — сказал капитан, обращаясь к Орлову.

«Да, без меня, видно, и так не обойдется дело», — подумал Орлов, отлично представляя, какой крест придется ему нести.

«Иртыш» теперь выбывает из строя, — думал ночью Невельской. — Бошняк если и сможет весной пойти на юг занимать Самаргу, то только на «Николае». В июне я приду к нему на моем «Байкале». Его пришлет Завойко. Когда же явится вражеский флот, юг будет занят. Но если Бошняк заболеет? Кто его заменит? Надо мне самому ехать встречать Муравьева и объяснить все. На юг! Там — ключ ко всему краю!»

В голове теснились планы и долго не давали сна и покоя.

Глава вторая

СМОТР

Кому из сослуживцев придется побывать на этом месте тяжелых испытаний моей молодости — того прошу не забыть… почтить память моих несчастных товарищей-страдальцев[52].

Николай Бошняк

Чуть слышно завыли собаки в соседнем стойбище, что означало приближение рассвета, и Бошняк, словно по сигналу, проснулся и быстро поднялся с постели. Николай Константинович спал, как всегда, крепко. Видел он неприятный сон, опять снился недавно умерший помощник командира «Иртыша» Чудинов…

Бошняк вышел из офицерского домика. Было темно. Над сопками небо еще не побледнело. Далеко в стойбище у орочон собаки выли все громче. Николай Константинович пошел в барак. Там дотлевают головни в чувале. Матросы спят вповалку. Николай Константинович подкинул дров и растолкал Ивана Подобина, своего лучшего и верного помощника, одного из немногих, кто не болел.

— Все благополучно, ваше благородие! — ответил тот, вскакивая и протирая глаза.

…Бошняк пробрался в угол, где лежал умирающий Веткин, и наклонился к нему. Матрос еще хрипел. Вечером Бошняк исповедовал его и принял все распоряжения.

— Ваше благородие! Ваше благородие! — испуганно шептал Веткин. — Христом-богом…

— Я, Андрей Кузьмич! Ну вот видишь, дело на поправку пошло.

Матрос утих.

— Рядовой Веткин! — вдруг заговорил он. — Сорок седьмого флотского… Рядовой Веткин! Вашескородие, помилуйте, пощадите!

«Что ему представлялось? Смотр? Наказание? За двадцать лет службы привык к окрикам начальства и при первом требовании отвечал «есть!». Называет все время фамилию. Говорят, лет пятнадцать назад его сильно пороли. Не порка ли снится ему перед смертью? Даже в бреду все служба. Смотры… Рапортует… Безропотный, святой человек наш солдат. Товарищи мои родные и дорогие. Тысячу раз я скажу всем, что русский солдат — святой! — размышлял Бошняк. — Но, боже, какой ужас, какой ужас! Мне все время приходится видеть смерть, принимать последние распоряжения. За что все это?»

— Зябну… согреться бы… — жаловался другой матрос.

Бошняк взял топор, Подобин — лом, оба вышли из барака. Бошняку предстояло рубить дрова для камина. Все — и лейтенант Гаврилов, и боцман, и матросы — лежат и ждут смерти, и она не спеша берет их по очереди. Совершенно здоровых, кроме Бошняка и Подобина, не осталось.

Были еще двое крепких казаков, уроженцы Охотска: Беломестнов и Парфентьев. Те отправились на охоту в тайгу, чтобы добыть мяса. Но уж очень глубоки здесь снега.

Командир «Иртыша» Петр Федорович Гаврилов больной ходил стрелять ворон. Это было единственное «освежение» стола, как он выражался. Но Петру Федоровичу теперь плохо, он почти не встает, да и ворон нету, напуганные улетели. Финны с «Николая» ходили, но возвратились с пустыми руками.

Ни о каких исследованиях и поездках по краю, о которых мечтал Бошняк, и речи нет. У всех одна забота — остаться в живых. С тех пор как все слегли, Николай Константинович топил печи и один раз в неделю — бани, ездил на ключ за водой, варил обед. Подобин долбил мерзлую землю, копал могилы для умиравших товарищей.

— Зачем же сегодня могилу рыть? — спросил Бошняк.

— Я про запас… для себя, — полушутя ответил Подобин, взял лом на плечо и пошагал не торопясь, но, остановившись, сказал серьезно: — Пока погода позволяет.

С судна «Николай» пришли двое матросов ухаживать за больными, в числе которых были их товарищи, отправленные Клинковстремом на берег. Бошняк велел им идти рубить дрова.

Очертания сопок появились на востоке. Небо бледнело. На нем еще видны угасающие звезды. Сегодня редкий тихий день. Снега глубокие. Море замерзло мили на две от берега, но дальше все синее. Погода странная, температура то 30 по Реомюру, то поднимается чуть ли не до нуля.

Бухта скована крепким толстым льдом. Старики орочоны из стойбища говорят, что не помнят такой свирепой зимы. Их шаман сказал Бошняку, что духи тайги и моря не хотят, чтобы здесь жили русские.

Под берегом во льду темнеют два судна. Одно из них побольше — «Император Николай», компанейский корабль из Ситхи. Видно, как на нем дымит труба. Там в жилой палубе топят камин. Команда зимует на судне. Другое — казенный транспорт «Иртыш», из Камчатской флотилии. Вся команда его на берегу, в бараке, еле живая.

…Вот уж со всех сторон видны сопки, обступившие безмолвную, скованную льдом и заметенную снегом бухту, одну из пяти, составляющих великий залив Хади, названный теперь именем Николая. На гранитных обрывах стоят безмолвные леса. Левее поста, на мысу, четыре креста. Среди них черная фигура Подобина, то поднимающего, то опускающего лом.

Отсюда сотни верст до Петровского и Николаевского, которые в воображении Бошняка теперь представляются чуть ли не столичными городами.

Орлов поехал туда в октябре с известием о положении, в котором очутился вновь поставленный пост. И до сих пор неизвестно, добрался ли он. Знает ли все Невельской? Хочется, как Остапу, крикнуть; «Батько! Где ты? Слышишь ли ты?»[53] Тяжек путь сюда по бесконечным сопкам. Когда пришлют подмогу? Да жив ли Орлов?.. Если он добрался в Петровское, то, верно, не раньше середины января. Сейчас февраль на исходе, а ответа нет. Помощи просить, кроме как у Невельского, не у кого. С туземцев в маленьком стойбище взять нечего. Они сами голодны. Бошняк никогда ничего у них сам не просит и запрещает своим людям попрошайничать.

Бошняк наколол дров, затопил плиту, сварил похлебку и роздал больным лекарства. Стало совсем светло.

— Зябнем… Водки бы хоть чуточку, сразу бы пошли на поправку, — говорил матрос Сенцов.

Раскрасневшийся Подобин пришел с мыса, сел за похлебку. Первым в экспедиции умер Чудинов, молодой штурманский поручик с «Иртыша». За ним один за другим скончались три матроса.

— Пойдем, Подобин, на «Николая», — сказал Бошняк, когда матрос вымыл посуду. — Попросим…

Иван взял пустой мешок. Лейтенант с матросом отправились.

…В первых числах октября, когда корабль «Николай», оставив Невельского в Де-Кастри, пошел в Императорскую гавань, шкиперу Клинковстрему, человеку рослому, сильному и редко хворавшему, занеможилось. Болела грудь, и ныли суставы в плечах. Его помощники и команда тоже жаловались, что кости болят.

— Ревматизм в плечах — болезнь, приобретенная нами, видимо, вследствие свойств здешнего климата, — объяснял Клинковстрем.

В эту навигацию грузиться и выгружаться приходилось на открытых рейдах, в любую погоду. Но как быть теперь? Где зимовать? Желательно было бы Клинковстрему поменьше ответственности брать на себя.

Кашеваров приказал Клинковстрему: «По окончании плавания на Сахалин имеете остаться с вверенным вам кораблем там на зимовку и быть в зависимости от капитана первого ранга Невельского. Но ежели с наступлением зимы признаете вы невозможным остаться там по причине опасного положения корабля от неимения пристани для зимовки… или по болезням людей ваших, то, испросив от его высокоблагородия дозволения, отправиться вам на Сандвичевы острова».

«Легко сказать, на Сандвичевы! — думал Клинковстрем. — А что я буду там делать?»

Невельской много толковал с Клинковстремом о предстоящей зимовке и еще в Аниве отдал распоряжение зайти «Николаю» в Императорскую, высадить там Бошняка. А если туда «Иртыш» не придет, то остаться на зимовку. Но если «Иртыш» придет в Хади, то действовать «по своему усмотрению».

Итак, Клинковстрем пошел из Де-Кастри в Императорскую.

Наступила бурная осень. Противные ветры держали судно в море. 7 октября «Николай» в тумане вошел в Императорскую гавань. После обильных ливней со снегопадами и штормов люди совсем выбились из сил. «Иртыша» в гавани не было.

— Я решаю здесь зимовать, Николай Константинович! — объявил Клинковстрем.

Бухта нравилась ему. С какой радостью даже его бывалые люди смотрели на ее гладь, на заснеженные горы, на густые леса, чем-то напоминающие родные края.

Начальник поста Бошняк любит книги и шахматы, рядом с ним можно спокойно провести зиму. Здешний пост снабжен отлично, — значит, запасами с «Николая» делиться не придется, да и Николай Константинович никогда не попросит — очень порядочный человек.

Клинковстрем не прочь был оказать весною будущего года посильную помощь Сахалинской и Амурской экспедициям. Может быть, доставить Бошняка на юг, на устье Самарги, куда намеревался отправить его Невельской, а если потребуется, то и южнее? Только, конечно, говорить об этом сейчас еще не время.

— Почему бы не зимовать? — спросил капитан у Бошняка с выражением удовольствия на своем широком лице.

На судне — запасы водки, уксуса, продовольствия. Хватит на зиму и на весну, а может быть, и на лето. Матросы — финны, привыкшие к морозам. Некоторые из них охотники, и почти все рыбаки.

Клинковстрем объявил решение команде и приказал тянуться ближе к берегу, благо глубина позволяла. Положили три станковых якоря и стоп-анкер[54], завезли на берег концы и закрепили за деревья.

В ночь с 7 на 8 октября был сильный мороз. Гавань за мысами покрылась тонким слоем льда.

Клинковстрем гордился втайне тем, что его судно первое зимует в этой гавани. Предстояло превратить корабль в жилой дом. Он был лично знаком с известными английскими и американскими полярными исследователями и подробно расспрашивал их в свое время о том, как они зимовали.

Строить барак и свозить команду на берег Клинковстрем не собирался. На берегу лишь выкопали погреб и свезли туда порох. Бошняк приставил караул. Решили, что на всякий случай надо укрепиться. Один борт «Николая» разоружили, пушки поставили на берег. На острове, у входа в бухту, чтобы беда не застала врасплох, выкопали землянку и поселили караульных. Остров назвали Маячным.

Бошняк в своем бревенчатом домике устраивался на зиму с некоторым комфортом. Тут и печка, сложенная из наломанных у пристани камней, скрепленная глиной, и маленькая железная печурка. Казак Парфентьев сделал полку для книг, стол для занятий. Целыми днями топился камин, просушивая стены, сложенные из сырого леса.

Бошняк звал в компанию к себе Клинковстрема, но тому не хотелось покидать прекрасную капитанскую каюту.

— Все равно переберетесь, — говорил Бошняк. — Холодно ведь на судне, как ни топи!

— Ну посмотрим! — с улыбкой отвечал Клинковстрем.

По первому зимнему пути Бошняк намеревался отправиться в горы в новую экспедицию для обследования перевала через хребет, оттуда — в верховье речки Хунгари, с тем чтобы найти удобный путь из залива Хади на Амур. Двое местных орочон и казак Парфентьев будут сопровождать его. Все готово, и нарта с собаками куплена в деревне. С проводниками договорились. А летом Бошняк пойдет к югу, на Самаргу, а потом, может быть, найдет гавань — Палец… Бошняк мечтал найти эту таинственную бухту, куда, по рассказам туземцев, китайцы приходят из Маньчжурии ловить трепангов.

Невельской твердил, что управление краем должно быть на южном колене Амура, а главный порт — в южной бухте, которая не замерзает. Бошняк перезнакомился с орочонами в стойбище и часто расспрашивал их обо всем.

Но вот однажды утром с Маячного острова просигналили: «Идет судно». Часовой на посту принял сигнал и доложил своему начальнику.

Бошняк и Клинковстрем вышли из домика, где они играли в шахматы, и навели трубы. Из-за острова над низко лежащим на воде туманом показались паруса. Самого судна некоторое время не было видно. Но вскоре открылся трехмачтовый транспорт.

— Да это «Иртыш»! — воскликнул Бошняк.

Судно было какое-то странное. Ползло как черепаха. На нем делалось все очень медленно. Наступил полный штиль. На «Иртыше» отдали якорь. Судно стало у входа в бухту. «Иртыш» и прежде был известен как корабль «плохоход».

— Ну, слава богу, нашелся «Иртыш»! — сказал Бошняк.

Клинковстрем хмурился и даже, как показалось Николаю Константиновичу, озаботился.

— Поздние гости, — заметил он.

Офицеры отправились на шлюпке на судно.

— В нашем полку прибыло, — говорил довольный Бошняк. Но тут он вспомнил, что Геннадий Иванович разрешил Клинковстрему до 15 октября выход в море, если «Иртыш» останется в Хади. А ведь сегодня 11 октября. Николай Константинович знал, что казенные суда Камчатской флотилии снабжаются очень скупо, лишь по день возвращения в Петропавловск. Им всего дают в обрез, так как на Камчатке никогда не хватает продовольствия.

Поднялись на борт. Офицеров встретил командир «Иртыша» Петр Федорович Гаврилов, молодой человек с болезненно желтым лицом. Взор его блестел, но без оживления. Тут же Дмитрий Иванович Орлов с седой бородой и с выдавшимися скулами.

«Что они как из госпиталя?» — подумал Бошняк.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » ... »»