Вороний закат Макдональд Эд

Глава 12

Я потерял счет времени. Сколько раз появлялась еда? Сколько раз я использовал ведро? Сон был слишком глубок. Может, в еду добавляли снотворное? Я не замечал, как ее приносили. Заходила ко мне одна Каналина. А разговаривали мы лишь о том, что я делал в Мороке, где искать Дантри Танза и какие у него планы.

Это скверно – оставлять человека наедине с его мыслями. Они снова и снова кружат, уходят, возвращаются, подстегивают сомнения, и в конце концов ты начинаешь сомневаться буквально во всем. Люди не созданы для одиночества. Похоже, белая камера начинала действовать.

Ни дня, ни ночи, только яркий мертвый свет. Если колебания в токе фоса заставляли свет мерцать, я вздрагивал, всматривался – вдруг увижу потерянное? Тщетные надежды. Эзабет ушла из моего мира. Я знаю, чего ей стоило защитить меня, когда Саравор пытался обрести божественность. Теперь Эзабет очень редко говорила со мной, все больше походила на уцепившийся за память призрак.

Мое бедро исцелилось. Такой перелом прежнего меня уложил бы в постель на месяцы. Но где-то между шестнадцатым и двадцать пятым приемами пищи я вообще забыл о переломе. Если нечем заняться, кроме собственного тела, можно проводить время двумя способами. Первый представлялся мне слишком унизительным. Поэтому пришлось выбрать второй – тяжелейшие тренировки. Я уже много лет не упражнялся так, как в юности. Пришла пора восстановить навыки. У меня не имелось снарядов, и я использовал для прокачки мышц исключительно само тело. Одни упражнения выполнялись для концентрации, другие – для изнурения. Моя рука снова сделалась сильной, пальцы все еще слушались мало, но перестали болеть. Я загонял себя так, что падал лицом в лужу собственного пота и отключался, проваливался в сон.

Однажды я очнулся от рваного, беспокойного сна и обнаружил себя в Мороке. Конечно, перенестись туда я не мог, но картина сна – пустыня под расколотым небом – сохранилась: краснота, грубый песок и черные скалы. На камне сидела Ненн и перекидывала нож из руки в руку.

– Что со мной происходит? – спросил я.

– Хрен его знает. А со мной?

Да уж, полезная информация.

– Ты – пустое место. Лишь отражение моего внутреннего «я».

Ненн подбросила нож, поймала его за лезвие.

– Все мы отражаемся друг в друге и существуем в чужом сознании больше, чем в своем собственном. Кажется, ты один – но нет. Я это узнала поздновато. Ровно перед тем, как ы-ы-ы…

Она сделала вид, что вспарывает себе живот и вытаскивает кишки.

– Я не должен видеть тебя здесь.

– Наверное, и не видишь. Говорила же: ты просто двинулся.

Я моргнул. Исчезли краснота, изломанное небо, вонь Морока. Осталась только белизна камеры.

Проходили дни, а может, и не проходили, поди пойми. Даже если луны провалятся в тартарары, отсюда этого не увидишь. Ненн являлась и пропадала, иногда задерживалась на мгновение, иногда ждала, пока я проснусь. Большую же часть времени один я наполнял камеру звуками: пыхтением, вскриками, отрывистым кашлем. От кашля болело в груди, на губах появлялась черная липкая слизь. Я столько дерьма размазал по стенам, что впору было называть камеру не «белой», а «серой». Порой боль оказывалась сильнее меня, и я падал на колени. В иные минуты она лишь добавляла решимости.

В пустоте мелочи обретают особое значение. Я сосчитал, сколько на стене рядов белых кирпичей. Когда мне давали бобы, собирал из них армии и разыгрывал знаменитые сражения. Я даже начал прятать бобы про запас. Наверное, за мной наблюдали, потому что вскоре заменили бобы супом. С ним труднее было играть в войну.

Дерьмо, которое я выхаркивал и размазывал по стенам, в конечном счете навредило только мне самому. Верно говорят: не надо гадить там, где ешь. Но в камере гадить приходилось, по сути, там же, где принимать пищу, так что плевал я на древнюю банальность. Однако взялся отдирать прилипшую к стенам дрянь. Где-то она засохла, сделалась твердой, где-то въелась в кирпич и превратилась в цветные пятна, а в иных местах оставила изрядные борозды. Интересно, что творила с моими внутренностями гадость, способная въедаться в камни.

Время шло. Или не шло – кто его разберет. Тик-так, тик-так. Никакой надежды на спасение. Никто, кроме моих тюремщиков, не знает, что я здесь. Да, Ненн в курсе, но она мертва, на самом деле ее нет.

Каналина открыла дверь и обнаружила меня стоящим головой вниз, на руках. Я отжимался у стены и только-только установил личный рекорд: девяносто три раза. Здорово ставить личные рекорды в чем-то новом. Сейчас же у меня получалось то, что и не снилось в прежние годы, когда я был молод и полон сил. Надо думать, отрава Морока охотно откликалась на тренировки и заново лепила тело, лечила его, наращивала мускулы. Морок заботился обо мне даже здесь, в выбеленной фос-светом камере.

Каналина уставилась на мое обнаженное до пояса, бугрящееся мускулами, покрытое потом бронзовое тело.

– Как это? – пробормотала она.

– Хотите, покажу?

– У вас сломано бедро.

Я оттолкнулся от стены и приземлился на ноги.

– Оно срослось.

– Оно не должно было – по крайней мере так быстро.

Спиннер обшарила меня взглядом, и мое эго расправило крылья. Да, с возрастом я слегка подзаплыл жиром, но тот начисто растаял за прошедшие дни. Или недели. Или часы.

– Вы меняетесь. В ваших волосах стало меньше седины. Или больше черноты. Что происходит?

– Без понятия. Может, на меня так действует белая камера? Или дело в статическом фосе. Его тут выше крыши.

Я повел плечами, напряг мускулы, которых прежде не наблюдалось. И правда, меняюсь – не вполне естественным, но, черт возьми, приятным образом. Много лет я уже не был настолько стройным и подтянутым.

Каналина шумно вдохнула, словно принюхалась. Интересно, что тут можно учуять, кроме застарелого запаха пота и дерьма? Хм, отраву Морока? Вон как спиннер напряглась, будто перед дракой.

– Вы – один из них? – спросила она.

– Из кого?

– Из драджей. Они изменили вас?

– Нет.

Каналина беспомощно осмотрела черно-зеленые пятна на стенах и полу. Она хотела казаться бесстрастной, но у нее не слишком-то получалось.

– Знаете, сегодня наша последняя встреча, – раздраженно объявила спиннер. – Мне казалось, вы вскоре одумаетесь, решите, что поступить правильно – лучше, чем провести остаток жизни в камере.

Я пожал плечами, лег на пол и принялся отжиматься – на одной руке, потом на другой. Слишком уж легко. Я оперся на кончики пальцев и продолжил. Некоторое время Каналина молча наблюдала за мной.

– Вы знаете, что сейчас произойдет? – поинтересовалась она наконец.

– Да какая разница, – ответил я, не сбивая ритма отжиманий.

Чем бы еще усложнить?

– Вас растянут на дыбе. Нынче глава Отдела городской безопасности – Хайнрих Аденауэр. Теперь, когда я сдалась, вами займется он. Хайнрих предпочитает дыбу. Вы знаете, что делает с человеком дыба?

– Имею представление.

– Коленные суставы разойдутся. Плечевые тоже. Ступни растрескаются. После дыбы в Отделе жертва уже никогда не встает на ноги, она едва способна сидеть. Полагаю, они изломают вас всего, а не услышав нужного, перережут глотку и выбросят в канаву, словно мешок с обломками костей.

Удивила. Хотя, честно говоря, сам я человека на дыбе не наблюдал. В мое время обходились каленым железом и ножами. Обычные вещи, лишь при нужде используемые для пыточных целей. Сооружая дыбу, заявляют открыто: да, я буду часто, долго и законным образом пытать людей. На Границе всегда хватало шпионов и диссидентов, камеры не пустовали. Но при Венцере имелись определенные пределы. Хайнрих Аденауэр, ублюдок князя Аденауэра, не был солдатом. Я видел его один раз, когда он пытался спровоцировать Дантри на дуэль и тем самым не дать освободить сестру из Мод. Хайнрих Аденауэр был канцелярской крысой и изрядным куском дерьма.

– Ваша забота трогает, – сказал я, отсчитывая про себя: сорок один, сорок два. – Но, право слово, шли бы вы лесом.

Каналина не удивилась ответу.

– Вы спрашивали себя, почему вас поселили в белой камере, а не сразу отправили на дыбу? Вы здесь, поскольку вас защищают и не хотят видеть разодранным на куски. Я сделала все, что могла. Помните: возиться до бесконечности с вами не будут.

– Спасибо за трогательную заботу. Если бы не ваш ручной монстр, я бы вообще сюда не попал. И кто же мой таинственный друг?

– Кто бы это ни был, покамест он не позволил Аденауэру ломать вам кости на дыбе, – огрызнулась Каналина. – Но, Галхэрроу, сегодня – последний шанс. Сообщите мне что-нибудь стоящее, иначе у меня не останется выбора. Я отдам вас Аденауэру.

Пятьдесят пять, пятьдесят шесть. Может, и правда, у меня остались еще друзья в Цитадели. Но, скорее всего, это банальная следовательская уловка. Очередная. Проблеск надежды на освобождение. Правда, больно уж Каналина злится. Видно, привыкла добиваться своего, а тут не вышло.

– Попросите моих таинственных друзей отключить фос, чтобы вычистить статику, – посоветовал я и продолжил упражняться.

Каналина ушла, и во мне зашевелился страх. Конечно, белые камеры – тяжелая штука, но тюремщики не учли мою привычку к одиночеству. В Мороке я проводил месяцы в компании одних лишь призраков, а с ними гораздо хуже, чем просто одному.

Когда на следующий день открылась дверь, я приготовился драться. Лучше биться до последнего, чем покорно идти на лютю пытку. Я уже натерпелся в Мороке и не собирался кричать от боли и слушать тупые вопросы, на которые не знаю ответов, – тем более вопросы от крысы-ублюдка. Но открывшие дверь солдаты целились в меня из кремневых пистолетов. Сразу восемь солдат. Кто-то явно старался избежать неприятных случайностей. Ребята с виду были опытные и понимающие, до чего может довести белая камера.

– Повернуться спиной, руки за спину! – скомандовал солдат.

– Нет, – возразил я.

Солдат не выглядел мерзавцем, упивающимся жестокостью. Обычный гражданин и семьянин, пошедший под ружье из идейных соображений. Но на Границе обычных граждан удается перековать.

Солдат нерешительно посмотрел на товарища и сказал:

– Нам велели передать: если хочешь, оставайся в камере, но завтра тебе принесут руку фраканца.

Моя железная, стиснутая в кулак воля вмиг покрылась ржавчиной.

– Ты о чем?!

– Не знаю. Мне приказали – я говорю.

Наверное, он догадывался, что приказ нехороший, – солдатам таких поручений лучше не давать – и потому кривился и цедил слова, но пистолет держал ровно.

– На приказе – печать самого маршала. Советую подчиниться. Руки!

Ну да, кто такой Тнота для Цитадели? Всего лишь старый навигатор на пенсии. Я-то надеялся, что он продаст алмазы и удерет на запад. Но, видно, старый извращенец дожидался меня, а отчаявшись, решился спросить обо мне в Цитадели. Конечно, «рука фраканца» может оказаться и блефом. Но вдруг нет?

– Куда поведете?

– В другую камеру, этажом выше.

Я знал эти камеры. Над белыми были серые. Наверное, там и держали дыбу. Я посмотрел на кандалы: толстые наручники, соединенные не хлипкой цепочкой, а одним мощным звеном. Тренировки тренировками, а такие не разорвешь. На моих запястьях еще остались шрамы от веревок, которыми драджи связали меня у Хрустального леса.

– Давайте, – разрешил я, повернулся спиной и выставил руки назад.

Солдат осторожно приблизился. Увы, выход из камеры был один, и к тому же перекрытый людьми с пистолетами. Смерть одного невинного солдата мне бы не помогла. Кандалы щелкнули на моих запястьях, будто крышка гроба.

Казалось, я вышел из своей камеры впервые за много лет. Четверо шли передо мной, четверо – позади, с нацеленными пистолетами. Мы миновали узкий коридор, поднялись по лестнице, единственной ведущей к белым камерам. Затем вышли в другой коридор, где за дверьми, забранными толстыми решетками, содержались политические. Здесь не пытались свести с ума, эти камеры предназначались для ожидания смерти. Тюрьма – место шумное, с воплями и руганью, но тут сидели тихо – знали, что наружу выберутся лишь через виселицу.

Мы остановились перед массивной дверью.

– Туда!

Меня запихали в камеру. Я ожидал увидеть там глумливого палача подле машины из валиков и веревок, предназначенной разодрать меня на части. Но в камере оказались только соломенный матрац и уже знакомое ведро для справления нужды. Обычная камера – конечно, насколько могут быть обычными камеры смертников.

– За тобой придут утром, – сообщили через решетку.

Солдаты ушли, а я осмотрел временное пристанище. И зачем переводить меня в почти такую же конуру, разве что не белую и с матрацем? Ладно, хоть не холодный каменный пол.

Я уселся.

Через пять минут щелкнул замок, и в камеру заглянул местный охранник – суровый тип, наверняка привыкший иметь дело с опасными злодеями, – но даже он скривился при виде моего лица. За спиной охранника виднелась группка его коллег.

– Эй ты. Тебе повезло, переводят. Встать! Но никаких резких движений. Только удумай чего, и мы основательно попортим тебе жизнь и внешность.

Охранники зашли внутрь. И, что странно, – без пистолетов. Впрочем, мои руки были скованы за спиной, а у этих ребят имелись толстые, окованные сталью дубинки. Я позволил вывести себя в коридор и увидел другого узника, свирепого одноглазого головореза с татуированной рожей: пять криво набитых кинжалов – по количеству убитых им людей. Охранники втолкнули его в мою камеру и захлопнули дверь.

– Нескоро он отсюда выползет, – заметил охранник. – А ты, наверное, сумел кому-то угодить, правильное сделал. Немногие возвращаются из серых в бурые. Правда, в серых наплыв в последние дни. Верно, ты, дружок, хорошо поболтал.

Я промолчал. Охранник оказался из тех, кто любит говорить, но не слушать. Хотя тюремщики все одинаковые.

Мы уже почти поднялись по лестнице, когда встретили пару чиновниц Цитадели в черных мундирах. В узком пространстве нам было не так-то просто разойтись.

– Эй, постойте-ка, – сказала одна. – Это заключенный из тридцать девятой?

– Да, и что? – отозвался охранник.

– Ведете его в четвертую?

– Нет, в пятнадцатую, на буром уровне.

– Мы сейчас засадили кое-кого в пятнадцатую. А этого велено перевести в четвертую.

– У меня приказ из Отдела, и он пойдет в пятнадцатую, – заявил охранник, разозленный тем, что подобный разговор приходится вести на лестнице.

– У нас тоже, – буркнула чиновница и показала бумагу.

– Странно. Мне выдали приказ всего десять минут назад.

– Чертовски странно, – хмурясь, согласилась чиновница. – Может, ошибка. Но все камеры заполнены. Наводок пошло столько, что за последние дни мы взяли половину городских торговцев пыльцой. Послушайте, пятнадцатая занята, так почему бы не посадить этого в четвертую и не поговорить с Кассо? Там и разберемся.

– Кассо лучше не злить, – заметил охранник. – Смотрите, если выйдет дерьмо, оно – на вас.

Чиновница пожала плечами. У нее имелся приказ. Лучшей защиты и придумать нельзя.

Четвертая после тридцать девятой показалась почти комфортной, а уж по сравнению с белыми камерами – и вовсе роскошной. Белые даже не были пронумерованы. Здесь же стояли кровать, стул, стол. Скромнее, чем в солдатских бараках, но все-таки.

Меня заперли, я посидел на стуле минут пять, и тут снова в замке повернулся ключ.

Глава 13

Дверь открыла женщина в солдатской форме. Вид у тюремщицы был необычный: маленькая, с круглым широким лицом и угольно-черными волосами, скуластая – явно уроженка дальнего запада. Весьма серьезная женщина с тяжелым мешком на плече. Она глянула на меня, едва не распахнула в изумлении рот, но справилась с собой.

– Вы Рихальт?

Я кивнул.

– Вам же должно быть пятьдесят. Вы точно Рихальт?

– Вообще-то, да.

– Хотя по расцветке можно угадать, – заключила женщина. – Вставайте, я сниму с вас кандалы. Меня послал друг.

– Кто?

– Зима.

Я не знал, относить ли Зиму к друзьям, но для перевода человека из белой камеры в бурую нужно было изрядно похлопотать. Женщина выдернула штыри, смыкавшие кандалы, уложила их на стол, а мне протянула мешок.

– Наденьте это.

Первая смена одежды с тех пор, как меня сунули под фос-лампы. Синяя форма носильщика Цитадели. Удивительно, но села она хорошо. Обычно так не бывает.

– Вы отпустите меня?

– Не совсем. Поспешите, у нас мало времени.

– Кто вы?

– Можете звать меня Санг, – сказала она.

Красивое имя. Пусть даже и не настоящее. И, кстати, Санг была безоружна.

– Нахлобучьте шляпу поглубже, сгорбитесь. Постарайтесь выглядеть не таким большим.

Она выпустила меня в коридор, провела через пустую дежурную. Обычно за столом там сидел охранник и проверял всех, кто хотел пройти к камерам. Я за свою карьеру не раз и не два навещал арестантов, и порядок в Цитадели никогда не менялся. Конечно, грех было роптать на отсутствие охранника, но как же распустились в Цитадели: нанимают людей, пренебрегающих настолько важным постом!

Мы вышли из тюремного блока в центральный двор. Стояла ночь, но фос-лампы не горели. После белой камеры приятно было убедиться в том, что темнота все еще существует. Несколько техников с переносными фос-лампами и масляными светильниками проверяли кабели и трубы, пытались выяснить, отчего пропало освещение. В глубокой тени, за границами света, они ничего не видели, и странная пара в мундирах осталась незамеченной.

– Нам в западное крыло, – предупредила Санг.

– Там нет выхода.

– Теперь есть.

Ладно, спасительницам надо доверять. Даже если они, по твоему мнению, ведут в тупик. Какой смысл тюремщикам так шутить?

Санг свернула в коридор, где мы встретили пару стариков, спешащих с мотками медной проволоки во двор. Старики не обратили на меня внимания. Я задумался, зачем Санг идет в казармы, но загадка решилась просто: казарм больше не было.

Мы опять шагнули в темноту, к огромным грудам щебня, окаймлявшим широкое неровное пространство, некогда бывшее двором Цитадели. Волной накатил запах миндаля. Здесь было куда теплее, чем в центральном дворе, даже слишком тепло, и я вспомнил о песке Морока, излучающем жар. Посреди пустыря торчали цилиндрические контейнеры десяти футов высотой. Их бугристые поверхности влажно поблескивали.

– Что это?

– Подарок от Мелкой могилы, – шепнула Санг. – Считается, они должны помочь нам.

– Из-за них и разнесло Цитадель?

Санг кивнула.

– Лучше держаться подальше, – подумал я вслух.

Всего контейнеров было двадцать: четыре ряда по пять. Все одинаковые, неподвижные, вроде и безжизненные, но в то же время создавалось неприятное ощущение живого присутствия. Один цилиндр, стоявший в центре, раскололся, распался надвое. На земле валялись его дряблые половины.

– Что было внутри?

– Побивший вас гигант, – ответила Санг. – Не задерживайтесь. Пойдем. Они скоро обнаружат, что вы пропали.

Может, тут и полагалось быть охранникам, но я не заметил ни одного. Мы проскользнули мимо цилиндров. Вдали от них снова повеяло ночным холодом.

Мы успели отойти на два квартала, когда в Цитадели завыла сирена, сообщающая о моем бегстве. Я ускорил шаг, преодолевая искушение побежать. Санг с трудом поспевала за мной.

– Не туда, – сказала она.

– Мне нужно в Пайкс.

– Идите за мной. Ваши друзья в безопасности.

Мы миновали несколько улиц и свернули в квартал, который я знал как свои пять пальцев. Мне даже показалось, что мы идем в старую штаб-квартиру «Черных крыльев». Но Санг повела меня дальше. Дом теперь заняли купцы. У входа сияли фос-светом имена торговцев-компаньонов. Не то чтобы я не любил достойнейшее купеческое племя, но и большой приязни к нему, честно говоря, не испытывал.

Мы миновали мой любимый дом и зашли в Нук, тихий непритязательный квартал, чьи обитатели, в основном, желали одного: чтобы их оставили в покое. Санг остановилась у непримечательного убогого строения, отомкнула дверь и пригласила меня внутрь.

– В Цитадели не знают об этом месте. Здесь вы в безопасности.

За дверью стоял Тнота. Я обнял его. Увы, он не уехал на запад, но и не попал в Цитадель, что было не так уж и плохо.