История Марго Лемуан Санаэ

11

Поезд шел до Нима три часа, и все это время я смотрела в окно, не в силах приняться ни за одну из книг, которые взяла с собой. Сплошные узловатые облака над пышными зелеными лугами сменились просветами бледно-голубого неба. Поезд несся мимо маленьких городков, раскинувшихся на вершинах холмов, мимо полей, расчерченных рядами деревьев. Я прислонилась щекой к окну, чтобы ощутить его холодок, не обращая внимания на слой пыли на стекле.

Если бы папа был жив, что бы он делал? Я осознавала, что рядом кто-то сидит, – женщина, которая вошла в вагон позже. Я чувствовала ее запах – смесь цветочных духов и стирального порошка. Папа не любил поезда, он предпочитал ездить на машине, даже если это занимало вдвое больше времени, поэтому трудно было представить, что мы с ним когда-нибудь могли бы так путешествовать вместе. Его машина с тонированными стеклами прятала нас, как панцирь. Под языком у меня скопилась слюна, и я сглотнула. Я размышляла, сблизит ли наша с Брижит книга меня и мадам Лапьер. Рассказывая о папе Брижит, я почти не упоминала ее, потому что фактически ничего и не знала. Я думала, что книга о нас помогла бы ей понять, какой была моя жизнь.

Поезд замедлил ход и остановился. Было около полудня. Я вытащила сумку из-под ног и вышла на платформу. Воздух здесь был теплее, чем в Париже, а небо переполнялось светом огромного солнца.

Давид ждал меня на улице у здания вокзала. Я пошла к нему, силясь отогнать воспоминания о своем сне, но картинки были слишком яркими. Мне пришлось напомнить себе, что Давида со мной не было, а мои ощущения принадлежат исключительно мне.

Он стоял рядом с серебристой машиной. На нем были черные джинсы и мятая рубашка. Складки вокруг его глаз стали глубже, когда он улыбнулся. Но я привыкла к линиям на его лбу, больше не воспринимала их как морщины, и мне уже не казалось, что между нами огромная пропасть. Мы сели в машину.

Он рассказывал мне о своих родителях. Оба они архитекторы и вместе проектировали дом. Строительство было в самом разгаре, но тут у них кончились деньги, и дом так и остался недоделанным: некоторые стены не покрашены, на дверях кое-где нет ручек. Теперь оба живут в Швейцарии из-за дочери, старшей сестры Давида, и сидят с ее двумя детьми, когда она на работе.

– В Женеве было очень скучно, – сказал Давид. – С наступлением сумерек все закрывается. В шесть вечера кажется, что уже глубокая ночь.

– Брижит говорила, что вы хорошо отдохнули на Рождество, – сказала я.

– Я был рад вернуться в Париж, – ответил Давид.

– Из-за работы?

– Она говорит, что я трудоголик? – Он засмеялся и посмотрел на меня.

– Она восхищается теми, кто много работает.

Наши голоса звучали обманчиво спокойно, как будто мы плыли по безмятежной глади озера, но под водой бешено дрыгали ногами. Я смотрела на его руки на руле и чувствовала исходящий от них жар. Мы ехали по ровной дороге, вдали виднелись темно-зеленые горы. Других машин поблизости не было, и вскоре Давид убрал одну руку с руля и положил ее на колени.

Мы свернули на гравийную дорожку и медленно подъехали к дому, выкрашенному в белый цвет. Широкие окна с деревянными ставнями на втором этаже. Крыша покрыта терракотовой черепицей. В саду я заметила бирюзовое пятно – угол бассейна.

Следом за Давидом я вошла в дверь и оказалась в прихожей. Пол был выложен бежевой плиткой. Его чистая, блестящая поверхность заставила меня разуться. Брижит не вышла нам навстречу. Давид показал мне мою комнату на втором этаже. Белые муслиновые занавески то вздувались, то опадали, как летящая юбка, обнажающая ноги. Я закрыла окно.

– Вот как выглядит незаконченная комната, – сказал он.

Действительно, за полосами белой краски виднелась бетонная стена. Комната была обставлена скудно: маленький стол, старинное кресло-качалка и изогнутый светильник, висящий над узкой кроватью. Я положила сумку на кровать. Давид стоял в дверях, барабаня пальцами по косяку. Моя шея запылала, и на мгновение я ощутила сильнейшее желание броситься в его объятия.

– Располагайся и спускайся вниз, – сказал он. – Брижит на кухне, готовит обед.

Я прошла по коридору в ванную и вымыла руки. Лицо в зеркале вызвало у меня отвращение. Темные мешки под глазами. Огромные, бледные, неявно очерченные губы. Я накусала их и растерла щеки.

Потом направилась в другой конец коридора и открыла дверь в комнату Брижит и Давида. Кровать накрыта белым пуховым одеялом, отглаженная и накрахмаленная простыня заправлена под матрас. Одежды не видно – наверное, она в большом шкафу.

Я спустилась на кухню. Брижит стояла у плиты, и клубы пара поднимались к ее лицу.

– Ты приехала! – воскликнула она. – Ну как тебе здесь?

– Красиво, – сказала я, осматриваясь.

Меня окутал ее цитрусовый аромат. Как она всегда умудрялась пахнуть свежестью, даже когда готовила? Она прошла в другой конец кухни и разложила на тарелке нарезанный хлеб.

– Обед почти готов, – сказала она и сняла с руки прилипший листик петрушки. – Если надеть свитеры, куртки и носки, можно поесть в саду, – прибавила она.

Все то же исполинское полуденное солнце грело нас, хотя на улице было прохладно. Брижит приготовила тушеные мидии и зеленый салат с маринованным фенхелем. Ракушки плавали в соусе из белого вина с чесноком и кусочками бекона. Я давно не ела морепродуктов. Мне вспомнился ресторан в Нормандии и шеф-повар, папин друг. За обедом я выпила три стакана воды, но даже на следующее утро меня мучила жажда из-за соли.

– Где ты научилась готовить? – спросила я и окунула в соус кусочек хлеба. – Все, что ты делаешь, божественно вкусно.

– Метод проб и ошибок, – сказала она. – Я занимаюсь этим уже двадцать лет. Рано или поздно научишься. Моя мать готовить не умела. Мы ели очень много пасты и риса “Анкл Бенс”. Томатный соус из банок. Овощные консервы “Маседуан” с таким количеством майонеза, что можно было умереть. Я решила, что буду учиться готовить сама. Но это было трудно, потому что мне некому было подражать, а лучший способ научиться – наблюдать за другими. Вся суть готовки состоит в движениях, в отдельных мелких жестах. Это как танец. Повар по большей части повторяет эти движения интуитивно, не задумываясь. Поэтому надо присмотреться. Встать рядом с ним. Впитать в себя этот танец.

Некоторые мои друзья гордятся тем, что не умеют готовить, – продолжала она, взяв себе немного салата. Она сложила листья квадратиками и только потом отправила в рот. – Для них кухня – главный символ жизни домохозяйки. Но я никогда не думала, что это работа по дому. Для меня умение готовить было признаком образованности, того, что я превзошла своих родителей. Мать называла меня толстухой, но она не научила меня питаться правильно, и что мне оставалось делать, умереть с голоду?

Она откинулась на спинку стула и положила руки на живот. Он был почти плоским. Она закрыла глаза.

– Я объелась, – сказала она, – и теперь чувствую себя удавом.

Я взволнованно подумала, уж не беременна ли она, но когда минуту спустя она села ровно, то я увидела, что она не изменилась и не прибавила ни грамма.

Мы с Давидом отнесли посуду в дом и сложили в раковину. Я наблюдала за Брижит через окно. Ветер зашуршал ветками у нее над головой, и она резко открыла глаза. Солнце скрылось. Давид положил руки мне на талию, чтобы отодвинуть меня в сторону и подойти к раковине.

– Дай-ка я помою посуду, – сказал он.

Я еще чувствовала тепло его рук, когда пошла наверх, к себе в комнату.

Я достала из сумки свои немногочисленные вещи и повесила в шкаф. Раздались шаги на лестнице, и минуту спустя Брижит распахнула дверь. Она села на кровать, зевнула и запоздало прикрыла рот рукой.

Я спросила, когда она впервые побывала в этом доме.

Через несколько месяцев после знакомства с Давидом. Они хотели куда-нибудь съездить вдвоем. Летний дом его родителей был наилучшим вариантом. Дешевле, чем бронировать билеты на самолет и номер в отеле в другом городе, и обязательств меньше. Тогда дом был в ужасном состоянии, почти заброшенный. Его родители приезжали максимум раз в год, а все остальное время почти никак им не занимались.

Они приехали сюда в апреле, поздно вечером. Мебель покрыта пылью, еды на кухне никакой. Они ночевали в хозяйской спальне. Брижит была уверена, что постельное белье, слегка влажное от весеннего холода и сырости и явно не менявшееся месяцами, пахнет родителями Давида. На следующий день она встала рано, выстирала белье и пропылесосила все комнаты, а Давид поехал в ближайший супермаркет. К тому времени, как он вернулся, белье уже сохло в саду, паутина исчезла, а ванная сверкала чистотой. Брижит заварила сразу полпачки старого молотого кофе, и один его крепкий запах придал ей бодрости после почти бессонной ночи.

– В те выходные я и начала в него влюбляться, – сказала она, – или, по крайней мере, так мне это запомнилось. Может быть, в том, что мы оказались в уединенном месте, взялись за хозяйство и примерили на себя роли мужа и жены, было нечто романтичное. Тогда я представляла, что проведу с ним всю жизнь, но при этом каждая фантазия оставалась в настоящем, разворачивалась прямо сейчас, хоть я и обманывала себя, думая, что знаю, как хочу прожить все оставшиеся годы.

– А что ты чувствуешь теперь? – спросила я.

Брижит рассеянно смотрела в окно. Его частично скрывали белые занавески. Голые ветви деревьев покачивались на ветру.

– Теперь я смотрю на Давида, – сказала она, – и вижу, что он движется по другому пути. Я гораздо яснее вижу нашу несхожесть, наши различия. И иногда думаю, что будет, если отдалиться от него.

– Бросить его? – осторожно спросила я.

– Нет, не в этом смысле. Это больше похоже на выход из собственного тела. Как будто я смотрю на него издалека, но при этом остаюсь рядом.

– Вы выглядите очень влюбленными, – сказала я более уверенным тоном. – Как молодая пара, которая только вчера познакомилась.

– Правда? – Она подняла брови.

– Да.

Брижит засмеялась и встала с кровати.

– Осторожней, Марго. Если ты и дальше будешь мне льстить, я тебя никогда от себя не отпущу.

Я подумала, что, может, в желании позволить мне остаться с ними навсегда нет ничего плохого.

Мы провели весь день внизу – Брижит сидела за ноутбуком и писала, я готовилась к тесту по биологии. Давид ушел по делам и не возвращался до наступления темноты. Ужинали мы за маленьким круглым столом на кухне пастой с лимонно-сливочным соусом и бутылкой белого вина.

После ужина я попросила у Брижит полотенце. Я хотела сходить в душ перед сном. Она показала мне шкаф наверху, где хранилось белье. Полотенца были жесткими, ткань кое-где почти протерлась. Я выбрала зеленое.

В ванной не было отопления, и, раздевшись, я начала дрожать: плитка под босыми ногами оказалась очень холодной. Я залезла в ванну и включила воду. Чтобы она нагрелась, потребовалось несколько минут. Когда вода наконец стала горячей, я подставила под струи душа плечи, ожидая, пока жар проникнет в мои кости, сделает кожу красной, распарит меня.

Я как раз намылила волосы шампунем, когда услышала громкий стук и голос Брижит, спрашивающий, может ли она на минутку меня побеспокоить. Она вошла, не дожидаясь ответа. Я присела в ванне. Она сказала, что ищет крем, открыла шкафчик внизу и сунула туда руку.

Я продолжала мыться. Что еще мне было делать? Я сполоснула волосы и вымыла подмышки. Она пробежалась пальцами по ряду баночек, пока не нашла то, что искала. Поставила маленькую баночку на тумбу. Вытерла раковину губкой. Я покосилась на ее отражение в зеркале. Наши взгляды встретились. Я видела свои маленькие коричневые соски, выпирающие ключицы, мокрые волосы, облепившие лицо. Она наклонилась к зеркалу и потерла глаза, как будто это было окно на улицу, а не стекло, отражающее все позади нее, включая меня.

Я завернулась в зеленое полотенце и вылезла из ванны.

– Сюда, – сказала Брижит, пододвигая мне под ноги коврик.

Я поблагодарила ее. В джинсах и носках она выглядела в ванной неуместно.

– Сразу видно, что ты чувствуешь себя непринужденно, – сказала она. – Хотела бы я быть такой, как ты.

По ногам у меня текла вода. Я не решалась начать вытираться своим маленьким полотенцем. Лицо Брижит было влажным от пара, и она провела рукой по верхней губе. Пряди черных волос прилипли к щекам. Правду ли она сказала – восхищается ли она мной?

– Когда я стану старше, – сказала я ей, – я хочу быть похожей на тебя.

Тут она засмеялась, и жилки на ее шее заметно напряглись. Ее смех был одновременно натянутым и радостным, и мне ничего не оставалось, кроме как засмеяться вместе с ней.

12

Я ждала, когда наконец усну, но мне не спалось: я думала о Брижит в ванной. Чего бы я только не отдала, чтобы увидеть ее без одежды. Женщинам легче раздеваться перед другими женщинами – мы считаем, что наши тела имеют много общего. “Хотела бы я быть такой, как ты”, – сказала она. Но разве я держалась уверенно? Как это она не увидела, что я морщусь при взгляде на свое отражение?

За долгие годы на мне сказалось влияние Анук. Она шла по жизни, не обращая внимания на собственное тело, надевала штаны, не разглядывая свои ноги, и, казалось, никогда не бывала сама себе в тягость. Иной раз Жюльет жаловалась, что джинсы стали слишком тугими после еды, что пуговица отскочила, и я тоже чувствовала постоянные перемены в себе, какие-то дни были хорошими, другие – не очень. То раздражение на лице, то волосы выглядят жирными. У Анук, конечно, были недостатки – дряблая кожа на ягодицах, морщины на костяшках пальцев, пигментные пятна на груди, щели между зубами, обнажавшиеся при улыбке розовые десны. Но она почти не обращала внимания на эти несовершенства, и они быстро становились незаметными. Папа регулярно делал мне комплименты. “Tu es tellement belle, ma chrie”[35], – повторял он. Его слова вспыхивали у меня внутри, и я отвечала: “Я не красавица”.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я стала рассматривать незнакомую комнату: голубые очертания комода, стул с плетеным сиденьем у окна, рамы на стенах. Я не могла вспомнить, что за картины в них вставлены. Откинув одеяло, я выбралась из кровати и натянула шерстяной свитер поверх ночной рубашки.

Свет внизу не горел. Чистая посуда была сложена стопкой на кухонной стойке специально для того, чтобы с утра ее убрать. В окно над раковиной я увидела луну и небо, усеянное белыми звездами, – такое редко можно было наблюдать в Париже, где небо постоянно затянуто смогом. Я открыла раздвижные двери в сад.

Я не сразу заметила у бассейна Давида. Он сидел в пластмассовом кресле, в тех же джинсах, что и раньше, только вместо рубашки надел хлопковую футболку с длинными рукавами. Интересно, подумала я, давно ли он здесь? На улице было слишком холодно, чтобы долго сидеть без свитера. Я двинулась к нему.

– Брижит? – спросил он.

“Брижит”, – сказал он мне, когда я спала в его кабинете.

– Это я.

Он улыбнулся, увидев меня.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не могла заснуть.

Я села в кресло, стоявшее рядом.

– Хорошо тебе здесь? Не знаю, насколько это увлекательно – сидеть в глуши с женатой парой средних лет. Я бы от скуки с ума сошел.

– Мне здесь очень нравится.

Я не считала Брижит и Давида парой средних лет. Они принадлежали к более молодому поколению, чем мои родители и их друзья, которые для меня сливались в единое целое и прочно ассоциировались со средним возрастом. Все эти люди были старше. Подул легкий ветер, и поверхность бассейна засверкала. Даже ночью в воде отражались небо и белые облака.

– Мне нравится, каким заброшенным выглядит дом по ночам, – сказал Давид, показывая на закрытые ставни. – Непонятно, есть ли там кто-нибудь.

– Брижит спит, да?

– Она спит как убитая.

Я не могла разглядеть его губы, но чувствовала вкус его слов у себя на языке.

– Какой она была, когда вы впервые встретились? – спросила я.

– У нее было мало денег, – начал Давид. – Она приехала в Париж с той суммой, которую скопила за лето. Она жила на государственную стипендию, а по вечерам и в выходные работала. Раздавала листовки в торговом центре и раскладывала продукты по полкам в “Карфуре” в будние дни перед открытием. Она олжна была приходить туда в четыре утра.

Давид, прищурившись, посмотрел на бассейн, как будто пытаясь вспомнить что-то важное.

– А друзья у нее были? – спросила я.

Всего несколько. Одну из своих подруг она встретила на работе в каком-то из этих магазинов. Она была всего на несколько лет старше Брижит. Ее звали Анаис. Они понравились друг другу и решили поселиться вместе. Брижит переехала из своей крошечной комнатки для прислуги возле Шато-Руж в апартаменты с двумя спальнями и полностью оборудованной кухней. Сначала Брижит и Анаис жили в полном согласии. Их рабочие графики не совпадали, и они редко бывали дома в одно и то же время, а когда это случалось, они вместе ели и рассказывали друг другу, как прошел день.

Но через несколько месяцев Анаис начала вести себя в несвойственной ей раньше манере. Она стала раздражительной, и Брижит решила, что у нее проблемы на работе. Однако потом Анаис объявила, как выразилась Брижит, войну в форме мелких пакостей. Пустые банки, бутылки и грязную посуду, если все это не было отправлено на переработку или вымыто сразу же, она оставляла у двери комнаты Брижит. Она пользовалась шампунем и мылом Брижит и ела ее продукты, оставляя разве что несколько листиков салата в пакете или корку сыра. Утром она больше не здоровалась с Брижит. Просто проходила мимо, как будто они были в ссоре. Однажды Брижит заметила, что Анаис одевается так же, как она. Все началось с одинаковых джинсов и туфель, потом она сделала похожую стрижку.

А он тогда уже познакомился с Брижит?

Примерно тогда они и познакомились. Сначала Давид счел Анаис безобидной. Одинокая женщина двадцати с небольшим, которая не смогла найти собственную идентичность. Может, она завидовала Брижит. У нее были сальные волосы, ничем не примечательная фигура и тонкие, как ниточки, губы. Перед тем как перейти на контактные линзы, она носила очки в толстой оправе, которые еще больше подчеркивали ее маленькие глаза и бесцветные ресницы.

Когда Давид оставался на ночь, они избегали Анаис. Он советовал Брижит найти себе отдельную квартиру. Брижит стала одержима своей соседкой. Она думала, что Анаис хочет увести у нее Давида. Его это забавляло, и он часто подшучивал над Анаис. Это было жестоко. В романтическом плане Анаис его совершенно не интересовала, и ему было неприятно видеть, как она ходит по квартире в той же одежде, что и Брижит, и пользуется теми же духами.

Однажды вечером, через несколько недель после начала их отношений, Давид и Брижит лежали в постели. Анаис дома не было. Они отдыхали после секса. Они всегда чувствовали себя свободнее, когда оставались в квартире одни, и поэтому смеялись и вели откровенные разговоры. Вдруг Брижит услышала шорох из-под кровати, соскочила на пол и заглянула туда. Увиденное потрясло ее. Это была Анаис. Она лежала на спине, уставившись на матрас, и не шевелилась, как ребенок, притворяющийся невидимым. Тем же вечером Брижит собрала вещи и съехала.

Когда Давид умолк, мне стало жаль Анаис. Мы не знали ни ее мотивов, ни как выглядела эта история в ее представлении, ни почему она выбрала Брижит. Я представила, как эти две женщины, одна из которых – бледная копия другой, ходят по квартире кругами и выстраивают свою идентичность – кто с оглядкой на соседку, кто в пику соседке. Давид был прав. В том, как Брижит обращалась с Анаис, было нечто жестокое.

Мы помолчали несколько минут. Мы сидели бок о бок, слушая, как шелестят кусты в саду. Я смотрела в небо. Луна, прячась за скоплением темно-серых облаков, мягким желтым светом озаряла их края. Я подумала, что, наверное, пора идти спать. Я ждала, что Давид о чем-нибудь меня спросит, но он молча смотрел на воду.

Я подошла к бассейну. Ветер стих, и воздух был неподвижным, почти теплым, хотя я понимала, что для купания вода слишком холодная.

– Летом мы купаемся по утрам, – сказал Давид, – пока осы спят. Большую часть дня они с гулом кружатся над водой. Кусают редко, но это раздражает.

Я попробовала воду ногой и тут же вытерла ее о плитку: вода оказалась холоднее, чем я ожидала. Я обхватила себя руками. Давид по-прежнему сидел в пластмассовом кресле в нескольких шагах от бассейна, его лицо скрывала темнота. Длинные ноги, согнутые в коленях под идеально прямым углом, выглядели особенно впечатляюще. Я заметила, что он тоже босиком.

– Тебе не холодно? – спросила я, показывая на его ноги.

Он покачал головой.

Я сделала несколько шагов вдоль бассейна, прочь от него.

– Иди сюда, – сказал он.

Я повернулась и подошла. Теперь я могла разглядеть его лицо. Мне нравился его нос с горбинкой. В темноте черты казались более резкими, тени подчеркивали форму лба и подбородка.

Я остановилась рядом с ним в неловкой позе, положив руку на спинку кресла. На этот раз я возвышалась над Давидом. Он сидел, слегка ссутулившись и свесив руки с подлокотников. Потом выпрямился и посмотрел на меня, скользя взглядом вверх-вниз по старой хлопковой ночной рубашке, доходившей мне до колен, и свободному свитеру, который я накинула в последний момент, чтобы не замерзнуть. Тело под одеждой мгновенно запылало, загорелось, как лампочка. Он не мог ничего видеть – ни приподнятых сосков, затвердевших от холода, ни изгиба бедер. Он обнял меня за талию и притянул ближе. Я легонько прислонилась к его груди. Мы пробыли в такой позе, кажется, довольно долго.

Электрические разряды между нами были практически ощутимы. Воздух вибрировал, как веревка, которую тянут в противоположные стороны. Его ладонь грела меня сквозь хлопковую ткань. Почти незаметными движениями он поглаживал мою талию.

В следующую минуту он притянул меня к себе и обнял второй рукой. Я примостилась на его коленях, пальцами ног касаясь земли. Назад я не оборачивалась, но представляла, какое маленькое пространство должно быть между моей спиной и его грудью. Его бедра были шире моих, и в них чувствовались плотные мускулы. Я расслабилась, опустила пятки на землю, и мои ляжки распластались по его ногам. Потом сдвинулась назад и уютно устроилась в кольце его рук, его живот теперь прижимался к моей спине, а плечи возвышались над моими. Никогда раньше меня не обнимали такие широкогрудые мужчины. Мои знакомые парни были худощавыми, часто одного роста со мной. С папой мы ближе всего подобрались к объятиям во время нашей последней встречи, когда он сжал мои ладони за кухонным столом. Мне нравилось, как руки Давида обвивают меня. Живот у него был удивительно мягким. Казалось, он вибрирует, как будто Давид пытается сдержаться.

Я почувствовала у себя под бедрами нечто твердое. Сначала это был небольшой бугорок, а потом я уже не замечала ничего, кроме сильной пульсации. Его возбуждение было настолько явным, что застало меня врасплох. Я все еще считала, что он смотрит на меня не так, что желание, которое я испытываю, существует только в моих снах.

Сначала мы оба игнорировали эту твердость, и наши животы едва вздымались от дыхания. Ноги у меня дрожали. Если бы Брижит случайно посмотрела в окно, она бы сначала заметила шевеление и только потом – четкие очертания наших тел.

Дыхание Давида грело мне шею. В голове у меня промелькнул неясный образ женщины, похожей на Анаис. Она распласталась под кроватью, не обращая внимания на спазм в шее, на зуд в ноге, а над ней разливался жар. Точно так же и я с наслаждением подслушивала их под закрытой дверью.

Я раздвинула ноги. Мои стопы повисли над землей по обеим сторонам от ног Давида. Я положила ладонь на грубую ткань его джинсов и погладила ее. Я ничего не чувствовала, кроме твердой выпуклости вдоль его бедра. Я продолжала водить пальцами взад-вперед.

– Подожди, – сказал он.

Краем глаза я увидела, как он поворачивает голову и отводит взгляд, стиснув зубы. Может быть, он жалел, что посадил меня к себе на колени. Он вздрогнул, и я на миг засомневалась, что это было от удовольствия.

– Марго.

Он произнес мое имя с болью в голосе, но я по-прежнему ощущала твердость. Я стала ласкать его активнее, добравшись до того места, которое, как мне казалось, было самым чувствительным. Пальцы у меня теперь горели. Я надавила большим пальцем сильнее, прошлась по всей длине. Я вжималась в него рукой.

Его дыхание стало тяжелым и влажным. Он перекинул мои волосы вперед, обнажив шею. Я ждала, что он меня поцелует, но он этого не сделал. Вместо этого его руки скользнули по моему животу, потом к ногам, залезли под ночную рубашку. Он грубо впился пальцами в голую кожу и прижал мои бедра к своим, и я впервые ощутила мимолетный страх. Он был намного сильнее и старше, и мы были одни. Наверное, он почувствовал перемену во мне, потому что выпустил мои ноги. Я вдруг поняла, что перестала ласкать его, что сижу затаив дыхание. Он одернул мою ночную рубашку.

Постепенно я снова начала прикасаться к нему. Я добралась до теплой кожи над джинсами. Было бы так просто расстегнуть джинсы и взять его в руки, или в рот, или даже глубже. Я хотела поскорее сжать его пальцами и в то же время хотела, чтобы все длилось как можно дольше. Закрыв глаза, я снова и снова видела, как держу его в руках, как сжимаю сильнее, как он изливается. Мы могли остановиться. Было еще не поздно.

Я не могла бы точно сказать, когда именно перешла черту. В другой жизни я бы, может, заколебалась и встала с колен Давида. Но в тот момент мне казалось, что я делаю то, что должна сделать. Я вспоминала, как Брижит говорила о желании отдалиться от него, как она вошла в ванную и обезобразила меня своим взглядом. Я стояла перед ней голой, как она стояла перед матерью в кабинете врача много лет назад. Сейчас я понимала это чувство. Унижение. Я думала о пульсации, передававшейся через одежду Давида моим ладоням.

Я расстегнула пуговицу на его джинсах. Моя ночная рубашка окутывала его колени. Я привстала на цыпочки и одной рукой сдвинула в сторону трусы. Мы замерли на несколько секунд. Потом я слегка приподняла бедра и направила его в себя.

Я почувствовала острый трепет от осознания, что в меня входит новый мужчина. Но стоило Давиду утратить самообладание, и это чувство должно было пройти; я уже ощущала, как его руки сжимаются сильнее и то тянут меня вниз, то толкают вверх. Он не то застонал, не то ахнул, и я тут же почувствовала, что удовольствие вытекает из меня, как вода, уходящая в сливное отверстие.

Его движения были сдержанными. Он вошел глубже и остановился на этом. Он боялся или больше не хотел меня.

Я испытывала отчаянное желание преодолеть эту преграду. Я хотела, чтобы он утратил контроль. Одна мысль об этом выворачивала меня наизнанку, и я чувствовала влагу между ног. Как доставить ему удовольствие? Я закрыла глаза, увидела под веками ярко сверкающие искры и услышала, как он шепчет, что я вся мокрая. Мне было стыдно за то, что там скользко. Но зато теперь я понимала, что он неравнодушен ко мне. Щеки и шея как будто таяли. Я начала двигаться, подаваясь к нему бедрами. Его дыхание участилось, и я потянулась рукой вниз, чтобы дотронуться до него. Его рот открылся, подбородок лег мне на шею. Я вздрогнула от прикосновения грубой щетины к коже, и меня захлестнула внезапная волна отвращения.

Веки вспыхнули красным. Я распахнула глаза. В доме включился свет. Не успела я моргнуть, как он выключился. Дом снова погрузился в темноту. Давид застыл и прижал меня к груди. Я вдруг поняла это безумное чувство, когда веришь, что тебя никто не увидит, если закрыть глаза. Когда надеешься, что твоя слепота распространится на тех, кто тебя ищет. Мы замерли в темноте, ожидая, что сейчас откроется дверь.

– Ты что-нибудь видел? – спросила я.

– Загорелся свет на втором этаже, – сказал он, – всего на секунду.

Я сбросила с себя его руки и встала. Давид остался сидеть. Я посмотрела на его расстегнутую ширинку, на пряжку ремня, сдвинутую набок, на молнию, поблескивающую в темноте. У него все еще стоял, обнаженная головка блестела. Как только я увидела его, желание у меня пропало. Чуть погодя он поднялся и, морщась, начал застегивать джинсы.

Я осталась ждать в саду. Давид открыл дверь кухни и скрылся в доме, не включив свет. Я надеялась, что он по-прежнему возбужден и пойдет к ней. Я представила, как он забирается в постель, и, когда вошла в дом, прислушалась.

13

Оставшиеся два дня мы почти полностью провели в доме. Оба раза Брижит просыпалась поздно и появлялась в десять или одиннадцать – спустя несколько часов после того, как я встала, – в кремовом халате, с опухшим после сна лицом. Я не могла много спать. Днем Давид чистил бассейн и наводил порядок в саду: вываливал на плитку кучи листьев, пропалывал сорняки вокруг дома, ремонтировал водосток. Я видела, что он избегает меня, и старалась не думать о случившемся.

Как ни странно, я не чувствовала ни сожаления, ни вины, как будто то, что произошло между нами, было во сне. Мы соскользнули друг в друга, как падают в бассейн, если слишком долго стоят на краю. Но все было на самом деле, и я снова и снова вспоминала об этом, когда видела, как он игнорирует меня, оставаясь со мной на кухне. Как он отшатывается, когда я начинаю говорить, и боится проявить ко мне внимание даже наедине.

Мы с Брижит чистили картошку за кухонным столом. Мы сбрасывали кожуру в полиэтиленовый пакет, а очищенные клубни клали в холодную воду. Она постоянно исправляла мои промахи, бесцеремонно отбирая у меня картофелину, чтобы показать, как снять сразу всю кожуру. Вид у нее был безмятежным, лицо не выражало никакого беспокойства, но тут она внезапно прервала молчание вопросом:

– Как думаешь, ты когда-нибудь расскажешь матери о том, что ты сделала?

Сердце у меня так и подпрыгнуло.

– О чем? – спросила я.

– О журналистах, о твоем отце, о том, что это ты преподнесла им недостающий фрагмент пазла.

Я покачала головой и положила картофелину в воду, стараясь сделать это без брызг.

– Нет, она не должна узнать.

– Почему?

– Потому что она меня никогда не простит.

От одной мысли о том, что Анук может узнать правду, рот словно наполнился песком, и меня затошнило.

– Похоже, ты нуждаешься в ее одобрении – тебе не все равно, что она подумает.

– Ты не видела, какая она, когда злится. – Я отвела глаза. Картошка плавала в кастрюле с мутной водой. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно. Интересно, знал ли твой отец, что это ты?

– Откуда ему знать? – Я уставилась на нее диким взглядом.

– Он должен был попытаться выяснить. Про тебя он догадывался вряд ли, но кого-то наверняка обвинял. О том, откуда могла утечь информация, он знал больше, чем все его окружение.

Брижит достала из кастрюли картофелину, нарезала ее тонкими ломтиками и бросила их в овальную форму для запекания.

– Будь твоя мать более проницательной, она бы поняла, что это ты.

– Может, ей это и в голову не приходило.

– Да, наверное, ты права: она живет в своем собственном мире. Она ведь так и не знает о нашей книге, да?

– Мы же решили ей не говорить, помнишь?

– Да, ты на этом настояла, но в какой-то момент книга будет опубликована, и тебе придется что-нибудь сказать.

Я покраснела и отвернулась.

– Ты умеешь хранить секреты, да?

Я снова посмотрела на нее, и наши взгляды встретились. Меня поразило то, что я увидела в ее лице, – удовольствие и одновременно предвкушение. Точно так же она выглядела, когда я принесла ей chouquettes[36] из пекарни. Но уже в следующий миг это выражение исчезло.

– Не волнуйся, – сказала она. – Я, как и ты, тоже предпочитала не рассказывать матери о многом. Хранила секреты. А она вела себя прямо противоположным образом – превращала меня в свою наперсницу, жаловалась часами напролет. Может, поэтому я и съехала от нее.

Хоть обстановка и разрядилась, я заметила какую-то неестественность в лице Брижит, как будто очертания ее скул стали резче. Она дрожала. Я чувствовала, что она вот-вот рассыплется на куски. Только прочная оболочка кожи не давала ей окончательно разойтись по швам.

– Однажды, – продолжала Брижит, – я сказала матери, что с меня хватит. Это было летом, после окончания школы. За месяц до того, как я ушла из дома. Она сидела на кухне одна с хмурым видом. У нас было полно мух, и это сводило ее с ума. Она постоянно гонялась за ними с полотенцем для посуды. Мы жили на двенадцатом этаже, и почти все наши окна смотрели на соседний дом. С наступлением темноты мы задвигали шторы. На кухне всегда было светло, поскольку большое окно выходило на детскую площадку. По вечерам меня на эту площадку не пускали. Местные парочки встречались в парке и занимались сексом на горке.

Глаза Брижит сузились, и она отрывисто рассмеялась.

– Помню, она жаловалась на отца, который предпочитал скорее молчать, чем общаться с ней. Я смотрела в окно. Небо сияло красивой голубизной, не запятнанной облаками. Я слушала ее, как фоновый шум, изредка кивая в знак сочувствия. Я знала, что скоро уйду отсюда и все это перестанет быть моей заботой.

В какой-то момент она замолчала и встала из-за стола. Должно быть, она заметила, что я не обращаю на нее внимания. Она подошла к окну. “Я так устала от жизни, – сказала она. – Хоть выбрасывайся из окна”. Открыла задвижку и распахнула окно. В кухню ворвался холодный ветер. Она перекинула ногу через край. Было смешно наблюдать за тем, как она сидит на подоконнике верхом.

Я сказала:

– Если ты выпрыгнешь, всем будет наплевать. Тебя похоронят, а потом рано или поздно забудут. Ты возненавидишь нас за то, что мы тебя забыли, но ничего не сможешь с этим поделать.

Она сидела, свесив ногу наружу. Сердце у меня колотилось. Я старалась не смотреть на нее. Я надеялась, что она не настолько глупа, чтобы сорваться. До нас доносился гул машин, ехавших по шоссе.

Я знала, что она одинока и что ее желания и фантазии несбыточны. Вероятно, она мечтала о другой жизни, а не о том, чтобы работать уборщицей и каждый день проводить два часа в автобусе. Она не видела ничего за пределами собственного мира.

Тут вошла моя сестра и вскрикнула. Она подбежала к матери и обняла ее. Но это все равно была моя личная победа, потому что с того дня мать перестала называть меня толстухой. Я не дала ей того, в чем она нуждалась. Не проявила к ней внимания.

Брижит дорезала картошку и вытерла руки кухонным полотенцем.

– Мы с тобой сильно отличаемся от наших матерей, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что мы стараемся предупреждать чужие желания. Я наблюдала за тобой. Тебе важно, что подумают другие.

– Разве это не слабость?

– Людям вроде твоей матери не помешало бы озаботиться тем, что о них подумают. Под ее самоуверенностью скрывается эгоизм – или даже отсутствие любопытства.

Я слушала Брижит. Она была права: Анук вполне могла бы пригрозить, что выбросится из окна. Она бы сделала это мне назло – только для того, чтобы продемонстрировать мимолетность жизни, чтобы оторвать меня от себя. Для нее это была бы игра.

Но я даже подумать не могла, что скажу ей: прыгай. Я и подумать не могла, что рискну жизнью Анук. Мысль о ее смерти разрывала меня на части. Так легко было представить, как ее голова ударяется о землю с громким треском, будто раскалывается орех. Чтобы сказать то, что сказала своей матери Брижит, требовалось почувствовать хоть немного – пусть даже совсем чуть-чуть – удовлетворения от возможности потерять ее.

Я вдруг поняла: Брижит думала, что я отношусь к своей матери точно так же, как она к своей. Она считала меня ребенком, который пытается отделиться от семьи. И хотя я зачастую спешила согласиться с любыми наблюдениями Брижит и была невероятно польщена, когда она отмечала сходство между нами, эти ее слова потрясли меня – особенно когда она с такой уверенностью сказала, что наши матери одинаковые. В этот момент мне захотелось защитить Анук.

– Я знаю, что твоя мать хотела покончить с собой, когда была в твоем возрасте.

Брижит говорила о том случае, когда Анук наглоталась таблеток из шкафчика в ванной.

– Да, но она не делала это напоказ. Это касалось только ее самой.

– И тем не менее она рассказала тебе об этом случае, потому что хотела, чтобы ты узнала. Она всегда любила драму. Вполне логично, что ты теперь хранишь свою личную жизнь в тайне от нее и хочешь наказать и ее, и своего отца. За столько лет они ни разу не спросили твоего мнения, правда? Я бы поступила так же, как ты. В некотором смысле это твои действия привели к их разрыву.

Моим первым порывом было возразить, но еще большее раздражение у меня вызвало то, как она говорила, этот беспечный и одновременно размеренный тон, которым она заявила, что мои родители расстались из-за меня. Мне показалось, что это коварный ход – сказать, что она сама поступила бы так же, чтобы смягчить удар.

– Неправда, – сказала я. – Я не хотела наказывать Анук и не пыталась навредить отцу.

Эти слова встали у меня поперек горла. Брижит искоса посмотрела на меня, и на ее губах появилась улыбка.

– Иногда ты говоришь об Анук так, будто она плохой человек, – продолжала я. – Но ведь ей пришлось нелегко.

Выражение лица Брижит не изменилось, и она как будто соглашалась со мной, но когда заговорила, у меня возникло такое чувство, что она давно придумала эту фразу и только ждала подходящего момента, чтобы ее произнести.

– Твоя мать могла бы выбрать неженатого мужчину. Тебе так не кажется?

Наш последний обед был на удивление праздничным. Давид сидел рядом с женой, держа ее за руку и смеясь над тем, что она говорила. Он продолжал игнорировать меня, а я, в свою очередь, начинала испытывать к нему легкое отвращение. Его смех звучал неестественно, слишком громко и глупо, и каждый его жест в ярком свете столовой казался наигранным. У него рос живот, и скоро свободные рубашки перестанут это скрывать.

В лучах его любви Брижит расцвела. Она пила больше вина, чем обычно, и ела рыбу прямо с его тарелки. Она улыбалась его шуткам. Мы съели большую часть gratin dauphinois. Тонкие ломтики картофеля, залитые сливками, превратились в сплошную мягкую массу.

В воскресенье Брижит отвезла меня на станцию. Она высадила меня прямо у здания вокзала. Когда я жила с ними в доме, я думала, что она не может узнать о произошедшем между мной и Давидом, но стоило мне отойти от машины, и эта уверенность пошатнулась. Кто знает, что они скажут друг другу, когда меня не будет рядом?

Я чувствовала на себе ее пылающий взгляд. Ремешок сумки оттягивал мне плечо и врезался в кожу. Когда я повернулась помахать ей, она сидела, положив руки на руль, и пристально смотрела на меня через лобовое стекло. Я была слишком далеко и не могла разглядеть выражение ее лица.

Большинство мест в поезде было занято. Я села рядом со стариком, который раскладывал еду на откидном столике. Он заткнул салфетку за воротник рубашки и намазал кусок хлеба паштетом. Покончив с хлебом, он стал чистить клементин. Он медленно орудовал большим пальцем – ногти у него были коротко подстрижены, – и я спросила, не нужна ли ему помощь. Он покачал головой и предложил мне несколько долек. Клементин был сладким и теплым, и его вкус ударил мне в голову. Я повернулась к окну и стала смотреть на горы. Я не хотела, чтобы этот старик видел слезы у меня в глазах.

Воспоминания нахлынули на меня сильнее, чем когда бы то ни было. Несколько лет назад мы с папой поссорились. Я разозлилась, потому что он уже давно к нам не приходил, и, когда он попытался поцеловать меня в щеку, отвернулась от него и заперлась у себя в комнате. Он сидел под дверью, я отказывалась выходить. Анук с нами не было – не помню, куда она ушла, – дома были только мы вдвоем.

Наконец я открыла дверь и увидела его бледное лицо и покрасневшие веки. Он плакал.

– Я пытался быть тебе хорошим отцом, – сказал он. – Когда росли мои сыновья, я все время работал, но с тобой я хотел бывать чаще, видеться по выходным, помогать тебе с уроками.

– Но тебя все время нет, – сказала я срывающимся голосом.

– Я знаю, но я стараюсь приходить, как только могу.

А потом он сказал, что стрессовых ситуаций стало больше, чем обычно. За последний месяц у него дважды возникали проблемы со здоровьем.