Война за океан Задорнов Николай
— Как ты можешь рассуждать! У них свои адмиралы! А ты, Маркешка, хлебай щи, а то тебе не останется. Тут, брат, проголодались.
Вечером Завойко пришел на «Аврору». После боя он весь день возился с починкой батарей и с людьми. Хоронил мертвых, убирал раненых, насмотрелся на переломанные и перебитые кости, на тела, разорванные в клочья, на кровь, и у него было такое ощущение, что он сам ранен.
Изылметьев встретил его, как всегда, спокойно и любезно.
— Так как же вы обедали, Иван Николаевич? — спросил Завойко, зная, что это главный вопрос для Изылметьева.
— Да ваша Харитина обед мне принесла сюда, — ответил старый капитан, вытирая платком лысину.
— Моя Харитина, так это же не кухарка, а камчатская Жанна д'Арк и героиня! Я был поражен, когда она носила обед под самыми страшными залпами. Я уж всюду объявил на всех батареях людям, что даже женщина не боялась огня, выполнила свой долг, накормив офицеров.
Они спустились в капитанскую каюту. Завойко снял фуражку и устало сел.
— Боже мой! — сказал он, впервые чувствуя себя за этот мучительный день не губернатором, а простым, измученным человеком. Сейчас ему хотелось пожаловаться от души. Как, бывало, жаловался жене. — Иван Николаевич, я вам исповедуюсь, потому что вся моя надежда на «Аврору».
Изылметьев был вполне спокоен. Он весь день простоял на своем фрегате. По натуре он был спокойнее, чем Василий Степанович. Крепок как скала, и даже в тот момент, когда все увидели надвигающуюся смерть, он, разряжая общее напряжение, напомнил о том, что за участие в битве всем будет по Георгиевскому кресту.
Но сейчас, когда Завойко пришел к нему и стал жаловаться, что дело плохо, Изылметьев тяжело вздохнул. Он сказал, что велел закопать все: документы, коды, денежный ящик. Церковные драгоценности — на груди у иеромонаха. А в случае если враг ворвется, Изылметьев взорвет «Аврору» и уйдет с матросами в сопки.
— У меня все готово к взрыву.
Пушки с «Авроры» — на батареях. Командиры почти всех батарей — аврорские артиллерийские офицеры. Пояс укреплений чуть не наполовину состоит из офицеров и матросов «Авроры». Аврорцы во главе стрелковых партий, они же в пожарном отряде, в ожидании, что враг зажжет город. Изылметьев держит у бочек шесть-семь человек. Аврорцы исправляют разгромленные батареи.
Что было бы, если бы не пришла «Аврора»? Ведь это случайность, что она здесь. И тут досада разбирает Изылметьева на всех, кто придушил этот Камчатский порт как главный центр России на Тихом океане. «Рано еще так решать!»
Но в то же время Изылметьев теперь понимал, что, не будь Завойко, погибла бы и «Аврора», и вся ее команда. Никто не мог возглавить так оборону, как Завойко. Для гарнизона он — отец. Изылметьев знал, что Завойко любят, верят ему. «Аврора» и эта гряда сопок, отделяющая город и внутреннюю бухту от губы, — вот их надежда. И люди!
— Но есть у нас люди ненужные и чужие в городе, — говорил Завойко.
— На кого же вы думаете?
— Да на иностранцев. И не только на наших постоянных. Вот стоит бриг «Нобль» и «Магдалина».
— Разве им приятно то, что происходит?
— Да, им страшно, но они уж не верят, что у нас хватит сил отбить англичан и французов. А не видели американцы, как вы закапывали казенное имущество и секретные бумаги?
— Нет, ночью было.
— Я уж приказал всем жителям не выходить из домов, пока не смеркнется. Я больше всего опасаюсь подвоха. Вот представьте, Иван Николаевич, что мы с вами будем делать, если кто-нибудь из иностранцев подошлет на батарею человека с приказанием, будто бы от меня, оставить батарею? Или — вернуть стрелков… Так я сегодня же объявил всем, чтобы мой приказ слушать через Губарева или Литке[106] или если я передам собственную записку с нарочным. Были бы все свои в городе — было бы все проще. Американцы ведь грамотные по-русски. Вот сегодня я узнал, что двое бродяг, которые тут жили у них, выброшенные с китобоя, оказывается, в Тарье рубят дрова. Это безобразие! Кто им позволил идти в Тарью и лес рубить?.. Знаете вы, что масса негодяев на всем свете объявляет себя американцами, принимает их подданство, чтобы наживаться самыми бесстыдными способами. Да и в самой Америке нет недостатка в негодяях… Я уж так взволнован, что всех подозреваю…
Так Завойко жаловался Изылметьеву, а тот кое в чем пожаловался ему. Излив душу, оба стали успокаиваться. Генерал и капитан перешли в салон, где уже собрались офицеры с «Авроры».
— Вы мне не говорите, господа, я сам видел, а вы не видели и вы не можете говорить! — горячо объяснял им Завойко. — Да, я сам видел: не менее чем сто пятьдесят человек убитых у одних французов! Враг разбит сегодня! И я уже благодарил солдат. Там есть такие, что сразу положили по пять французов и англичан в бою у Красного Яра. Ведь это присланы сибирские войска, а они природные охотники и страха не знают. А больше всех, господа, отличились матросы с «Авроры». И надо помнить, господа, что англичане и французы в тайге сражаться не могут, а меткостью боя и готовностью ударить в штыки мы всегда их превосходили.
«А каналья Михайло Федоров два ведра утопил, и Малафей Суриков утопил одно. На них не напасешься… Где я тут возьму новые ведра? — вспоминал Изылметьев подробности сражения. — Надо бы их наказать, но вели себя героями, нельзя. Они под ядрами и бомбами бегали по палубе и заливали из этих брезентовых ведер огонь и просто на палубу лили, так как все раскалилось. «Аврора» выстрелила сто двадцать четыре раза… А враг, оказывается, бил по первой батарее двухпудовыми ядрами».
Догадливый мичман Фесун, видя, что генерал похвалил сибирских стрелков, заметил, что позавчера выстрелом второго орудия с Сигнальной батареи разбита корма адмиральского фрегата у англичан.
— А это не фантазия Гаврилова? — спросил Завойко.
Фесун подумал, что сделал, может быть, неудачное замечание, однако в глубине души остался при своем и хотел бы убедить дядюшку.
Было уже поздно, когда Завойко вызвал канонира с разбитой Сигнальной батареи.
Маркешка явился на «Аврору». Его расспросили, как он стрелял.
— Ты попал в адмиральский фрегат?
— Однако не знаю… Вам лучше знать, ваше превосходительство.
— Этого не может быть! — заявил поручик Губарев. — Это стрелял Александр Петрович.
Маркешка уклончиво ответил, что, пожалуй, и в самом деле не он попал. Однако он хорошо помнил, что в это время никто, кроме него, не стрелял.
Глава шестая
АДМИРАЛ И ОФИЦЕРЫ
Квартирмейстер Усов, немолодой человек, заведовал в Тарье обжигом кирпичей. Он мастер на все руки и влиятельная персона в Петропавловске в солдатских кругах. Маленький, с моложавым лицом, кареглазый.
Пленных заставляли работать, и кормили их так же, как своих матросов. Усов сегодня шил паруса, в то время как наверху гремели пушки. Он многое замечал, видел, что привезли мертвых и раненых. Видно, наши дали им как следует.
— Ну как, русский? — спрашивали его французские матросы.
Подошел переводчик-поляк.
— Спрашивают тебя, видел ли ты когда-нибудь прежде французов? — спросил поляк.
— Как же! — отвечал Усов. Он полукамчадал, быстрый, живой, ловкий и очень любознательный. — На Камчатке французы раньше бывали.
— Когда это было? — заинтересовались матросы.
— Да вот в тот год… Сколько же это? Вроде года четыре, как спасли мы судно французское.
— А ты спасал? — спросил переводчик.
— Как же! И я!
— Он говорит, что четыре года тому назад был в команде русского судна, которое спасло французский корабль.
Матросы сразу сбились тесней.
— Ты спасал французское судно? — удивились французы.
— Когда же это было?
— Говорит, что пять лет назад!
— Когда?
Поляк разгладил усы и приосанился.
— Ну? Ну?
— Когда на Камчатку… Хм… приезжала знаменитая французская… Хм… черт возьми…
— Да ну не тяни, пан!
— Знаменитая французская артистка[107]…Он не помнит имени.
— Она пела?
— Нет, она играла… И пела тоже? — спросил он у Усова.
— Ах вот, она играла! Видимо, скрипачка… Как она играла?.. Ах, не так, а вот так! Так он сам слыхал, она и на корабле играла. Она вот так играла? А! Значит, виолончелистка!
— Кто бы это мог быть, ребята? Какое судно?
— Мало ли какие чудеса бывают на свете! Похоже на вранье: виолончелистка на китобойном судне!
— Не-ет, он говорит, что она приезжала с русским губернатором и с его женой, тоже француженкой.
— Я знаю китобоя, который тут погиб, — вмешался один из матросов. — Ребята, на «Облигадо» есть парень из той команды.
— Кто бы могла быть эта знаменитая артистка?
— Да! Она с губернатором приезжала, и говорит, что все ходили ее послушать и он слушал и что в тот год…
— Если бы англичане нас не подвели, мы сегодня бы взяли Петропавловск, — проходя, говорил молодой лейтенант старшему офицеру.
— Да, но где-то в этих водах у русских ходит эскадра с пароходом! Нельзя действовать опрометчиво, — видимо стараясь оправдать адмирала, сказал старший офицер.
Они остановились и поинтересовались, о чем люди беседуют со вчерашними пленниками. Матросы поговорили о русском, а потом стали жаловаться на сегодняшнюю неудачу.
Старший французский офицер поднялся после беседы наверх и поспешил передать адмиралу, что матросы винят в сегодняшней неудаче союзников — англичан. Он знал, что адмиралу это понравится.
Адмирал Де-Пуант всегда утверждал, что надо прислушиваться к мнению матросов. На этот раз команда говорила именно то, что и адмирал думал. Может быть, только немного преувеличивают матросы. Но виноват покойный Прайс! Диспозиция была ложно составлена. Теперь надо уходить. В неудаче виноват он.
Тем временем в другом месте жилой палубы толпа окружила жену Усова с двумя ее детьми. Французы предлагали детям кусочки сахара, брали их на руки. Молодой француз подхватил на руки двухлетнего ребенка и делал вид, что танцует с ним вальс. Все рады детям, некоторые наперебой стараются услужить матери.
Пелагея Усова — плотная и смуглая женщина, просто, но опрятно одетая, в чистом платке. Она уже несколько освоилась на французском фрегате. Тут все любезны и смотрят на нее с интересом. Даже офицеры, торжественно и величаво прохаживающиеся с деловым видом по жилой палубе, всегда ласково кивнут ей, иногда дадут сладкое детям, заигрывают с ними.
Такие славные, веселые, оказывается, эти французы. Ребятишкам такие рожи забавные делают. Ребята тоже привыкли, идут к ним на руки. Но Пелагея все время помнит, что она не в гостях и что муж-то в плену.
Поэтому Пелагея сдержанна и не очень отзывается на любезности окружающих, хотя временами так ее рассмешат, так позабавят, что и она в душе улыбнется и извинит себя тем, что матросы-то ведь что у нас, что у них — подневольные. Что им велят, то и делают. И какие есть забавные люди на свете!
Еще вчера, когда взяли в плен, Пьер пришел из камбуза, принес кашу для ребятишек. Сразу человек десять матросов уселись и смотрели с удовольствием, как ребята уплетают за обе щеки.
На этот раз военный совет собрался на французском фрегате. Усталые, но возбужденные и недовольные офицеры явились с намерением решительно заявить свое мнение. По тому, как поднимались по трапу, как поглядывали любезно, но остро, встречаясь друг с другом, можно было догадаться, что сегодня быть буре. Англичане недовольны французами, а те — англичанами, капитаны кораблей недовольны друг другом, офицеры — матросами, а матросы — офицерами и опять-таки адмиралом.
Никольсен, капитан английского фрегата «Пик», прошел твердым шагом. Он намерен потребовать, чтобы принят был его план, хочет объяснить всю ничтожность распоряжений французского командования. Адмирал не способен руководить. Бой показал это! Да, Никольсен постарался, чтобы это было видно всем. Он обратился за приказанием. И адмирал в нужный момент растерялся. Настало время объявить об этом и взять все в свои руки.
Но атаку неожиданно начал сам старый Де-Пуант. Никто не ожидал, что этот любезный старичок так строг и властен. Оказывается, он знал, что делал.
— Почему вы, — сказал он Никольсену, — располагая абсолютным превосходством в артиллерии и стерев Шахову батарею с лица земли, остановились?
Эскадрой командует Де-Пуант. На английской эскадре теперь старший Никольсен. Вопрос, обращенный к нему, — это вопрос ко всем англичанам.
— Уничтожив батарею, надо было высадить десант и немедленно занимать мыс. Почему этого не было? А фрегату следовало идти на сближение с «Авророй». Вы видели, что мы в жарком бою уничтожили кладбищенскую батарею. Надо было сжимать тиски. Фрегаты «Пик» и «Президент» великолепно вооружены и могли вступить с «Авророй» в поединок и решить дело.
Но этого-то и не хотел Никольсен. Вступить в поединок с «Авророй»! Она в своем порту! А можно ли рисковать фрегатом в тысячах миль от порта, где можно исправить повреждения? А время осеннее. Вот-вот начнутся штормы. К тому же эскадра Путятина где-то за спиной.
— Вы заслужили наше преклонение перед доблестью славного «Пика», — продолжал адмирал. — Но не забывайте, что против всех орудий вашего фрегата была пятипушечная батарея, а вы, уничтожив ее, успокоились и остановились, не воспользовавшись плодом своей победы!
Так твердо и категорически говорил Де-Пуант — новый командующий эскадрой, сменивший Прайса, который вчера утром, при начале им же самим назначенного штурма, застрелился у себя на «Президенте».
— С таким же успехом два фрегата под командованием вашего превосходительства, уничтожив кладбищенскую батарею, могли вступить в единоборство с «Авророй», — очень резко ответил Никольсен. Он был крайне раздражен и не желал этого скрывать. — Полагаю, что мы должны были действовать вместе, не могу принять мнения вашего превосходительства и вижу главную причину неуспеха в нераспорядительности высшего командования! Был упущен момент, когда победа была близка, из-за этого понесены потери, суда повреждены.
Де-Пуант, блестя черными глазами, спокойно слушает. Теперь командует он, его, а не гордого Прайса, который, как видно, все это предвидел и поэтому пустил себе пулю в грудь, обвинят во всем, что бы ни произошло, хотя тысячу раз виноват мертвый Прайс, гроб которого завтра со всеми почестями будут опускать в могилу в одной из дальних бухт. Не хоронить бы его с почетом, не допускать до самоубийства, а судить и расстрелять надо при всех экипажах, на палубе! Из-за этого гордеца и труса приходится все расхлебывать… Почему застрелился Прайс — из англичан никто толком не знает. Скрывают подробности.
Де-Пуант внимательно слушает возражения Никольсена. Но он еще будет властно командовать. Поэтому он терпеливо выжидает, когда в лицо друг другу будут брошены все обвинения, когда, доходя до грубостей, офицеры и капитаны выскажут все упреки друг другу и адмиралу.
Дело дошло до криков, до хвастовства, до упоминания о том, что никому не дозволено оскорблять…
Особенно усердствовали капитаны французских малых кораблей «Эвридика» и «Облигадо».
Вчера утром, когда сражение еще только началось и одна русская бомба попала в пароход, а другая разорвалась на корме адмиральского фрегата, Прайс своим тяжелым торжественным шагом отправился к себе в каюту. Он еще в юности отличался необыкновенной смелостью и достоинством, этот тяжелый, но подвижный человек, с сильными, крепкими руками и с сильным характером. Он видел, что его считают трусом.
Гордый Прайс больше не желал жить. Он понимал, что русские будут отважно защищать Камчатку. Он не верил в победу. Он видел очень многие ошибки, которые припишутся и уже приписываются ему.
Прайс спокойно вынул пистолет и выстрелил…
Никольсен был возмущен до глубины души.
— Это удар по духу, по дисциплине! Еще одна, последняя подлость Прайса! Нож в спину! Так оскорбить нас всех…
Тело Прайса на «Президенте» ожидает погребения. Фрегат с мертвым адмиралом подходил сегодня к берегу и сражался.
Де-Пуант знает больше, чем кто-либо, о смерти Прайса. Его тоже немедленно вызвали на «Президент». Умирая, Прайс сказал ему, что берет всю вину за все ошибки на себя, что надо избежать кровопролития и эскадрам уйти отсюда в Сан-Франциско.
Но вчера же Де-Пуант торжественно объявил капитанам, что диспозиция, принятая Прайсом, будет исполнена на другой день в точности. Ничто не изменяется! Отступления быть не может. «Чтобы отступать, надо и мне стреляться! Самоубийство Прайса, очень милого и деликатного человека, к сожалению, никого не спасает!»
Иное дело — сегодня! Бой был, жертвы есть, враг лишь частично разгромлен. Трусость англичан очевидна. Теперь можно уходить отсюда и прекратить бессмысленный и безнадежный штурм. Де-Пуант совершенно откровенно и твердо объяснил все ужасные ошибки. Пользуясь положением, он мог сделать это без всяких обиняков.
Он еще раз сказал Никольсену, что был поражен его бездеятельностью.
— А я был поражен полной бездеятельностью командования, — ответил Никольсен. — Я жаждал приказания, когда мои матросы, разгромившие батарею, рвались в бой.
Лицо Де-Пуанта выразило любезное удивление.
— Когда сражаются равные и достойные союзники, один флаг не приказывает другому, — с видом мягкости ответил Де-Пуант. — Это дело чести, господа!
«Или уловка, на которую идут, чтобы подвести союзников, или хуже — трусость, — думал Де-Пуант. — Но как объяснить это? Англичанин делает вид, что не понимает таких простых вещей».
Никольсен поднялся и сказал пылкую речь о том, что Петропавловск должен быть взят во что бы то ни стало. Его горячо поддержали капитаны французских судов «Эвридика» и «Облигадо». Против французского адмирала составлялась сильная оппозиция с участием французских капитанов. Они требовали немедленного десанта и вызывались со своими экипажами идти на штурм города. Поддерживая Никольсена, они в то же время желали подать пример англичанам, как надо воевать.
Атмосфера накалялась.
«Благодаря англичанам кампания проиграна», — так мог бы сказать Де-Пуант, если бы тут были одни французы. Но англичане и так все поняли. Они не так хорошо острят, как французы, язык у них подвешен хуже, но отлично понимают остроты и намеки.
Английский адмирал, конечно, кругом виноват, хотя его можно понять. Главная его вина в том, что он упустил время. Он сделал это не из трусости, конечно. Теперь англичане готовы оправдывать Прайса: он ждал подхода судов, желая увеличить свою эскадру и усилить количество ее артиллерийских орудий. Поэтому стояли на Нукагиве и на Гавайских островах. Прайс слыхал много версий, как Камчатка укреплена.
Так Прайс ждал подкреплений. Получив их, он пошел на Камчатку, не будучи уверен, что этот порт может быть укреплен так основательно. Хилль, посланный сюда пять лет назад, представил доклад о том, что здесь пусто.
Но сейчас и английские офицеры и французские, виня друг друга, одинаково желали битв и победы. Никольсен утверждал, что можно зажечь город зажигательными бомбами из гаубиц, бить через горы, а потом высадить десант.
Де-Пуант твердо стоял на своем: поход неудачен, и нечего губить людей. Все свалено на англичан, так как вина их. Он твердо объявил, что решает идти с эскадрой в Сан-Франциско, сразу как будут исправлены повреждения.
Снова вспыхнули споры, но адмирал был непреклонен. Одни не думали ни о чем, кроме чувства чести — надо смыть пятно! У других предстоящая битва связана с надеждой на получение наград.
И Де-Пуант, и возражавшие ему капитаны кораблей энергично ссылались на матросов, чье мнение, как оказывается, совершенно совпадало с их мнением. Если послушать их, то матросы обеих эскадр желали драться. И англичане заявляли, что позор надо смыть. Теперь французские офицеры были возмущены своим адмиралом еще сильнее англичан.
Никольсен был в бешенстве. «Это пятно! Это позор, небывалое событие в английском флоте! О нем разнесут повсюду. Французам безразлично, они привыкли получать пощечины, у них революции, сумятицы. Но в Англии этого не прощают. С нашим адмиралтейством шутки плохи. У нас не французские понятия. Флот — это лучшее, что есть у каждого англичанина, его святыня».
Никольсен озаботился: неужели будут упущены выгоды положения, в котором он очутился после смерти Прайса? Он действительно пустился на хитрость, выжидал, что будут делать французы после взятия кладбищенской. Он полагал, что они должны идти вперед и оттянуть на себя лучшую часть русских сил, и тогда — вперед, англичане! А они не захотели таскать каштаны из огня для союзников и показали врагу спину… Никольсен теперь понимает, что надо союзников приободрить. В самом деле нужен десант на Шахову батарею, чтобы овладеть горой, а судам идти на сближение с «Авророй». Черт возьми, это риск, а Де-Пуант не взял на себя ответственности, прекрасно понимая, что русские не сдадутся, что придется драться. Рисковать кораблями опасно, а чинить их негде. Вот он и болтает о том, что там, где сражаются два флага, один не приказывает другому. Теперь Никольсен в ужасно неудобном положении. Прайс мертв, но ему и мертвому не простят, не простят и Никольсену, а Де-Пуант постарается все изобразить в желательном ему свете. И теперь надо идти в Сан-Франциско и нести ответственность за чужие грехи.
«Нет, еще мы не ушли, — сказал себе Никольсен. — Еще посмотрим!» Он решил поднять всех капитанов английских и главным образом французских судов, которые сегодня так недовольны своим адмиралом. «Так просто не отступают, есть средства и силы у эскадр, и наш боевой порыв не развеялся». Все существо честолюбивого капитана поднялось против решения адмирала.
Никольсен полагал, что надо найти «языков», заставить пленных говорить, нечего с ними церемониться. А французы посадили их на свой фрегат и за ними ухаживают.
…Вечером на фрегате у Никольсена побывали все капитаны. Все выражали полное сочувствие тому, что Никольсен говорил на совете. Казалось, и англичане, и французы никогда не были так единодушны и объединены. Все полагали, что отступать нельзя. Никольсен почувствовал, что он тут должен сделать как бы маленькую революцию, довести дело со всеми офицерами эскадры до победного конца. Капитаны и офицеры опытны, храбры, не раз отлично показали себя в колониях, в Индии, в Индокитае, на южных островах, на Мадагаскаре, в Вест-Индии. Старик должен уступить — решил Никольсен.
На завтра назначены похороны Прайса. Одновременно на судах начнутся ремонтные работы. Никольсен решил, что после похорон Прайса он потребует военного совета. Французские капитаны обещают поддержать.
Весь вечер он обсуждал со своими офицерами план атаки Петропавловска. Новый план штурма составлялся пока втайне от командующего. Это был настоящий заговор, молодые силы не мирились с пассивной политикой старых адмиралов, которых правительства отправляют на Тихий океан, видимо, как в ссылку. Но капитан Никольсен и его товарищи далеко не чувствовали себя в ссылке. Он знал, сколь важна торговля в этих морях.
Де-Пуант хитер, осторожен, коварен, он задумал дьявольский план и хочет улизнуть, свалить все на англичан. Подчинить себе эту старую лису не так легко. Но можно! Нужно только действовать, но не устаревшими способами, а современными.
Утром Никольсен поднялся на палубу, как всегда, чисто выбритый, свежий. Он поехал на «Президент». Там взвод морской пехоты в белых гетрах выстроен на палубе. Тут же трубачи. Торжественная тишина. Приспущены флаги. Все тихи и скорбны. Откуда-то снизу доносятся траурные звуки фисгармонии.
…Шлюпка с гробом адмирала и баркасы с гробами убитых в бою матросов и солдат морской пехоты пошли к Тарьинской губе. Еще рано утром Никольсен послал туда шлюпку с вооруженным десантом. Ведь позавчера из Тарьи пришла шлюпка и плот с русскими. Чего доброго, несмотря на уверения пленных, там может оказаться засада. Десантом командует опытный моряк, служивший в Гонконге на судах китайской эскадры, немолодой лейтенант Вуд. Он должен высадиться в Тарье, осмотреть окрестности, поставить караулы, прежде чем прибудет гроб, эскорт, пастор и начнутся похороны.
Глава седьмая
В ТАРЬИНСКОЙ ГУБЕ
Тарья — тихое место. В воде тут множество крабов, каких-то морских чудищ, разная живность. На берегу бухты — леса из кривой каменной березы. Тут обычно заготовляют дрова для торговых и китобойных судов. Завойко не позволяет рубить лес вблизи города и гонит всех в Тарью. Тут же нашли хорошую глину и устроили небольшой кирпичный завод, где готовят кирпич для печей.
Бухта закрыта от ветров горами. Поверхность ее была зеркальной, когда на рассвете вошел баркас с двадцатью английскими матросами.
Лейтенант Вуд вдруг заметил, что из маленькой избушки, неподалеку от берега, выбежали два человека. Матросы немедленно высадились и пустились за ними. Вскоре беглецы были пойманы.
Через два часа, когда подошли баркасы с гробами, пленных подвели к капитану Никольсену.
— Это русские? — спросил он.
— Никак нет, сэр, это два американца! Но они жители Петропавловска!
— Ах, вот как! — удивился Никольсен. Известие было приятным. Еще вчера и позавчера Никольсен требовал от Де-Пуанта, чтобы у русских пленных были получены сведения о том, как удобнее подойти к Петропавловску, где высаживать десант, где скрываются резервы и где у них батареи. Никольсен требовал добиться, чтобы у пленных развязались языки. Де-Пуант категорически не соглашался. Переводчик к тому же уверял, что эти пленные так давно из города, что даже не знали, что началась война, и поэтому совершенно не представляют того, что в Петропавловске.
Американцы присутствовали на церемонии, когда опускали гроб и гремели залпы.
Похороны окончились. Никольсен вошел в избушку, где еще недавно жили рабочие кирпичного завода, взятые позавчера в плен. Привели американцев.
— Почему вы очутились здесь? — строго спросил их капитан.
— Мы заготовляли дрова для судна.
— Какое судно?
— «Нобль».
— Откуда пришло? Зачем пришло судно? Какой груз? — посыпались вопросы.
Американцы видели, что капитан строг. Тарья — место глухое, и капитан предупредил, что за малейшую ложь здесь же вздернет на виселицу. Да, тут, в Тарье, будешь раскачиваться!
— Давно ли вы в Петропавловске?
— Мы жили там с прошлого года.
— Очень хорошо! Будете нам нужны.
— Чем сможем служить — постараемся! — ответил пожилой рослый и худой американец.
Никольсен взглянул подобрей.
— Что у русских в городе? Вот карта. Покажите дороги, ведущие с берега в город.
К избушке подошла группа офицеров во главе с адмиралом Де-Пуантом. Они задержались у могилы Прайса, в то время как для Никольсена похороны закончились и он раздобывал тут важные сведения.
— Ваше превосходительство! Мои люди задержали двух американских матросов, которые в прошлом году бежали со своего судна и жили в Петропавловске. Вот они. Согласны помочь, утверждают, ваше превосходительство, что есть еще обходная дорога, по которой мы можем ворваться прямо в город.
— Прекрасно! — ласково улыбаясь, сказал Де-Пуант. Ему приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Сегодня и он провел бессонную ночь, чувствуя, как опасно идти наперекор общему мнению.
Де-Пуант посмотрел на часы. По-здешнему — семь утра.
— Так ты говоришь, что есть дорога? — спросил французский адмирал.
— О нет, нет, тут не такое место. Это не Китай и не Индия, — ответил молодой американец. — Тут никаких дорог никуда нет. Есть какая-то ферма, кажется у губернатора, так и туда ездят на лодках.
— Есть дорога к озеру от берега и оттуда в город, совсем недалеко, на полмили, — утверждал пожилой американец.
— А правда, что меха еще не вывезены из Петропавловска? — спросил капитан «Эвридики».
— Да, все здесь, — ответил пожилой.
— И много?
— Огромное богатство, ваше превосходительство, полные амбары черных соболей.
— Так ты говоришь, что есть ферма у губернатора? Что же там?
— Коровы…
Американец сказал Никольсену:
— Я могу провести вас обходной дорогой в город через озеро. Но просил бы о вознаграждении.
— Деньги?
— Да.
Когда над гробом Прайса был насыпан могильный холм, адмирал отошел к берегу и закурил сигару, любуясь тремя вулканами на другой стороне губы. Отсюда они видны очень хорошо. Природа прекрасна… Прайс похоронен, бой окончился, два русских батальона разгромлены, и эскадра спокойно может уплыть, пока нет штормов.
Де-Пуант ласково обратился к Гикелю, своему молодому любимцу, старшему лейтенанту с «Облигадо», который на похоронах заменял своего якобы больного капитана, оставшегося на борту корабля:
— Почему вы так угрюмы сегодня, мой друг?
— На это есть глубокая и горькая причина, мой адмирал, — ответил Гикель. — Матросы рвутся в бой. Если мы уйдем отсюда, не уничтожив эту подлую ловушку, расставленную русскими, мне стыдно будет явиться на родину. Матросы воинственны, это настоящие французы.
Гикель вчера совещался с товарищами, и они решили, что он должен отправляться вместо капитана на похороны Прайса и, пользуясь расположением адмирала, сказать ему все прямо.
— Я не один такого мнения. Теперь, когда американцы показывают, что есть дорога, я полагаю, что падение Петропавловска зависит только от нас.
Адмирал неприятно поражен. Он заметил: все окружающие слушали Гикеля с явным сочувствием, их лица прояснились.
В избушке Никольсен, не стесняясь присутствия адмирала, на ходу продолжал допрос в нужном ему духе.
— Какая дорога, вы говорите, дает возможность нам обойти врага и ворваться в город там, где он нас не ждет? Чертите, — велел Никольсен.
Американец стал объяснять.
— Есть тут укрепления? — спросил Никольсен, показывая на карту.
— Нет, кроме четырех пушек на берегу под горой.
— Их можно сбить?
— Да, стрельбой в упор по прислуге.
— Откуда ты это все знаешь? Ты служил в каком-нибудь флоте?
— Нет… — уклончиво ответил пожилой американец и ухмыльнулся. — Только слыхал, как служили другие.
«Видимо, дезертир, заработать хочет», — подумал адмирал, чувствуя тут себя чуть ли не посторонним. Говорилось все для Де-Пуанта. Никольсен давал ему бой. Стыдно сейчас старому адмиралу. Он чувствовал, что все эти офицеры рвутся в бой и видят в нем помеху. Но Де-Пуант умел владеть собой. Он сам стал расспрашивать американца. Потом он приказал:
— Отправьте их ко мне на фрегат.
Де-Пуант поблагодарил Никольсена. Все оживились. Кажется, успех…
Прибыв на фрегат, Де-Пуант потребовал к себе капитанов на военный совет.
Он объявил, что обстоятельства переменились и, как только на судах все будет исправлено, начнется новый штурм Петропавловска.
«Но ничего хорошего быть не может, — думал адмирал. Его задели за живое, и он решился. Он тоже солдат и готов умереть. — Жалкие мальчишки, не хочется им носить головы на плечах. Но теперь я буду строг с ними, больше никаких церемоний».
Никольсен очень рад. Он только этого и желал.
Он предложил свой план.
Утром Де-Пуант приказал привести к себе русскую женщину.
— Я отпускаю тебя с детьми на берег, — заявил он.
— Батюшка милостивый! — кинулась Пелагея адмиралу в ноги.
Де-Пуант смотрел, как она кланяется, велел поднять ее, еще раз сказал, что отпускает вместе с детьми. Но она не уходила.
Переводчик снова объяснил ей все. Она тупо смотрела на адмирала. А адмирал как-то выжидающе смотрел на нее.
— Ну что же тебе еще? — спросил он.
— А мужа-то? — сказала Пелагея.
— А муж, как пленный, останется у нас.
— Аи, да что же это! — закричала женщина. — Да я одна не пойду, отца у детей отнимаете.
Она заголосила, слезы лились из ее глаз.
— Ну что тебе твой муж?.. Ну, успокойся, кончится война, и он вернется, — улыбаясь говорил адмирал.
Но Пелагея не хотела слушать. Де-Пуант приказал привести Усова.
— Я еще вчера решил освободить твою семью, — сказал адмирал, когда ввели матроса. — И вот она свободна.
— Премного благодарен, ваше превосходительство.
Читать бесплатно другие книги:
