Четвертый эшелон Хруцкий Эдуард

– Конечно.

– Вот какой вопрос. Могли бы вы помочь улететь нашему сотруднику?

– Что, Иван Александрович, дело действительно срочное?

– Как вам сказать… От этой командировки зависит судьба очень сложной операции. А у нас, как у хирургов, каждая операция людей спасает.

– Понял. Сейчас прямо и позвоню. Только не обижайтесь, дорогие родственники и гости, мне надо в одиночестве это сделать.

Через несколько минут он вышел к ним в коридор.

– Плохо дело, Иван Александрович, пурга, нет летной погоды. Синоптики обещают не раньше, чем через пять дней. Тогда первым рейсом отправлю вашего офицера.

– Пять – многовато… Ну что ж, спасибо. Будем думать.

– Решайте и помните, что первый рейс ваш.

– Простите, – вмешался в разговор Карпунин, – завтра в семь уходит мой поезд. Как раз на Баку. Он литерный, пойдет почти без остановок. Через три дня будем на месте. Я мог бы прихватить вашего товарища.

– Вот спасибо! Игорь, ты оставайся до пяти, ровно в пять – в управление, – Данилов увидел радостное лицо Инны, – отвезешь Белова. А мне пора.

Когда за Даниловым закрылась дверь, Фролов позвал Игоря к себе в кабинет.

– Садись, да не сюда: рядом со мной, на диван. Кури. – Он помолчал, внимательно разглядывая Игоря. – Быстро растешь, твой начальник подполковник всего, а старше тебя на двадцать лет.

– Время такое, Александр Петрович, война. Людей опытных нет.

– А ты, значит, опытней всех?

– Я же не сам себе эти цацки вешаю. – Игорь щелкнул ногтем по погону. – Начальство, а ему виднее.

– Понятно. Только, как ты сам считаешь, по праву тебе дают звания и выдвигают?

– Я об этом, Александр Петрович, не думаю. У меня от другого голова болит.

– Так, может быть, мне позвонить кое-кому, переведем тебя в наркомат, работу найдем поспокойнее?

– Я, дорогой тесть, этого, как говорит мой начальник, телефонного права не признаю. Я свои погоны и ордена не по звонкам получал… – зло выпалил Игорь.

– Не сердись. Это я Инне обещал поговорить с тобой, вот, и сам понимаешь… – В голосе тестя послышались извиняющиеся нотки.

– Она пусть в аспирантуре учится, а со своими делами я сам разберусь.

– Ладно, ладно, мир. Скажу честно, другого не ждал. – Фролов положил руку Игорю на колено. – Все-таки молодец твой Данилов. Большой человек. Ты понял, почему он сегодня такой грустный сидел?

– Устал, видно, сердце у него шалит.

– Ничего. Проживешь подольше, поймешь… Ну ладно, иди, а то жена заждалась.

Данилов

Он вышел из подъезда и на всякий случай переложил пистолет в карман полушубка. Мало ли что. Все-таки ночь. Можно, конечно, было вызвать машину, только зачем? От Белорусского до Петровки переулками и проходными дворами пятнадцать минут ходьбы. Правда, теперь все дворы проходные. Опасаясь зажигалок, дежурные ПВО снесли заборы.

Иван Александрович вспомнил довоенную Москву. Что же изменилось? Да почти ничего. Все на месте. А все-таки город был другим. Вот здесь, по Грузинской, в это время трамвай еще ходил. Он плыл по улицам, скрежеща на стыках, и синие искры мертвенным светом заливали темные переулки.

Иван Александрович любил Москву. Иногда летом Данилов садился в красно-желтый второй вагон, прицепной, выходил на заднюю площадку и ехал через весь город в свои любимые Сокольники. Трамвай нырял в кривые, горбатые переулки, пересекал шумное Садовое кольцо и снова прятался в зелень маленьких улиц. За окнами мелькали утонувшие в деревьях дворы, когда-то каменные, а теперь похожие на выношенный, но все еще элегантный фрак, особняки, красные или серые коробки новых домов. Их Данилов терпеть не мог. Читая в газетах о снесенных старых улицах или застроенных пустошах, он искренне огорчался. Он любил Москву такой, с которой впервые встретился в девятнадцатом году, с ее базарами, бульварами, церквами. Вся его жизнь была связана с этим городом. Он знал его весь, наизусть. Его окраины и центр, проходные дворы и скверы. Иногда Данилов мысленно шел от Патриарших прудов до Колпачного переулка, восстанавливая в памяти все дома, деревья, решетки заборов, скамейки, такая уж у него была игра.

И сейчас, шагая сквозь снежную ночь, Иван Александрович мысленно дорисовывал в памяти скрытые темнотой детали зданий.

«Если доживу до пенсии, – подумал он, – напишу книгу о Москве, как Гиляровский».

Подумал и усмехнулся горько. Нет, не получится его книга простой и доброй. У Гиляровского другая профессия была, он к хитрованцам на рынок за типажами ездил, а Данилов – за краденым.

Нет, если уж писать книгу, так чтоб она была суровой и жесткой. Пусть те, кто прочтет ее, вспомнят людей, погибших ради счастья других в этих зеленых палисадниках и скверах.

Мир, в котором жил Данилов, виделся ему в двух измерениях. Один – красота и тишина. Второй – жестокость и мужество. Они жили в его душе параллельно, не пересекаясь никогда. Из мира тишины он входил туда, где ее разрывали выстрелы из наганов, но все же всегда возвращался обратно. Потому что иначе можно озлобиться и очерстветь душой.

Занятый своими мыслями, Иван Александрович и не заметил, как дошагал до Петровки.

– Товарищ подполковник, – доложил дежурный, – пока все тихо. Вас никто не спрашивал. Только вот письмо пришло, личное. Патологоанатомы акт прислали, я его на стол вам положил под стекло.

– Спасибо. – Данилов сунул письмо в карман, поднялся к себе. Уходя, он опять забыл открыть форточку и выбросить окурки из пепельницы, поэтому в кабинете стоял отвратительный и горький запах табака.

«Трубку, что ли, начать курить, – подумал Иван Александрович, – вон у Муштакова в комнате как приятно пахнет».

Он приподнял стекло, достал акт патологоанатомов.

«Посмотрим, что же они нашли у покойного Судина. Ага, вот главное: „В организме найдены следы большой дозы барбитуроновой кислоты, из чего можно заключить, что гр. Судин был предварительно усыплен сильнодействующим снотворным…“»

Вот тебе и на! Вот тебе и гражданка Валиева! Прямо Сонька Золотая Ручка. Стало быть, она ему поначалу в вино снотворного насыпала, а потом уж, когда он уснул, пустила газ. Про отпечатки она в книгах, видимо, вычитала, все вытерла. Кухню обыскивала, поэтому спящего к плите и прислонила, да не заметила, как заколка выпала. Нет, она не профессионалка. Обыскала квартиру, бумаги забрала. Ну, вещи – от жадности. Психология спекулянтки, от нее никуда не денешься. Только не сама она на это решилась. Ей приказал кто-то. Вот кто? Белов узнает. Он паренек въедливый…

Данилов позвонил дежурному и приказал немедленно вызвать Белова. Потом достал из кармана письмо.

«Дорогой Иван Александрович! Пишет Вам небезызвестный Михаил Костров. Хочу пожаловаться Вам на мою невезучую жизнь. После нашей встречи в ноябре сорок четвертого попал я опять на фронт, на Будапештское направление. Служил по своей армейской специальности в разведке на должности старшины. Но вот опять не повезло мне. Попал в перепалку, и контузило меня, да так, что пришлось лечь в госпиталь. Прокантовался я там две недели, и комиссия признала меня негодным для фронтовой службы.

Я уж с врачами лаялся и на глотку их брал, и на страх. Ничего. Теперь отправляют меня в тыл в Белоруссию служить комвзвода в истребительном батальоне. Когда я в строевой части скандал устроил, мне майор-кадровик сказал: „Неизвестно, где ты свою голову сложишь раньше, там или на фронте“. Мол, буду я бороться в Белоруссии с бандитами. Мол, что у меня большой по этой части опыт работы, он, дескать, обо мне справки наводил. Так что еду я в Белоруссию, а там посмотрим.

Большой привет Наталье Константиновне, начальнику, Серебровскому, Муравьеву, Самохину и Сереже Белову.

До свидания, дорогой Иван Александрович.

Ваш друг, младший лейтенант Михаил Костров».

Данилов читал письмо, и на душе у него стало хорошо. Ай да Мишка! Младший лейтенант. Вот что значит жизнь! Когда-то этот младший лейтенант много крови попортил Данилову. Был Мишка Костров удачливым и наглым квартирным вором. Три раза сажал его Данилов. Сколько говорил с ним, сколько нервов потратил! Но все же добился своего. Завязал Костров. Начал работать, женился, ребенка завел, школу-десятилетку окончил. Во время войны дважды помог Данилову. Первый раз в сорок первом, когда брали банду Широкова, потом они в районе встретились в августе сорок второго, был Мишка уже старший сержант, имел две медали «За отвагу», и тогда он помог ему в ликвидации банды «ювелиров». Оставался у Кострова «блатной авторитет», его кличку Червонец многие еще произносили со страхом и уважением. Тогда хотел Данилов оставить его в истребительном батальоне НКВД, но Костров не согласился, уехал на фронт. Перед его отъездом они с начальником долго думали, чем наградить Мишку. С трудом разыскали золотые часы, сделали гравировку: «Старшему сержанту Кострову М. Ф. за борьбу с бандитизмом от МУРа».

Потом как снег на голову Мишка появился в ноябре прошлого года. После госпиталя ему дали пять дней отпуска. Он ходил по коридорам управления, нагловато поблескивая золотой фиксой, демонстрируя сотрудникам свои шесть наград, среди которых были две Славы и четыре медали. И вот на тебе младший лейтенант!..

Иван Александрович аккуратно сложил письмо, спрятал его в стол.

«Значит, теперь Костров едет в Белоруссию драться с бандитами. Странно все-таки складывается жизнь. Третий раз всплывает Белоруссия. К Широкову шли люди оттуда. Братья Музыка – ювелиры из Бреста. Теперь вот Кузыма – та же знакомая республика. Ну что ж, жизнь покажет, может быть, и удастся встретиться с Мишкой в Белоруссии, кто знает. Подождем ответа из Пинска».

Он посмотрел на часы – два. Белов вызван на пять, значит, есть еще три часа. Данилов раскрыл шкаф, вынул подушку и одеяло, бросил их на диван и начал стаскивать сапоги.

Белов

– Зайдем в транспортный отдел милиции, – сказал ему Игорь, – я уточню насчет эшелона.

Транспортный отдел был похож на штаб казачьей сотни. По коридору ходили милиционеры в косматых папахах, тяжелые шашки стучали по голенищам сапог.

Дежурный сидел за столом, шашка его лежала на скамейке. Он внимательно прочитал удостоверение и встал, застегивая воротник мундира.

– Слушаю вас, товарищ майор.

– На каком пути стоит литерный 6-бис?

– Сейчас уточню.

Через пять минут выяснилось, что санитарный поезд Петра на втором пути.

– Я вам милиционера дам, он проводит, а то вы не найдете. Козлов! – крикнул дежурный. – Вот проводи товарищей из ОББ к 6-бис кратчайшей дорогой.

Действительно, без Козлова они вряд ли нашли бы санитарный поезд. Он повел их мимо здания вокзала, они обошли какие-то пакгаузы, вышли на пути.

– Сюда, – сказал Козлов и начал подниматься на тормозную площадку товарного вагона. Шашка мешала ему, и он зажал ее под мышкой.

– Слушай, – спросил его Игорь, – зачем тебе шашка? Ты ее хоть раз из ножен-то достал?

– Мне она как зайцу модная болезнь, товарищ майор. Мы до прошлого года были люди как люди, так вот кому-то понадобилось нам новую форму ввести. Мне тут один старичок, проезжий, говорил, что точно так же до революции казаков обмундировывали. Так казак же на лошади, а нам попробуй побегай по вагонам с этой селедкой. Я поначалу с непривычки прямо на перроне падал под смех трудящихся. Станет проклятая между ног, и все тут. Сейчас пообвык.

– Н-да, – Игорь закрутил головой, – видик у вас, братцы, действительно допотопный. Но зато консервный нож не нужен.

– Так что ж мы, банки рубить, что ли, будем? – обиделся Козлов. – Вы уж скажете тоже.

Они еще минут десять плутали в темном лабиринте тормозных площадок, лазили под вагоны.

– Вот ваш эшелон, – наконец, тяжело отдуваясь, сказал Козлов, – разрешите идти?

– Спасибо большое, идите.

В темноте Сергей увидел длинный хвост вагонов.

– Так, – глубокомысленно изрек Игорь, – полдела сделано. Теперь надо найти Петьку.

Из темноты прямо на них налетели две облепленные снегом фигуры в шинелях.

– Эй, служивые, где нам Карпунина разыскать? – поинтересовался Муравьев.

– У паровоза, – ответил звонкий девичий голос.

– А паровоз-то где?

– Спереди. – Девушки засмеялись.

– Да мы тут уж минут двадцать блуждаем.

– Туда идите. – Девушка махнула рукой.

Они еще минут десять шли вдоль вагонов, спотыкаясь о шпалы, скользя в мазутных пятнах.

– Скорей бы светомаскировку отменили, а то темно, как у негра в желудке, – зло сказал Игорь, – я еще вдобавок фонарик в машине оставил. Твой-то где?

– В чемодане, – виновато ответил Сергей.

– Учи вас, учи… О, слышишь, сопит. Значит, скоро паровоз.

– Я хочу вам сказать, Александра Яковлевна, как начальнику поезда: так больше продолжаться не будет… – услышал вдруг Игорь знакомый голос.

– Петька! – крикнул он.

– Игорь, – от вагонов отделилась темная фигура, – где же ты? Мы через десять минут отправляемся.

– Да вот человека в командировку собирали. Паек, литер, деньги. Попробуй за час выбей. Знакомьтесь. Это майор Карпунин, Сережа, в некотором роде мой медсвояк.

– Как-как? – удивился Петр.

– Очень просто, – засмеялся Игорь, – медсестры есть, медбратья тоже были, я где-то читал об этом. А ты мой медсвояк. Ну ладно, передаю тебе старшего лейтенанта, только ты его с девушками в одно купе не сажай, он у нас скромный.

– Для него место подготовлено. Вы поедете с нашим врачом, капитаном, очень милым человеком, – повернулся Карпунин к Сергею.

Данилов

О том, что Муштаков идет по коридору, все узнавали заранее. Сначала помещение наполнял медовый запах трубочного табака, потом из-за поворота, где в «пенале» располагался его отдел, появлялся подполковник Муштаков. Данилов никогда не видел его в форме. Даже зимой сорок первого, в момент наивысшего напряжения сил, когда не то чтобы побриться, поспать некогда было, Володя Муштаков всегда появлялся в белой крахмальной рубашке, прекрасно сшитом костюме и модном галстуке. Таким же точно предстал он сегодня перед Даниловым. Муштаков шел по коридору в потрясающем синем костюме с трубкой в зубах. Данилов оглядел его всего, от безукоризненного пробора до черных ботинок на толстой каучуковой подошве, и в душе даже позавидовал.

– Милый Ваня, – Муштаков взял его под руку, – вот уж действительно, если гора не идет к Магомету… Я, как ни странно, ищу тебя.

– Слушай, Володя, ты где такой вкусный табак берешь?

– «Золотое руно»? Проще простого. Мой приятель писатель, у них есть свой буфет, там талоны на табак можно отоваривать именно этой маркой.

– Чертовски здорово пахнет.

– Открою секрет тебе одному. Я беру обыкновенный табак и мешаю его с «Золотым руном», поэтому мои запасы долговечны. Но все же я очень прошу: зайди ко мне. Во-первых, я угощу тебя чудесным кофе, во-вторых, у меня есть соображения по поводу твоего покойника.

– Ты имеешь в виду Судина?

– Именно его.

Они вошли в отдел по борьбе с мошенничеством.

В кабинете Муштакова приятно пахло хорошим табаком и довоенным кофе.

– Садись, он еще горячий, сейчас тебе налью.

– Ты знаешь, сколько времени я не пил настоящего кофе? – спросил Данилов, глядя на Муштакова, возившегося с немецкой трофейной спиртовкой.

– Знаю. Ровно столько же, сколько и я. С середины сорок первого. Но вчера приехал с фронта мой брат и привез мне эти трофеи. – Муштаков показал на спиртовку и банку с яркой этикеткой.

Данилов взял чашку из рук Муштакова и вдохнул забытый аромат. Сделал первый глоток и закрыл глаза от удовольствия. Когда Данилов ухаживал за Наташей, они часто бывали в кафе «Красный мак» в Столешниковом. Стены, обшитые темными панелями, мягкая удобная мебель, мраморная стойка в глубине. Кафе как бы состояло из двух половин: одна его часть несколько возвышалась, туда вели три ступеньки. Тогда по телефону для конспирации они говорили: пойдем к трем ступенькам. Они приходили туда, брали бутылку «Кара-Чанах», пирожные и кофе, крепкий и ароматный.

Иван Александрович сделал еще глоток, потом еще.

– Налить? – предложил Муштаков.

– Неудобно разорять тебя.

– Пустое. – Он наклонил кофейник, долил еще полчашки. – К сожалению, все. Пей, я тебе кое-что расскажу.

Муштаков открыл сейф, достал тоненькую папку.

– Это показания одного золотишника, спекулянта Володи Булюля. Нет, не напрягайся, ты его не знаешь. Он промышлял у скупки в Столешниковом. Вот что он поведал нам.

«Перекупленные дорогие вещи я отдавал за золото и медикаменты некоему Судину Илье, по кличке Морденок.

Вопрос: Какие медикаменты вам давал Илья Судин?

Ответ: Сульфидин и иногда морфий.

Вопрос: Где он их брал?

Ответ: Это мне неизвестно.

Вопрос: Сколько сделок у вас было с Судиным?

Ответ: Точно не помню, пять или шесть.

Вопрос: Чем он занимался?

Ответ. Подвизался уполномоченным по снабжению от какой-то бакинской организации.

Вопрос: Где и когда вы с ним познакомились?

Ответ: Мы вместе отбывали срок на ББК[1]. Только тогда у него другая фамилия была, а кликуха та же…»

– Ну вот, пожалуй, и все новости. – Муштаков закрыл папку. – Теперь ты можешь почти точно установить, кто такой Судин.

– Володя, – Данилов встал, – я сейчас к начальству иду, ты мне не дашь этот протокол?

– Зачем он тебе? Я просто прикажу, и выписка через пятнадцать минут будет в приемной у Осетрова. – Муштаков взглянул на часы и постучал кулаком в стенку. – Это моя спецсвязь. Иди спокойно. Все будет вовремя.

Выходя из его кабинета, Данилов столкнулся в дверях с сотрудником Володиного отдела.

Данилов и начальник

Они разложили бумаги на большом столе начальника. В кабинете было по-утреннему зябко, но форточка все равно оставалась чуть приоткрытой, начальник считал, что свежий воздух целебен. Он читал материалы по делу, а Данилов рассеянно рисовал один и тот же мужской профиль на коробке от папирос, ожидая первого вопроса.

– Ну что же, Иван Александрович, – начальник оторвался от бумаг, – читается с неослабевающим интересом, как авантюрный роман.

– «Похождения Рокамболя»? – усмехнулся Данилов.

– Нет, скорее «Петербургские трущобы». Доложи о предпринятых мерах.

– Сегодня утром Белов выехал в Баку. Наблюдение за Валиевой осуществляют местные товарищи.

– Ясно. Транспорт?

– Литерный санитарный поезд. Идет на двойной тяге. Должен прибыть на место через три-четыре дня.

– Дважды в день связывайся по ВЧ и докладывай мне.

– Есть.

– Что с Кузымой?

– Часа через два допросим.

– Что за срок странный такой?

– Наркоман, пока еще не отошел.

– Меня крепко интересует этот «полковник». Где шофер?

– Никитин выехал за ним.

– С прокуратурой говорил?

– Конечно.

– Кто дело-то ведет?

– Чернышов.

– Степан Федорович? Смотри, жив курилка! Молодец! Ему сколько лет-то?

– Шестьдесят два.

– Мне кажется, что главные фигуры здесь «полковник» и Кузыма. С Судиным все ясно. Кстати, пальцы его и фото, кличку тоже немедленно в ГУМ для идентификации. Говоришь, был на Беломорканале? Выясним! А теперь, Ваня, дальше поедем. Какие у тебя имеются мысли в отношении стратегии, а также тактики?

– Вы меня, видимо, с генералом Скобелевым спутали.

– Нет, я тебя ни с кем не спутал. – Начальник зашагал по ковру. – Нет, не спутал, – добавил он. – В сыске тоже нужны и стратегия, и тактика. Понял?

– Куда уж как ясно… Только, на мой взгляд, задача у нас одна – срочно расколоть Кузыму и выйти на «полковника». Повяжем его, тогда мы на коне. Уйдет…

– Тогда я с тебя первого спрошу, за всю шоколадку, – хохотнул начальник. – Ну а с меня… – Он не докончил и повернулся к окну.

– Ну что мы заранее о выговорах думаем? – Данилов встал, начал собирать бумаги. – Что-то вы слабину давать начали. Пока мы точно выходим…

– В цвет? – Начальник быстро повернулся. – Конечно, если возьмем, то оно так и будет. А если нет?..

– Найдем.

– Иголку в стоге сена. Оптимист ты, Ваня. А может, лучше обрубить концы? – хитро спросил он.

– Это как же?

– Да так, возьмем Валиеву, а убийца Соколова у нас.

– Вы что, шутите?!

– Конечно, шучу, – вздохнул начальник, – только кое-кто так делает, и ничего – в передовиках ходит.

– Мы с тобой разве в розыск за этим пришли? За карточкой на Доске почета и процентами?

– Иди ты, – махнул рукой начальник. – Тебе же русским языком сказано: шучу. Могу я пошутить или нет?

– Невеселые у вас нынче шутки.

– Ваня, – начальник подошел к Данилову, крепко сжал локоть, – ты мне «полковника» этого дай. Где хочешь ищи. Понял?

– Чего уж тут не понять.

– Ну иди, наводи страх на преступный элемент. После допроса Кузымы сразу доложи.

Данилов вышел из кабинета. Немного постоял в приемной под недоуменным взглядом Осетрова и вышел в коридор. Скоро Никитин привезет шофера. А может, уже привез?

Никитин

Прямо сбесилось начальство с делом этого Судина. Ни поспать тебе, ни пожрать. Только в столовку собрался. Так нет, беги скорей, волоки этого шофера. Да куда он денется? Возит, между прочим, начальника ОРСа, бронирован, жрет, пьет, что хочет, и еще калымит. Из-за этого дерьма он поесть не успеет. Хорошо, что машину дали, а то на трамвае до Каланчевки насквозь вымерзнешь. До войны он в Туле работал опером в отделении. Вот тогда жизнь шла совсем иначе. Он в районе хозяином был, фигурой. Хорошо жилось, легко, весело, и работалось так же. Потом, когда немцы к Туле подошли, он в роту милиции ушел. Повоевал неплохо. Ранили. В Москву увезли лечиться, а из госпиталя сразу в МУР.

Никитин вздохнул тяжело.

– Ты чего, – спросил его шофер Быков, – что вздыхаешь-то, я спрашиваю?

– А что делать прикажешь, когда меня Данилов твой погнал ни свет ни заря нежрамшего!

– Закури, полегчает.

– Папирос нет.

– Врешь ты, Колька. – Быков покосился на него. – Чтоб у такого жуковатого, как ты, не было папирос? Ни в жисть не поверю.

– Все знаешь. На, закуривай.

– Ишь, «Беломор»… Не зря ты, видно, около Нинки из столовой вьешься.

– А ты думал.

– Нет, точно ты, Колька, жук, – заключил Быков. – Я тебя сразу расколол, еще когда мы в Сходню ездили.

– Это когда же?

– Да за грибами. Самогонку помнишь?

– А, – улыбнулся Никитин, – тогда. Да, показал я класс работы вашим фрайерам.

– Ты это брось, – обиделся Быков, – ребята у нас правильные.

– А зачем же ты тогда ту самогонку пил, Трифоныч? Вот бы и целовал своих правильных.

Дальше они ехали молча. Быков думал о том, что все-таки, несмотря на ушлость, Колька мужик пустячный, а Никитин продолжал злиться на Данилова.

– Приехали.

Машина остановилась у ворот с вывеской «Автобаза».

– Здесь?

– Читай, адрес на стене написан.

– Ты, Быков, смотри, если что.

– Ученого учить – только портить. Иди уж, жук.

Никитин вышел, зло саданув дверью.

В проходной сидел вахтер в метростроевской форме.

– Вы к кому? – он встал, поправив кобуру нагана.

– МУР, – зловеще, вполголоса произнес Никитин, показывая удостоверение.

– Так к кому же? – голос у вахтера потерял начальственную твердость.

– Калинин на базе?

– Так точно, вызова ждет.

– Где?

– А вон там, в комнате для шоферов.