История Марго Лемуан Санаэ

2

В декабре все стало рассыпаться и расползаться, как старые деревянные полы в квартире, которые медленно проседают, или шов на рукаве, который распускается от одной побежавшей нитки.

Все началось с истории, которую мне рассказала Анук. Она услышала ее по радио однажды утром, пока одевалась. Мать с детьми ехала в поезде. Они спасались от войны, и поезд, не останавливаясь, несколько дней мчался через поля. У них не было ни крошки, и дети умирали от голода: они почти не ели со дня отъезда. Наконец поезд остановился где-то в сельской местности. Мать увидела вдалеке очертания деревни. Она поняла это по церкви, возвышавшейся над домами. Она оставила детей в поезде и пошла через поля к деревне. Больше без еды они не протянули бы ни дня, и ей казалось, что другого выхода у нее нет. Тем временем двигатель ожил, и поезд тронулся. Дети высматривали мать в окно. Они умоляли проводника подождать, но тот их не слушал. На следующий день поезд прибыл в пункт назначения – в большой промышленный город. Дети выжили, но матери они больше никогда не видели.

Анук была уверена, что мать умерла в деревне. Она считала, что эта деревня была заброшена и никакой еды там не оказалось. Когда же мать вернулась обратно, поезд уже ушел. А может, ее догнала война и она погибла от шальной пули. Потому что, будь она жива, рано или поздно она нашла бы своих детей. Она бы знала, где их искать, даже если бы на это ушла вся ее жизнь.

Мне, как и Анук, эта история тоже не давала покоя. Мы черпали утешение в этой трагедии и бесконечно обсуждали, как могли развиваться события. Что нашла мать в деревне? Что почувствовали дети, когда поезд тронулся и начал уносить их все дальше от нее? Приходило ли им в голову выпрыгнуть? Я тоже была убеждена, что мать их любила. Она пожертвовала жизнью ради них.

К этому времени я уже выучила дорогу к Брижит и Давиду наизусть. Надо было перейти на двенадцатую линию на станции “Севр – Бабилон”. Я приходила к ним, когда уже темнело, и люди, собравшиеся на открытых верандах кафе под оранжевыми электрическими обогревателями, курили и пили вино из маленьких бокалов.

Прошло всего несколько недель с первой встречи, но наши отношения развивались быстро, и это напоминало мне о том, как мы подружились с Жюльет, – та же взаимная жажда общения, тот же восторг. В те дни, когда мы встречались с Брижит, я заранее продумывала, что надеть, и часто заходила в пекарню за углом, чтобы купить пирог или булочки. Я понимала, что нельзя приходить с пустыми руками к человеку, который оказывает тебе услугу.

Сначала говорить о папе было трудно. Мои мысли лились свободно, но им не хватало упорядоченности. Я утратила способность придерживаться хронологии. Я могла вспоминать о чем-то с середины, а через пятнадцать минут вернуться к началу, сообразив, что для постороннего человека мой рассказ совершенно непонятен. Впрочем, Брижит была терпелива. Она знала, когда надо задавать вопросы, а когда сидеть и слушать, глядя на меня темно-золотистыми глазами. Я знала, что она делает записи, потому что к концу встречи ее блокнот был испещрен убористыми строчками, но во время беседы я никогда не замечала ни движений ее руки, ни листания страниц.

Из-за этих встреч с Брижит я придумывала для Жюльет невнятные отговорки, чтобы проводить с ней меньше времени, или просто говорила, что устала. Она давала мне свободу – наверное, думала, что мне нужно проживать горе в одиночестве. В школе я постоянно чувствовала угрызения совести. Жюльет была так добра ко мне в течение этих недель, ходила вокруг меня на цыпочках, но как я могла объяснить, что никогда еще мой отец не был для меня настолько живым? Что в некотором смысле часы, проведенные с Брижит, возвращали его к жизни и подтверждали его любовь ко мне?

Теперь наше сотрудничество дошло до той точки, где уже невозможно было рассказать об этом Анук, не разозлив ее. Я была слишком увлечена проектом, а кроме того, не хотела делиться им ни с кем, хотя подсознательно наверняка понимала, что в моем решении есть доля риска.

Когда Анук звонила, что случалось редко, я говорила, что я у Жюльет, учусь. Большую часть своих визитов к Брижит я планировала так, чтобы они совпадали с вечерними репетициями Анук. До ее следующего спектакля – первого после лета – оставалось несколько недель, и даже если бы я бывала дома чаще, проводить время вместе мы бы не смогли. В будни я вставала на час раньше, чтобы доделать задания, а поскольку я спала всего пять-шесть часов, иногда меня клонило в сон на уроках, и я впивалась ногтями в ладони, чтобы не засыпать.

Однажды вечером я рассказала Брижит о матери, которая ехала с детьми в поезде. Мне хотелось знать, что думает об этом она. Почему мать не нашла своих детей? Нужно ли ей было остаться с ними в поезде?

Мы сидели в гостиной. Брижит держала блокнот, чтобы делать записи во время разговора. Она выключила диктофон.

– Если бы это были мои дети, – сказала она, – я бы их не бросила. Каковы шансы, что я вернусь вовремя? Что меня не убьют по дороге?

– То есть вам не кажется, что она поступила так из любви? Для нее это была возможность их спасти.

– Допустим. Но мать всегда умеет успокаивать детей самим своим присутствием, обнимая их, рассказывая им сказки. У нее есть способы отвлечь их от голода.

– Значит, вы думаете, что она была не права?

– Может, сойти с поезда было для нее легче. Может, она подумала, что если не вернется вовремя, то ей не придется видеть их смерть. А если получится принести им еду, они выживут. Или, может, она чувствовала себя свободной, когда бежала через поля. Мы ее не знаем. Что, если она не была хорошей матерью? Мы предполагаем, что она хороший человек. Но вдруг война сотворила с ней что-нибудь такое, что мы даже представить не можем? Или вдруг она провела в деревне слишком много времени в поисках еды, которой не было?

– Вы считаете, что она их бросила.

– Она могла взять их с собой.

Глаза Брижит потемнели.

– Именно так, как эта женщина, поступила бы моя мать, – сказала она. – Перед лицом катастрофы она воспользовалась бы любой возможностью, чтобы сбежать.

Слава богу, Брижит и ее сестра росли не во время войны. Они бы никогда не выжили.

Я поняла, что Брижит пришла из другого мира – совсем не из мира девятого округа. Она описала темную квартиру с двумя спальнями. Маленькая комната, где они жили вдвоем с сестрой, с которой она больше не разговаривала. Ленивый, вечно отсутствующий отец. Она делилась этими скудными подробностями с иронией, ясно давая понять, что дистанцировалась от них. Я пыталась задавать вопросы, но она сменила тему.

– Мы как змеи, – сказала она. – Всю жизнь мы сбрасываем свое прежнее “я”, как старую кожу. Мы всегда меняемся и никогда не остаемся прежними. Ничто, даже ужасное потрясение, не может поглотить нас полностью.

Я подумала, уж не сказала ли она это для самоуспокоения, потому что она явно провела параллель с собственным детством, когда я рассказала ей историю о матери, сделавшей трудный выбор.

– Вы хотите детей? – спросила я.

– Такие вопросы женщинам моего возраста не задают. – Она едва заметно улыбнулась. – Это грубо.

Мне стало очень стыдно. Я сказала, что это не мое дело, но я уверена, что она будет хорошей матерью.

– С чего ты это взяла? У меня не самый подходящий для материнства характер.

– Но у вас такая яркая индивидуальность.

– Пожалуй, все, на что я способна, – это не уподобиться своей матери.

– Именно так Анук меня и воспитывала. Для нее, как она говорила, все сводилось к тому, чтобы стать лучше своей матери, осознать ее недостатки и не повторять нездоровые модели поведения.

Некоторое время Брижит молчала и с задумчивым видом что-то торопливо писала в блокноте. Я устала от нашего разговора. Не сказала ли я чего-нибудь неуместного? Не выставила ли себя дурой? Я постаралась вспомнить все, что Анук рассказывала мне о материнстве, но теперь мне стало страшно, что я обидела Брижит. Впервые я начала опасаться, что мы можем не прийти к согласию, и это казалось странным: прежде она хвалила мою интуицию, побуждала меня высказывать свое мнение и почти всегда с ним соглашалась. Она снова включила диктофон и продолжала расспрашивать меня о папе.

Я рассказала ей про его любовь к кино. В пятнадцать лет он основал киноклуб у себя в школе, в большом городе в тридцати километрах от дома. Это была школа-пансион, все мальчики спали в одной огромной комнате и платили за обучение в соответствии со своими потребностями. Он искал малоизвестные фильмы с субтитрами и писал рецензии на только что вышедшие картины. Его любимым фильмом были “Четыреста ударов” Трюффо. Мы вместе смотрели его в мае, а Анук сидела сзади, положив ноги на массажер, и читала очередной сценарий. Делясь с Брижит воспоминаниями, я часто возвращалась именно к этим моментам. Тот день выдался прохладным, до конца учебного года оставалось несколько недель. Я вышла за хлебом в платье, и ветер щипал меня за голые ноги. Дома в воздухе кружилась пыль. Мы давно не пылесосили, и папа, заметив это, пообещал заказать для нас уборку квартиры.

– Его детство сильно отличалось от моего, – сказала я Брижит. – Он хотел, чтобы у его детей было все, чего не было у него, и даже больше. Его родители редко могли позволить себе мясо. Накормив детей, они готовили рис или пасту на той же сковородке, где только что жарили мясо, чтобы не пропадал оставшийся жир. Но мой отец никогда не называл свое детство трудным. Родители давали ему все, что могли, и он был благодарен им за то, что никогда не мерз и не голодал. В каком-то смысле, думаю, он знал, что в любой момент может потерять то, чего сумел добиться, и что всегда надо быть готовым вернуться к простой жизни.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Брижит.

– Ну, он часто повторял, что гордится своей карьерой. Говорил: “Я и мечтать не мог, что доберусь до таких высот”. Похоже, он подразумевал, что достиг большего, чем ожидал. У меня было ощущение, что он осознает мимолетность славы и привилегированного положения.

– Ты имеешь в виду, что человек, выросший в достатке, не представляет, что может его лишиться. А он понимал, что существует и другая жизнь.

– Да. Я думаю, он считал, что лучше подготовлен к неудачам.

– Позволь мне задать тебе трудный вопрос. – Брижит подалась вперед. – Ты действительно думаешь, что он был способен отказаться от комфортной и роскошной жизни? От квартиры в шестнадцатом округе, от жены, от ее семьи, от серьезных политических амбиций?

Я молчала. Я смотрела на нее, ожидая продолжения.

– Или мне переформулировать вопрос? Если он, как ты говоришь, был готов вернуться к простой жизни, почему он выбрал другой путь и завел вторую семью? Почему не бросил жену и сыновей, если любил вас с Анук так же, если не больше? Почему он отвернулся от тебя?

– Потому что чувствовал, что у него есть долг перед обеими семьями.

– А может, потому, что он любил ту идеальную буржуазную жизнь, которую они вели с женой?

В животе у меня вспыхнул маленький огонек, похожий на синее пламя бунзеновской горелки. Я действительно всегда хотела защитить его от какой-то неясной опасности. Я чувствовала в нем уязвимость. Но потом я вспомнила, как папа сравнивал себя с Антуаном Дуанелем. Именно поэтому он любил Трюффо: он хотел быть мальчишкой, который бродит по ночному Парижу, прячется в типографии, ворует молоко из-под дверей, – мальчишкой, который умеет выживать на улице.

– Может, он хотел быть таким, – сказала я Брижит. – Он хотел быть человеком, который способен отказаться от всего, потому что считал это благородным.

– Или же дело в том, что он смотрел свысока на людей, которым были даны все средства для достижения успеха, – сказала она, улавливая ход моих мыслей. – Он не хотел становиться одним из них. Тем, кому все досталось слишком легко. Он боялся утратить самого себя, то, с чего он начинал.

Несколько минут мы сидели молча. По мокрой улице медленно ехали машины. Я слышала, как брызги из-под колес летят на тротуар. Предстоящая долгая дорога от метро до квартиры меня не радовала.

– Отвечу на твой предыдущий вопрос, – сказала Брижит, прерывая молчание, – я хочу детей. Мы с Давидом давно уже пытаемся, но ничего не выходит. Наш врач не может понять, что со мной или с ним не так. Тем временем мои друзья планируют второго или третьего, а у кого-то дети уже выросли.

Голос Брижит звучал жестко, хотя она пыталась говорить беспечным тоном. Она отвернулась. В профиль она выглядела гораздо моложе, длинные волосы в вечернем свете делали ее более юной.

– Моей матери потребовалось много времени, чтобы забеременеть, – сказала я. – Она даже не думала, что это возможно.

– Но она была моложе меня.

– Я не знаю.

– Мне тридцать девять.

– Ей было столько же.

Брижит медленно кивнула.

– Я знаю, что сейчас это не так уж и страшно, женщины рожают, когда им за сорок, – но должны ли на это уходить годы? С нами наверняка что-то не так. Мы начали слишком поздно.

Я задумалась, как утешить ее. Что ей сказать? Я вспомнила одну подробность, которой недавно поделилась со мной Анук.

– Врач моей матери решил, что у нее менопауза, когда она сказала ему, что беременна. Он ей не поверил. Я считаю, что взрослая мать лучше и мудрее.

Брижит засмеялась и встряхнула волосами. Я восхитилась ее плоским животом. Даже когда она заправляла в джинсы рубашку, они сидели на талии свободно. Она закрыла блокнот и убрала диктофон.

– Думаю, на сегодня мы поработали достаточно, – сказала она. – Пошли есть.

3

Возможно, все началось с фильмов, которые мы смотрели все чаще. После разговоров о папе и Анук, когда Брижит наседала на меня, пока я не дам ответ, хотя это было нелегко и у меня иногда сжималось горло, нам нравилось делать перерывы на еду или на просмотр фильмов. Вскоре я выяснила, что Брижит предпочитает фильмы ужасов, но не хочет смотреть их в одиночку.

Она любила обостренное восприятие, которое давали эти фильмы, а особенно – всплеск адреналина. Любила представлять, как острый кончик ножа приподнимает штору в ванной. Как чужая рука хватает ее за ногу во сне. Как к ней приближается залитое кровью лицо.

Мы смотрели фильмы ужасов вдвоем, и совместное переживание страха сблизило нас. Мы сидели на диване и хватали друг друга за руки во время самых страшных сцен.

Больше всего она любила “Что ни день, то неприятности” – единственный фильм ужасов, снятый Клэр Дени. Сюжет был простым. Американец едет в Париж, чтобы провести там медовый месяц с женой. Но у этой поездки есть и зловещая подоплека: он ищет врача, который вылечил бы его от болезни. В состоянии возбуждения он жаждет человеческой плоти. Это желание доводит его до каннибализма. Он находит женщину, которая страдает той же болезнью. Она охотится на незнакомцев и поедает водителей грузовиков на обочине шоссе. Ее муж, тот самый врач, не смог ее вылечить и держит взаперти дома. В одном из самых жутких эпизодов она пожирает лицо мужчины, разрывая зубами его рот сразу после поцелуя.

На меня эти сцены действовали не так сильно, как на Брижит, которая отворачивалась, затыкала уши и просила сказать ей, когда все закончится. Фильм заставил меня по-новому взглянуть на кожу – тончайшую мембрану, которая предохраняет наши жизненно важные органы от чужих острых зубов.

Брижит считала поразительной способность этой полупрозрачной оболочки удерживать в человеке такой объем жидкости. Она показала на вены на внутренней стороне моих рук.

– Как хорошо видны эти оросительные каналы, – сказала она.

– Я бы остановилась после первого же укуса, – сказала я. Мне не нравился металлический привкус крови. Я даже стейк тартар есть не могла.

Брижит была не так категорична. А вдруг ей бы понравился вкус? Разве не все мы с чего-то начинали, пробуя разную еду в детстве и потом решая, нравится нам или нет? Может быть, не случайно младенцев не кормят сырым мясом? Лучше не знать своих маний. Ей нравятся стейки с кровью, почти лиловые в середине.

– Но с человеком сложнее, – согласилась она. – В нем не просто мясо. В нем еще жир, сухожилия, кости, да и волосы к тому же.

Такое утрирование меня насмешило, хотя было в ее голосе и нечто искреннее – страх потерять контроль. Она как будто жаждала возможности выпутаться из тугого клубка своего мира и получить прощение за чудовищный поступок.

Это было вполне в ее духе, учитывая ее амбициозность, пугавшую меня. Я умела погружаться в учебу с головой, но ее усердие было совсем другим. Энергия кипела у нее внутри и била фонтаном из-под ног. Она работала дольше меня, расшифровывала интервью до ночи, отправляла мне электронные письма, когда я уже давно спала.

Я не могла забыть некоторые вещи, которые Брижит рассказала о своей матери. “Ты растолстеешь, если будешь много есть”, – говорила ее мать и давала ей проглотить ватные шарики, смоченные в теплой воде, чтобы ее не мучил голод. Каждое утро перед завтраком она заставляла дочь взвешиваться. Брижит с детства учили, что красота и стройность для женщины – единственный путь к успеху. А ноющая боль, когда внутренности от голода переваривают сами себя, – это хорошо.

Как бы я ни жаловалась на Анук, с такой жестокостью с ее стороны я никогда не сталкивалась. Мне повезло больше. Но я узнавала себя в Брижит в той мере, в какой она не хотела быть похожей на мать.

Однажды она спросила, думала ли я когда-нибудь о мадам Лапьер.

– Как, по-твоему, она приняла новость об отношениях твоего отца с другой женщиной?

Мне было стыдно признаться, что об этом я не думала.

– Летом, увидев мадам Лапьер, я ее даже не узнала, – начала я, – потому что понятия не имела, как она выглядит. Позже Анук рассказала, кто она такая, и это было потрясением. Эта женщина кардинально отличалась от моей матери. Мой отец выбрал две противоположности. В течение долгого времени я была так поглощена ее внешностью, что не задумывалась о ее эмоциональном состоянии, о том, что она знала и как это могло повлиять на нее. Я сказала отцу, что видела ее, и спросила, знает ли она о нас. Он сказал, что нет, но я не совсем ему поверила. Это было нелогично: как она может оставаться в неведении, когда мы знали о них всю жизнь? Наверное, поэтому я решила, что она не так наивна, как кажется.

– Я слышала, что она ничего не знала о тебе и твоей матери, – сказала Брижит.

– От кого?

– Ты читала интервью с ней в “Мадам Фигаро”?

Я покачала головой. После похорон я перестала читать новости.

– Она сказала, что никогда не подозревала о существовании другой женщины.

– Ты ей веришь?

– Я помню, она говорила, что чувствовала себя глубоко униженной, когда появились статьи. Никто ее не предупредил, и одно дело узнать, что ее муж провел последние двадцать лет с другой женщиной, но еще и ребенок? Это была катастрофа.

Брижит не отрывала глаз от журнального столика. Потом взглянула на меня, словно ждала ответа.

– Ты так говоришь, будто это наша вина.

– Нет, я просто говорю, что вы не должны забывать, что пострадали и другие.

Брижит перекинула волосы вперед. Они обволокли ее плечо, как длинное безликое существо. Я почувствовала, что по щекам текут слезы, которые я не успела сдержать. Обычно мне удавалось не показывать слез на публике, глотать их опухшим горлом, но на этот раз они прорвались наружу. Брижит по-прежнему сидела напротив меня, и я закрыла лицо руками.

Через некоторое время она заговорила мягче.

– Я знаю, что ты не хотела причинять им боль. – Она протянула мне салфетку, и я вытерла глаза. – Трудно разобраться, кто виноват. То ли отец, которого ты очень любила, то ли мать, которая выбрала его и осталась с ним.

– Ты все не так поняла, – сказала я. – Это он решил остаться с моей матерью, а не наоборот.

– А твоя мать ушла бы от него?

Я молчала. Я уже ни в чем не была уверена. Может, Брижит и права.

– Почему бы тебе не остаться на ужин?

Мы часто перекусывали на кухне. Чай или кофе, если время было раннее. Ломтики сыра с поджаренным хлебом. Миндаль и курага. Иногда по дороге я покупала булочки. Брижит нарезала их небольшими кусочками и подавала с домашним грушевым или сливовым вареньем. Но я всегда уходила до ужина, не желая быть назойливой. Вернувшись домой, я часто ела в одиночестве – то покупной суп из пакета, то консервированные сардины или скумбрию. Я заставляла себя съесть банку целиком, разжевывая косточки и вымазывая масло хлебом. Меня тошнило, но я не хотела выбрасывать остатки, зная, что они будут вонять.

В тот вечер Брижит готовила на их маленькой кухне. Я сидела за столом и смотрела, как она кипятит воду для спагетти. Она тонко нарезала лук и приготовила соус с карамелизированным луком и кусочками бекона. Открыла бутылку белого вина и плеснула немного на сковородку. Вино почти сразу испарилось. Пока паста готовилась, она сделала салат из редиски и зелени.

“Как я должна все это съесть?” – с беспокойством думала я. Брижит смешала спагетти с соусом и добавила несколько столовых ложек сливок. Когда она поставила тарелки на стол, я почувствовала спазмы в желудке. Голод.

Я ела медленно, неторопливо накручивая спагетти на вилку. На десерт она подала кусочки горького шоколада, достала красное вино.

Мы выпили уже полбутылки, когда с работы вернулся Давид. Я оглядела его в ярком свете кухни. Несмотря на то что я проводила в их квартире много времени, с ним мы встречались редко, а переписывались в последний раз еще перед интервью. И вот он передо мной – густые волосы, волна тепла, исходящая от него, когда он наливает вино в бокал, и резкий запах пота, когда он проходит мимо.

– Давай что-нибудь посмотрим, – сказала Брижит, допивая свое вино. – Ты сможешь остаться, Марго?

– Мне только надо предупредить Анук.

Я достала телефон и написала ей, что я у Жюльет.

– Что будем смотреть? – спросил Давид.

Мы переместились в гостиную, чтобы выбрать фильм. Давид устроился на диване, а Брижит стала перебирать диски в коробочках и без них. Я поставила бокал на журнальный столик и села рядом с Давидом.

– Ты заняла место Брижит, – прошептал Давид мне на ухо. – Она любит сидеть здесь. Уж не обменял ли я свою жену на женщину помоложе?

Он говорил непринужденно и свел брови, явно намекая, что это шутка, но мне стало неловко, и я отодвинулась на другой край дивана.

Брижит обернулась с торжествующим видом, держа в руке диск.

– “Презрение” Годара, – сказала она.

Ее глаза скользнули по мне.

– Ты похудела? – спросила она.

Не успела я ответить, как она сказала, что мне идет. Я положила руки на живот.

– Не верится даже, что я раньше этого не замечала, – прибавила она, – но ты похожа на молодую Брижит Бардо.

– Нет, куда там, – пробормотала я, польщенная. – Я даже не блондинка.

– Сначала она была брюнеткой. А потом покрасилась и уже не меняла цвет.

– Как она выглядела?

Брижит стала искать фотографию в телефоне. Нашла черно-белый снимок, на котором Бардо позировала на пляже в Каннах. Ей было от силы шестнадцать. Тонкая талия, длинные ноги танцовщицы.

– Я знаю эту фотографию, – сказал Давид, заглядывая мне через плечо. – У тебя такой же рот.

– Это из-за зубов? – спросила я. – Я похожа на осла? На Бальтазара?

– “Наудачу, Бальтазар”! – воскликнул Давид. – Брижит любит этот фильм, правда же?

– Это ты его любишь, – поправила его она и повернулась ко мне. – Нет, это губы. Они у тебя такие же, как у матери.

– Я же тебе говорил, – сказал Давид негромко, так что Брижит его, наверное, не слышала. Он взял пульт и нажал на кнопку. Экран ожил. Брижит вставила диск и подошла к дивану.

– Встань-ка на минутку, – сказала она мне.

Я поднялась и встала перед ней. Она обхватила мою талию и надавила на живот. Сквозь тонкую ткань платья я чувствовала твердость ее пальцев, впившихся в меня неожиданно сильно. Я вспомнила о матери Брижит, которая требовала, чтобы дочь не ела ради красоты. Она убрала руки.

– Такая прекрасная талия, – сказала она. – Я носила похожие платья, когда была в твоем возрасте.

– Ты до сих пор можешь их носить.

– Я была бы похожа на старую ведьму. У одной моей подруги очень красивые волосы без единой седой прядки и невероятно подтянутая фигура. Сейчас ей почти шестьдесят, но люди всегда думают, что она намного моложе, особенно если видят ее издалека или сзади. Однажды на улице ей начал свистеть парень не старше тебя. Когда она повернулась, он увидел ее лицо, извинился и убежал. Я бы ни за что не хотела быть похожей на нее. Очень неловкая ситуация.

Окна гостиной были открыты, и в квартиру задувал легкий вечерний ветер, который приносил с собой запах еды с соседской кухни. Для декабря было совсем не холодно, но сыро. Мы смотрели фильм молча. Цвета на экране телевизора были по-средиземноморски яркими и теплыми, особенно вилла Малапарте – эффектное оранжевое здание с пологой крышей-лестницей. Папа когда-то давно показывал мне его на фотографиях. Я вспомнила, что этот дом принадлежал итальянскому писателю Курцио Малапарте.

Брижит сидела между Давидом и мной. Он обнимал ее за плечи. Повернув голову, я увидела, что его пальцы поглаживают ее шею. Они как будто сливались друг с другом, настолько удобно им было существовать в одном пространстве. Вот так и должен ощущаться брак изнутри.

Позже вечером, когда мы допили вино, я повернулась на живот, подняла пятки и поболтала ими в воздухе. Мои ноги действительно выглядели длинными и изящными. Мы смеялись над первой сценой, где обнаженная Бардо лежит на кровати и ее золотистая кожа сияет, как у русалки.

Брижит подзадоривала меня. Она была немного пьяна.

– Et mes cuisses? Tu les aimes? Mes genoux, tu les aimes? – спросила я, подражая голосу Бардо.

– Да, мне нравятся твои бедра и колени, – ответила Брижит, подыгрывая мне и изображая низкий мужской голос.

Я чувствовала, что мы стали намного ближе друг к другу.

Метро уже закрылось, и Давид предложил вызвать мне такси, но Брижит настояла на том, чтобы я осталась на ночь. Опять начался дождь, и в такое позднее время ждать такси пришлось бы долго.

– Можешь спать на диване в кабинете Давида, – сказала она.

Она достала из шкафа подушку и два одеяла. Мы постелили на диван простыню и подоткнули ее по бокам. Она дала мне старую ночную рубашку, выношенную до прозрачности, и пожелала спокойной ночи.

– Чувствуй себя как дома, – сказала она. – В ванной можешь пользоваться всем, чем захочешь, а если что-нибудь понадобится, просто постучись к нам.

Я переоделась в ночную рубашку, от которой пахло мылом. Хлопок мягко касался голой кожи. Некоторое время я сидела на импровизированной кровати и думала о вечере, который мы провели вместе. Я слушала, как Давид и Брижит моют посуду на кухне и ходят по квартире, готовясь ко сну. Я думала о ее черных глазах, устремленных на экран телевизора, о руках, стискивающих мою талию, о ногтях в форме идеальных полумесяцев. Я почувствовала вину, вспомнив о Жюльет, которая сидела у себя дома одна. Она спросила, есть ли у меня планы на выходные, и я соврала, что обещала провести время с Анук. “А, ну ладно, – ответила она. – Мне нужно работать над фильмом”.

Когда в квартире стало тихо, я вышла из кабинета и двинулась по коридору в ванную. Из-под двери их комнаты пробивалась полоска света. Она манила меня. Я остановилась и прислушалась к приглушенным голосам, но они говорили слишком тихо, чтобы разобрать слова. Возможно, если ненадолго задержать дыхание, я их услышу. Я понимала, что надо идти в ванную, но вместо этого опустилась на колени у двери, прижалась к полу щекой и заглянула в щелку.

Сначала я увидела их ноги, сновавшие туда-сюда. Под Давидом скрипел пол, он был тяжелее Брижит. Я слегка переместилась, чтобы лучше видеть их икры и колени. Когда они легли в кровать, я потеряла их из виду. Я ждала, что сейчас погаснет свет, но он по-прежнему горел.

Я слышала, как они откидывают одеяло, как шуршит хлопковая ткань, когда они забираются в кровать, с каким тихим посасыванием они целуются. Я представила, как встречаются их языки, как прижимаются друг к другу их тела, как его рука ныряет под одеяло, чтобы нащупать ее руку. Как часто они занимались сексом? Кровать заскрипела, ударяясь о стену. До меня доносились стоны, все громче и громче, и я почти чувствовала винный запах их дыхания, почти слышала влажное хлюпанье. Мысль о том, что они заметят под дверью мой силуэт, парализовала меня. Кровать перестала качаться, и их ноги опустились на пол. Желудок резко дернулся вверх, как будто меня столкнули в пропасть. Я приготовилась к тому, что меня сейчас обнаружат.

Но они стояли у кровати, ни на что не обращая внимания. Теперь мне были видны их ноги, даже волоски на щиколотках Давида и блестящий красный лак на ногтях Брижит. Ее стопы повернулись носками к кровати. Давид встал у нее за спиной, и, когда он поднялся на цыпочки, мускулы на его икрах напряглись. Он согнул колени, а она оперлась на кровать. Выше их бедер я ничего не видела. Их дыхание становилось все более резким и хриплым, он продолжал толкаться в нее, раздавались шлепки тела о тело, и наконец я почувствовала этот запах – запах их смешавшегося пота. Она заговорила довольно громко, и я услышала ее слова. “Ты этого хочешь?” – спросила она. У нее был женственный и нежный голос. А потом она сказала что-то еще так тихо, что я не смогла разобрать. Ноги Давида прижались к ее ногам.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себя на месте Брижит, и меня охватила эйфория. Только что я так боялась, что они меня обнаружат. Теперь это меня почти не волновало. Я сидела, стиснув руки между бедер, и долго не решалась пошевелиться. Мое собственное дыхание участилось, капли пота стекали по ушам и шее. Я подождала, пока они выключат свет, потом вернулась в кабинет и заснула глубоким сном.

На следующее утро я долго не могла сообразить, где я. Ступни упирались в жесткую боковину дивана, сквозь щели между ставнями сочился голубоватый свет. Я сложила постельное белье и разгладила обивку, стирая вмятину от своего тела. Выглянув в окно, я увидела во дворе старика, собиравшего листья в полиэтиленовый пакет.

4

Что ты можешь рассказать о своем отце такого, чего никто не знает?

Моя мать всегда будет повторять, что он не был создан для политической карьеры. Тоже мне секрет. Поразительно, каких высот он достиг – министр культуры! Даже стать преподавателем – это уже был для него большой успех. Анук скажет, что ему не хватало навыков, необходимых для политической деятельности. Он был негибким, его представление о том, что хорошо, а что плохо, – черно-белым, его понимание справедливости – бескомпромиссным. Тут можно усмотреть иронию, учитывая, с какой легкостью он отказывался от этих принципов в личной жизни. Но в профессиональной сфере он проявлял неуступчивость, которая рано или поздно стоила бы ему карьеры.

Представь это вот как. Группа из тридцати человек садится на небольшой корабль. Капитан знает, что один из пассажиров – грабитель и убийца, который без колебаний прикончит и обворует всех остальных. Капитан может либо пустить его на корабль, либо сбросить за борт. Умный капитан, не колеблясь, избавится от вора, даже если ему придется поступиться общими представлениями о том, что хорошо, а что плохо.

Вот этой изворотливости у папы не было. Он был умен и трудолюбив, но когда речь шла об отношениях между людьми, совершенно не понимал, что движет окружающими. Он не умел сопереживать другим настолько, чтобы их обезоружить, и не знал, как выкрутиться из положения, как выбрать меньшее из двух зол. В таких ситуациях он оказывался парализован. Наверное, ему стоило больше опираться на собственный опыт жизни на две семьи.

Она не думает, что он мог бы баллотироваться в президенты, несмотря на свою популярность среди правоцентристов?

Нет, хотя, возможно, это потому, что она всегда надеялась перетянуть его на сторону левых.

Как думаешь, что было причиной этой его слабости?

Его семья. Маленький городок, где он вырос, ощущение собственной ничтожности, которое так и не прошло до конца, даже когда он приобрел богатство и статус. Анук однажды видела его на мероприятии с каким-то буржуа до мозга костей, выросшим в шестнадцатом округе, где папа жил со своей женой. Позже она рассказывала, как папа съеживался в его присутствии. Его собеседник ничего не замечал, да ему это было и неважно, но Анук видела, как краснеют папины щеки, как меняется его поза, выражая одновременно покорность и негодование. Что-то сказанное этим человеком вызвало такую реакцию. Папа надулся как индюк. Обычно он подавлял ощущение собственной ничтожности, но во время подобных разговоров его неуверенность мгновенно обострялась.

Как ты воспринимала его в пространстве вашего дома?

Его слабость состояла в том, что он придавал значение и статусность красивым вещам. Он не был бережливым. Даже наоборот – он видел в своей щедрости доказательство того, что он достиг больших высот. Он хотел показать другим, что живет в комфорте и может сделать их жизнь комфортной. “Я заплачу!” – радостно говорил он и поспешно хватал счет. Думаю, больше всего он ненавидел покупать в супермаркете товары неизвестных марок. Он считал, что они неизбежно окажутся второсортными. Он был идеальным потребителем – шла ли речь о покупке горчицы “Май”, стирального порошка “Ариэль” или губок “Спонтекс”. Ему даже не нужно было смотреть рекламу. Он уже усвоил представление о том, что настоящие бренды – это знак качества, и, следовательно, покупая их, ты показываешь, что можешь (и не можешь) себе позволить.

То же самое и с другими вещами. Дорогие часы его не интересовали, но ему нужны были лучшая обувь и лучший парикмахер, который стрижет только политиков, актеров, знаменитостей. Как только он смог купить машину в Париже, он предпочитал ездить на ней. Шикарной машины у него никогда не было, только надежные и долговечные марки, обычно “сааб”, но ему нравилось, что он может позволить себе роскошь отказаться от метро.

Когда мы ездили на его машине по магазинам, он рассказывал мне о своей бабушке, которая прибиралась в барах по ночам, когда ей было сильно за шестьдесят. О блевотине и моче, которые она смывала с пола в туалетах, о тяжелых мешках с мусором, которые она таскала в уличные контейнеры. Он никем больше так не восхищался. Она не жаловалась на свою работу и баловала его, когда он жил у нее. Каждое утро она готовила ему горячий шоколад и покупала его любимые журналы.

Я помню, как папа однажды повел меня в брассери “Липп”. Мы почти никуда не ходили вместе, но его жена и сыновья были в отъезде, и это было в те далекие годы, когда он меньше боялся встретить кого-нибудь из знакомых. Он любил такие рестораны – традиционные, неподвластные времени, где клиента всегда уважают. Он заказал лук-порей под салатной заправкой, sole meunire[29], эндивий, gratin dauphinois[30]. Возможно, в брассери “Липп” он чувствовал себя комфортно, потому что это место гарантировало анонимность – вас уважали просто за то, что вы там ужинали, – и все же посещение подобных заведений символизировало некий путь наверх. Он знал меню наизусть.

А что насчет матери?

Когда мне хочется думать о ней с любовью, я пытаюсь представить, какой она была лет в двадцать с небольшим, до встречи с папой. Были ли мы похожи? Могли бы мы стать друзьями?