Напряжение. Коронный разряд Ильин Владимир

Я же подошел к шкафу и одним движением снял завязку из скотча с ручек. Затем мягко потянул дверцу на себя и заглянул внутрь.

— Игорь, да ты похудел! — обрадованно посмотрел я на смущенное бледно-розовое лицо друга, поправлявшего длинные волосы и выбившийся из-под клетчатого жакета ворот рубашки.

Мимо с видом ледяного спокойствия проследовала на выход секретарь. Потому что нет ничего хуже для карьеры, чем видеть непосредственного босса в глупом виде.

— О, Максим! А я тут, знаешь ли… — лихорадочно обвел взглядом Игорь невеликое пространство шкафа.

— Сидишь? — подсказал я.

— Ага! — кивнул он и робко улыбнулся.

— Так ты поудобнее присаживайся, — подавая пример, я потянул из-за спины свое кресло и пододвинул ближе.

Игорь аккуратно поставил ноги на пол и украдкой посмотрел в сторону двери.

— Сидеть! — положил я ему руку на плечо.

Рядом, проскрипев креслом, разместился Артем — на всякий случай перекрывая путь для побега.

— Добрый день, — вежливо поздоровался он.

Но Игорь отчего-то испуганно отшатнулся.

— Я знал, что этот день когда-нибудь настанет, — потерянно прошептал Догорукий, переведя взгляд на меня.

— Виноват, давно надо было к тебе заехать, — улыбнулся я. — За пять лет не нашел время тебя увидеть лично. Ты уж извини, пожалуйста.

— «И-извини»?.. — из-под маски его отчаяния пробилось удивление.

— Плохой из меня друг, — виновато отвел я взгляд. — Одни подарки и открытки на день рождения, и то через третьи руки, а сам так и не выбрался к тебе ни разу. Хотел — честно, хотел! Только тебя всякий раз не было на месте, когда я мимо проезжал. Но и пост у тебя немаленький, все в трудах, заботах.

— Ну да… — пришел его черед отводить взгляд.

— Вот и у меня хлопот немало, — вздохнул я. — Тем не менее моей вины это не отменяет.

— Да ладно, что ты!.. — горячо и сбивчиво начал было Игорь, но я его прервал.

— Но, пожалуй, я знаю, чем можно загладить вину! — с торжеством, в котором чувствовалось то приятное лукавство, когда точно знаешь, что подарок придется по вкусу, произнес я. — Вера, торт! Вера?.. Вера!.. Артем! — возмутился уже я, поворачиваясь к другу.

Пусть объяснит ей, что не следует портить момент какой-то обидой! Только Артем тоже был временно недоступен для коммуникации — он ошарашенно смотрел назад.

Я тоже повернулся и тоже замер на несколько секунд, пытаясь осмыслить увиденное.

Над раскрытой и пустой пластиковой коробкой из-под торта замерла с маской ужаса на лице Вера, глядя на собственные ладони, запятнанные шоколадными следами немыслимого преступления. Крошки были на ее подбородке, крошки лежали на синей ткани ее юбки, и ни один адвокат мира, даже самый гениальный, не взялся бы оправдать ее перед лицом неопровержимых улик.

— Вера… ты зачем съела торт?.. — ошарашенно произнес Артем.

— Я… я… — залопотала она, переводя взгляд то на него, то на свои ладони. — Я не знаю, как так получилось… — перешла она на едва слышный шепот.

На ее лице были такое отчаяние, такая буря эмоций, что сложно описать словами. Словно у матери, считавшей себя образцовой и идеальной, после первой порки сына. Будто у молодого и отчаянно верящего в свой коллектив директора после первого увольнения сотрудника. Как у резидента, с треском провалившегося на какой-то ерунде…

— Вера, ты трогала крышку? — сильно зажмурившись, спросил Артем вновь.

— Я с-случайно, я хотела просто аромат…

— Ой, бли-ин… — как от зубной боли прошипел он, вцепившись ладонями в виски. — Максим, это ведь тот самый торт, да?

— Тот самый торт?.. — эхом взволнованно прошептал Игорь.

— Тот самый, — скорбным голосом подтвердил я.

— Прямо вот тот самый? — переспросил он, с тоской разглядывая крошки на платье девушки.

— Даже лучше, — присел я рядом с ним в шкаф, — он был свежий… ему не было и часа…

— Расскажи, каким он был?! — схватил он меня за руку и с отчаянием посмотрел в глаза.

— Само совершенство… — падали слова в абсолютной тишине. — В нем были свежесть послегрозовой весны и тепло южного ветра; энергия ветра, наполняющего паруса, и спокойствие лепестка на тихой воде…

— Р-ребята?..

— Тш-ш!.. — прошипел на Веру Артем, глянув совсем недобро.

— Сотни миллионов вольт напряжения — ради одного кусочка…

— Это один из самых печальных дней в моей жизни.

— Теперь представляешь, как было тяжело Нике Еремеевой, когда ты принес ей только часть торта? — спросил я, не меняя тона.

— Да, но у нее была хотя бы часть…

— Она ее не съела. Выбросила.

— Выбросила?! Она что, сумасшедшая? — возмутился Игорь.

— Как видишь, в этом поколении они все не очень умные, — похлопал я его по плечу. — А если это массовое явление, стоит ли из-за этого переживать?

— Значит, ты на меня не сердишься? — спросил он смущенно.

— Давно простил, — хмыкнул я, одновременно примеряя рост Веры и габариты шкафа. — Можно я одолжу у тебя половину шкафа и одну створку?

— Бери хоть весь.

— Весь не надо. Вторая сейчас все равно где-то в застенках…

— Максим, не надо! — встревоженно попросил Артем. — Она не знала, что делала. Вернее, знала… но не осознавала последствия!

— Ладно, — призвал я все свое долготерпение.

Мы же вроде как пришли ей карьеру делать.

— Игорь, вот эту девушку надо…

— Закопать?

— …трудоустроить, — при всем желании согласиться нашел я силы на иной ответ. — Нет, не на каторгу. Ведущей прогноза погоды. Прежнюю — в отпуск. Считай это наказанием за твое поведение с Еремеевой. Теперь ты каждый день будешь видеть человека, который съел твой торт. Как только простишь ее — уволишь.

— Значит, пожизненный контракт… — пробормотал Игорь. — Нина! Так… сейчас секретаря вызову, — и посмотрел по сторонам, словно в поисках телефона или кнопки.

А вокруг были только шкаф и какие-то ткани, пледы в нем. Хм…

— За дверь выйди, она, наверное, там.

— Ах да, вы проходите в мой кабинет, пожалуйста! — поднялся он с места и суетливо принялся выражать гостеприимство.

Вера продолжала сидеть в прострации — пришлось выводить ее из этого состояния традиционными методами.

— Ай! — тронула она волосы, за пряди которых я дернул.

— Секретарь подойдет, составит бумаги. Подпишешь, пройдешь с ней в павильоны, отснимешь пилотный выпуск. Все понятно?

— Я с тобой пойду, — хмуро сказал ей Артем. — Дождись меня.

— Хорошо… Я правда… Извините! — уперлась она взглядом в пол.

Оглядев парочку, осуждающе покачал головой и проследовал в кабинет Игоря. Тот, правда, по-прежнему искал секретаря где-то по коридорам… Будем верить, что она не решила спешно покинуть страну и Игорь ее найдет.

— Сложно винить человека в том, перед чем он не может устоять, — выработал-таки Артем свою позицию, зайдя следом и прикрыв дверь.

— Всего-то дел — не открывать герметичную крышку… — пожал я плечами, оглядываясь вокруг.

В довольно просторном — для размеров башни — помещении устроился друг. Большую часть занимали три круглых стола, занятых папками с проектами. На дальней стене тихо бормотал эфир телеканала в широкой рамке плазменного телевизора. Панорамные окна, вид из которых должен тут быть просто роскошным, отчего-то полностью скрывали полупрозрачные шторы, позволяя дневному свету наполнять кабинет, но основным источником освещения были плафоны дневного света на низком потолке. И над всем этим рабочим благолепием плыл едкий и неприятный запах табака.

— Это любопытство! Тебе ли не знать.

— Это гордыня, — не согласился я. — Желание убедиться, что у нее получилось бы лучше.

— Уверен, ничего общего, — продолжал упорствовать Артем.

— В музей сегодня не идем?

— Вере нужна поддержка. Стресс, незнакомые люди. Ее могут обидеть.

— Она кусок торта съела за двадцать секунд. Да за минуту она кому хочешь руку отгрызет!

— Закрыли тему, — знакомо насупился Артем.

Оставалось только рукой махнуть — ничего он слушать не станет. Что сейчас, что тремя годами раньше, когда я его час убеждал, что делать мангал из газового баллона — плохая идея, а он не верил и ходил потом в вязаной шапочке на лысую голову.

— Так, договор уже оформляется, — зашел в кабинет Игорь и быстрым шагом направился к центральному столу, за которым мы сидели. — Прошу простить, запамятовал: я представлен вашему товарищу? — произнес он, присев на свое кресло и переждав легкую одышку.

— Это Артем Шуйский, ты его, наверное, помнишь.

— О, я вас не признал! — честно постарался Игорь отыскать в нем знакомые черты. — В прошлый раз вы были…

Сложно охарактеризовать вежливыми словами преображение скромного худенького мальчишки в то, что сидело на соседнем стуле. Но Игорь справился.

–..со скрипкой! — выдохнул он и улыбнулся располагающе.

— Вы тоже изменились, — вежливо кивнул Артем. — В лучшую сторону, бесспорно.

Раньше Игорь был склонен к полноте, сейчас же куда больше походил на старших представителей его династии — высоких, стройных и поджарых. Только вот длинные волосы до плеч выходили из идеального образа, запечатленного на портретах и черно-белых фотографиях его династии. К слову, ни одного фото семьи в кабинете не было.

— Соблюдаю режим. Сладкое вообще не ем, — категорично произнес Долгорукий, — уже пять лет как, — и виновато посмотрел на меня. — С того самого дня. Ни кусочка не лезет.

— Курить тоже бросишь.

— Нервная работа, — повел он руками, указывая на горы бумаг на столах. — Стресс…

— Спортом займись.

— Да куда там!.. — еще раз с возмущением оглядел он пространство, намекая на отсутствие времени.

— Проблемы с мотивацией, — понимающе закивал я.

— При чем тут это?

— Через год вместе с Артемом побежите пять километров.

— Это все избыточно! Отвлекать уважаемого Артема…

— У тебя будет фора в три километра.

— Неравные условия опять же…

— Если он тебя догонит, то съест.

Игорь тут же демонстративно вынул пачку сигарет из кармана брюк и сдвинул по столу к нам.

— Завязал, — емко произнес он, с опаской косясь на Шуйского.

Артем же медленно повернул ко мне голову, тяжело вздохнул и вновь посмотрел перед собой. Ничего-ничего, он мне за Веру еще десяток таких забегов должен.

Ишь чего — если Ника что делает, то на мне долг, а когда его… недоразумение мне тут диверсию на ровном месте устраивает, то он еще и хмурится!

Тем более что Игорь через полгода точно будет на уровне третьего мужского разряда по бегу. Желание жить мотивирует!

— С родителями у тебя как? — Не вовремя вспомненная Ника навела на мысль, что хорошо бы и сейчас сделать пару шагов для улучшения положения ее семьи.

— Да никак, — спокойно и с тщательно скрываемой гордостью произнес Игорь. — Зовут на приемы, я не хожу.

На секундочку — пять лет назад его отправили в изгнание. Фактически чуть ли не отреклись, запретив появляться на пороге дома. Уж больно злы были родственники на бестолкового потомка, у которого, кроме доброго сердца, и не было выдающихся качеств. А такое не особо ценится в мире Силы.

За два года управления телеканалом, который из рук Долгоруких перешел в мои, отношение к непутевому сыну и внуку изменилось кардинально. Кроме деловой хватки, им проявленной, теперь у родича оказался неслабый инструмент влияния и власти, который род хотел вернуть себе — пусть и не владея лично, но транслируя через него собственный взгляд на события.

Изгнание сняли, повинились, пригласили влиться обратно в дружную семью. Игорь послал их ко всем чертям и выполнять их «мелкие просьбы на телевидении» отказался, отчего его зауважали еще сильнее — злопамятность и сила воли как раз таки ценятся особо… Но кровь все равно дает себя знать — все же не разругались окончательно и отношения поддерживают, пусть и натянутые, осторожные и ныне крайне уважительные друг к другу.

— Сходил бы? — не настаивая, поинтересовался я.

— Да ну… Отец меня женить хочет, — пожаловался Игорь. — Там не приемы, а смотрины.

— Так женись.

— Чего? — посмотрел он столь же подозрительно, как Машк, которому подсовывают в миску таблетку.

— А я тебе торт испеку на свадьбу. Тот самый.

— Максим, это подло, — пожаловался он, нервно барабаня пальцами по столешнице.

Как тот же Машк, только хвостом, когда таблетка перемещается в аппетитный кусочек мяса.

— Предложение действует только сегодня.

— Но за что?! — воскликнул он со взглядом мученика.

— Кто-то же должен в этом кабинете принимать решения!

— Я принимаю!

— Так принимай, — развел я руками. — Я же не заставляю. Но либо сладко и по твоему выбору, либо горько, через скандал с родней и на той, на которую они укажут.

— А торт большой? — вновь затарабанил он пальцами.

— Большой, — вздохнул я, прибегая к уступке, работающей в том числе на котов.

— Ладно… — вздохнул он.

Все это время я игнорировал ошарашенный взгляд Артема.

— Так, а теперь бери бумагу и ручку… Да не торт ты рисуй!

— А как же… — захлопал он глазами, словно обманутый в лучших чувствах.

— Торт потом нарисуешь и пришлешь почтой. Сейчас другое записывай. Надо сделать ролик… у нас же есть оптимистичный блок в конце новостей про рекордные надои или что-то такое? Вот туда про Еремеевых что-нибудь надо отснять и вставить. Они что-то там за рубеж поставляют, двигатели или вроде того. Как обычно: отечественное — самое лучшее, поэтому берут даже тамошние. Справишься?

— Да легко, — поморщился он, как от ерунды.

— Спасибо. А мы пойдем.

Нас проводили до дверей, предлагая заходить в любое время. Артем подхватил с кресла Веру, уже отошедшую от стресса и что-то восторженно вещающую про гонорар и первые съемки. На меня она старалась не смотреть, да и я не нуждался в ее внимании.

Дождавшись, когда они выйдут из кабинета, повернулся к секретарю и вежливо попросил у нее конверт. Заполнил его убористым почерком, выводя в получателях адрес лаборатории, а в отправителях — абонентский ящик, арендованный наряду с еще десятком в разных уголках Москвы. Выудил небольшой клок волос, принадлежащих Вере, и бережно поместил в конверт.

— Где исходящая почта?

— Вот тут, — указала она пластиковую конструкцию на краю стола. — Но я могла бы лично…

— Обычным порядком, вместе с остальными конвертами, — отрицательно повел я головой. — И я сегодня ничего не отправлял, вам понятно?

— Абсолютно. — Компенсируя провал в собственном поведении, секретарь излучала суровый профессионализм (то есть отсутствие любопытства и готовность забывать все по команде).

Скоро узнаем, кто это такой у нас к медведю прицепился и не отстает.

— Случилось чего? — Артем стоял возле лифта в одиночестве. — Вера уже вниз спустилась.

— Мелочь одну чуть не позабыл, — отмахнулся я, прикрывая дверь за собой.

Но перед тем как она закрылась, отсекая все звуки, до ушей еще успел долететь приглушенный отзвук мечтательной фразы Игоря:

— Ниночка, соедини меня с отцом…

Артем, разумеется, ее услышал тоже.

— Зачем ты его женить решил?

— Мне, может, интересно, каково это — семейная жизнь в близком приближении, на примере друга. Скажи спасибо, что сегодня это Игорь.

— А если серьезно? — не повелся Артем, подходя к лифту.

— У него в шкафу плед и постельное белье. Он спит на работе, это неправильно.

Все же Игорь действительно мне друг.

— Максим, я серьезно!

Даже растерялся на мгновение — посмотрел, а Артем стоит, насупившись, и явно ждет другого ответа.

Подумал, что он хочет услышать, и произнес с весомой обстоятельностью:

— Примирение Игоря с семьей позволит непосредственно влиять на Долгоруких. Также открывает варианты на воздействие через его будущую супругу. Абы кого ему не отдадут, он теперь в фаворе.

— Вот теперь — верю, — с довольным видом кивнул он. — А то вечно ты темнишь.

— Хм… — выдал я неопределенный звук, не желая спорить.

Артем шагнул в кабину лифта, и я проследовал за ним.

— И вот что, Максим. Насчет социального статуса… — произнес он, стоило створкам сомкнуться.

— Да?

— Про Веру ты все верно подсказал. Тут я не разбираюсь, не приходилось как-то. Но насчет Еремеевой могу подсказать.

— Слушаю.

— То, что ты для них сейчас делаешь, — эти ролики…

— Не только, — поспешил я уточнить. — Еще финансы на новые проекты. На бал и прием их пригласят, я почти договорился. Плюс попрошу кого-нибудь заключить с ними сделку на высшем уровне. Есть такие планы.

— Вот, — кивнул своим мыслям Артем. — Я примерно так и представлял. Так вот, это не сработает.

— Почему? — удивился я.

— Потому что это твои связи, твои деньги и твои друзья. Не их собственные, — качнул Артем головой. — Все они работают с тобой и делают одолжение тебе, а не Еремеевым. Я в этом разбираюсь.

— Но финансы и проекты…

— Тут все работает наоборот. Если бы у них были связи и знакомства, если бы их приглашали на приемы как род, а не по твоей просьбе, с финансами тоже никаких проблем не возникло бы. Деньги же и сделки сами по себе не дают положения в обществе.

Циферблат лифта мерно отсчитывал метры до отметки первого этажа. А в душе была некая растерянность.

— Так что тогда делать? — попросил я совета.

— Надо, чтобы с ними поделились статусом. Как это делается — сам понимаешь.

Мы вышли из лифта, а затем и из здания.

Я посмотрел на спину Артема, спешащего к девушке в синем возле микроавтобуса телеканала. Сам же повернул к своей машине, дожидавшейся чуть дальше общей проходной, неспешно вышагивая и обдумывая предложенные Артемом варианты. Не высказанные прямо, но вполне понятные без лишних слов.

Статус такого уровня можно либо отнять, либо присоединиться к чужому. Третьего не дано.

Чтобы отложить эти мысли, решил-таки позвонить сестрам. Есть такой период у информации, находящейся у них на хранении, когда уже проходит предвкушение легкого садизма, с которым истина будет цедиться по каплям в обмен на мольбы и просьбы. Но еще не дошло до той грани, когда долгое ожидание пережигает желание говорить вообще, перерастая в глухую обиду — мол, они старались, а я совершенно равнодушен к их помощи.

Этот период славен тем, что информацию вываливают скопом, потоком слов прорывая плотину формальностей и стандартной структуры разговора. В общем, когда их распирает, и никто не может остановить, пока лавина данных не накроет абонента с головой.

Сев в машину, я набрал номер и предусмотрительно отвел трубку подальше от уха.

— Короче, она тебя любила! — рявкнули в динамик через мгновение вместо гудка.

— Чего?.. За что?

— Сами не знаем! — язвительно ответили мне.

— Нет, за что — понятно. Но мне ж тогда было тринадцать, а она вообще в одиннадцатом классе!

— Любовь зла — полюбишь и…

— Неверная поговорка! — осадил я их рявком.

— Любви все возрасты покорны?

— Сойдет. Ну так любила, теперь ненавидит. Что с того?

— А с того, что талант Целителя зависит от любви, — с придыханием ответили мне. — Как у аристократов — от чести, а у тебя — от любопытства.

— Так… — почувствовал я неприятное ощущение в животе. — То есть эта ее ненависть…

— Целители лечат любовью, — перебили меня. — Но каждого больного придурка любить не заставишь! Поэтому Целитель обычно любит маму с папой, а их образ переносит на пациента, тем самым открывая возможность к их излечению. Но, как пишут на форумах, любовь к родителям не такая сильная, как… Ну, как другая любовь. Однако есть проблема, когда любящий Целитель приходит к дому возлюбленного и видит его с другой.

— Да я же знать не знал… — растерялся я.

— А когда Целитель вдобавок узнает, что ее любимый разрушил все счастье ее рода… — сурово произносили сестры.

— Да подождите вы…

— …уничтожил все, чем Целитель дорожил. Все, к чему он стремился…

— Тонь, Кать…

— …тогда дар ломается, — сухо ответили мне. — Целитель больше не может лечить. Ему некого любить.

— То есть это конец для Ники? — ответил я почему-то непослушными губами, пересохшим голосом.

— Нет, это ты — балбес! — сердито проворчали мне. — Мог бы сам уточнить, первая страница поиска!

— У меня первая страница поиска в восьмой класс пошла… — проворчал я, чувствуя, как отпускает напряжение.

— Что бы ты без нас делал! В общем, это обратимо.

— Мне ее в себя опять влюбить, что ли? — с подозрением уточнил я.

— Нет, просто показать ей, что ты обычный человек, — словно бы даже вздохнув от огорчения, произнесла Тоня. — Надо убрать ненависть, всего лишь. Тогда она сможет целить любовью к родителям, а там, глядишь, снова себе кого-нибудь найдет, полюбит.

— Хорошо, — уже с облегчением выдохнул я. — Сделаем, не проблема.

— Не-не-не! — затараторили они.

— Чего опять? — посмотрел я на телефон.

— Мы тут подумали и решили, что тебе не надо делать вообще ничего! Совсем-совсем! Ненавидеть только на расстоянии легко, а тут примелькаешься рядом — само пройдет! Увидит, что у тебя две ноги, две руки и нет рогов с хвостом — и нормально!

— Ничего не делать? — с сомнением уточнил я.

— Точно! Ты же ничего ей не делал пока?

— Ну… в принципе, ничего…

— А ты нам точно все рассказал? — вкрадчиво уточнили в трубку.