Проклятая картина Крамского Лесина Екатерина
Илья с трудом добрался до дома. Пришлось останавливаться несколько раз, чтобы перевести дух. Голова болела настолько сильно, что боль эта мешала вести машину. И аспирин, две таблетки которого Илья сжевал, не запивая, не помог.
Эта боль, с которой он никогда прежде не сталкивался, помогла осознать полную собственную беспомощность. И наверное, если бы тот, кто охотился за картиной, именно теперь появился, Илья не стал бы сопротивляться, позволил бы себя убить. Смерть – это ведь прекращение боли.
До квартиры он добрался.
И в коридоре кое-как стянул ботинки, на четвереньках дополз до кухни и сел, упершись лбом в гладкую поверхность кухонного шкафчика. Тот был приятно холоден, и появилась шальная мысль, что холод способен избавить от мучений.
До холодильника Илья добрался почти быстро. И, вытащив пакет мороженой фасоли, прижал его к макушке. Боль не отступала. Она сделалась более вялой, но и только.
Вот что бывает, когда много думаешь не о том.
Он не знал, как долго сидел, время перестало иметь хоть какое-то значение… Зато вдруг вспомнилось всякое.
…Генка с бумажными самолетиками, которые он запускал с крыши девятиэтажки.
– Подойди к краю! – Он становился на парапет и руки раскрывал, точно хотел обнять весь город. Илье, честно говоря, было страшно. Земля выглядела далекой, а деревья – маленькими. И вообще тетка строго-настрого запретила лазить по крышам, но у Генки имелся запасной ключ от чердака.
– Да подойди ты, не ссы! – Генка стоит так, что носки его ботинок выступают за парапет. И покачивается еще.
– Что ты творишь?
– Боишься?
– Нет! – В собственном страхе, пусть бы тетка и назвала его обоснованным, признаваться стыдно.
– Тогда давай ко мне. Или слабо?
Генка хитро щурится. А самолетик, сложенный из вчерашней самостоятельной по математике, дрожит. Самолетику по вкусу высота.
Илья становится рядом. И сердце ухает куда-то в желудок.
Главное, не смотреть вниз.
Парапет широкий.
И вообще, он недолго… Минутку всего.
– Запускай! – командует Генка, и белый самолетик срывается с его ладони, он летит, описывая круги, то поднимаясь, то опускаясь, чтобы вдруг пойти штопором. – Блин…
Самолет Ильи летит ровно, но как-то скучно. И следить за ним надоедает раньше, чем самолет исчезает в кучерявых тополях.
– Ладно, пошли. – Забава эта надоедает Генке, и вообще он не любит проигрывать, злится. – Айда на старый мост купаться…
…Купаться тоже было нельзя, особенно под Старым мостом, где городская вялая речушка вдруг обретает глубину. И этой глубины хватает, чтобы Генка решил научиться нырять.
С моста.
А Илье слабо… или нет?
Тетка говорила, что под водой лежат бетонные блоки, и из них торчат спицы арматуры, и что были случаи, когда ныряльщики насаживались на эти спицы. Правда, Генка рассказам не верит…
…Куда он мог спрятать картину?
Она ведь была… Две их было…
…Он хотел спрятать, за этим и приходил к Вере. А Илье прислал снимки.
Дразнился.
Слабо ли? Все для него игра, даже спустя столько лет, все равно игра… Только не подрассчитал, вот и получилось, что самолетик его жизни закрутило, смяло, да и бросило на асфальт. С бумажными самолетиками такое случается.
…Две картины.
И снимок.
Конечно… Он дурак, наверное, дурак, если не понял, куда смотреть надо… Генка, Людка и Вера… Очевидно же… Не в них дело, на снимке мог быть кто угодно, это не имеет значения.
Не люди.
Место.
Илья открыл глаза и пакет с фасолью убрал, та успела подтаять, по шее, по щекам ползли холодные струйки, которые Илья вытер рукавом.
Идиот.
Если бы сообразил раньше… но следовало проверить.
Подняться для начала. Головная боль не исчезла, но теперь она не то чтобы вовсе не мешала, скорее уж Илья мог себе позволить не обращать на нее внимания. Он добрался до папки.
Снимок…
Он ведь сделал скан… Правильно, что сделал… Сам снимок у полиции, но скана хватит… Место… Надо узнать место…
Парта.
Значит, школа… парта в школе – нормальное явление, но эта… зеленая… а были синие. Кажется, синие. Точно, их каждый год подкрашивали, и однажды эта честь выпала Илье с Генкой. Летняя практика. Выдали на двоих ведро густой краски и куцые кисти.
А трудовик, в чьи обязанности, собственно говоря, покраска и входила, нажрался и уснул в подсобке… Нет, не трудовик… Зеленая парта… Где стояли зеленые столы? И стены розовые… или нет? Свет так падает. В школе не было ни одного кабинета, в котором были бы розовые стены.
Светло-зеленые.
Сдержанно-серые, что пристойно для учебного заведения, но никак не розовые… или… конечно! Беж. Дефицитная краска, которую достал Генкин папаша… и не только краску.
Генка был отличником.
Почти.
Единственный предмет, который упорно ему не давался, – рисование…
– Водка и селедка, – сиплым голосом произнес Илья. – Селедка и водка… Как просто… Ты, Генка, все же хитрозадая скотина…
Оставалось выяснить еще кое-что.
Илья очень надеялся, что ему помогут.
…Наверное, вот так и приходит безумие.
Исподволь.
Неслышными шагами, легким вздохом, который щекочет шею… Призраком женщины, которая давным-давно умерла. Теперь человек не только видел ее, он слышал цокот копыт и мягкий скрип рессор. Ее коляска была хороша.
Сама она, горделивая, надменная, совершенная.
– Я тебя все равно найду, – пригрозил человек, и женщина усмехнулась, уголками губ, лишь обозначив улыбку, но сколько всего в ней было…
Презрение?
И уверенность, что ей, черноглазой, вновь удастся уйти. Она столько лет умудрялась избегать людей, она и ныне не желает возвращаться к ним.
Ей было так спокойно в запасниках музея.
А он, глупый человек, решил вытащить ее на волю… Объявить своей собственностью. Самому не смешно? Разве она может принадлежать кому-то?
Нет!
Она взмахнула рукой, и коляска покатилась быстрее. По мостовой, мимо сонного, разомлевшего под редким солнцем Петербурга… Того исчезнувшего Петербурга, в котором человеку не было места. И он бежал следом за коляской.
– Подожди! Помоги мне… Я сделаю тебя знаменитой!
Он спотыкался.
И падал.
И в очередном падении очнулся, осознав, что лежит на полу. С кровати свалился. Давненько с ним не случалось такого… Лежит и дышит…
– С тобой все хорошо? – Конечно, его возня не осталась не услышанной.
– Да.
Голос сорванный, будто бы и вправду кричал. И горло болит.
– Может, врача вызвать?
Все же эта ненужная, а порой душная и навязчивая забота угнетала, но человек заставил себя улыбнуться.
– Просто сон… Случился… Нехороший. Бывает.
– Воды принести?
– Принеси.
Вода со вкусом камня. Это тоже раздражало… Ничего, надо немного потерпеть. Родственники – хорошее алиби, а теперь алиби нужно как никогда прежде. Будут ведь расспрашивать, особенно после Татьяны… Конечно, если повезет и ее смерть сочтут несчастным случаем.
С наркоманами случается и не такое.
Но спрашивать все равно будут… Слишком много смертей вокруг. Слишком… Мало осталось тех, среди кого можно спрятаться. И потому человек держится и за стакан, и за руку, его подавшую, и старательно пьет невкусную воду.
Завтра.
Он наведается к Вере завтра. Днем или чуть позже… Она расскажет, что знает… а если нет, то человек позвонит ее приятелю. Любовнику.
– Ложись. – Родственник помог подняться. – Все уже закончилось.
– Почти закончилось, – согласился человек, прикрывая глаза.
…Водка и селедка…
…Генка говорил об этом… раньше, еще до картины… но когда? И почему память, такая надежная память, отказывается помогать сейчас.
Это из-за черноглазой незнакомки. Она не хочет, чтобы ее догнали… Только поздно, слишком много потрачено сил, чтобы человек отступился.
А утром позвонил Илья… не ему, но человек слышал каждое слово.
В конце концов, параллельный телефон – удобная вещь.
– Я знаю, где он спрятал картины, – сказал этот поганец. – Я подумал, что вам будет интересно.
Лжет?
Откуда он может знать?
Или… права была Танька? Эти двое слишком хорошо изучили друг друга… или… или это ловушка… конечно, Илья хочет поиграть?
Пускай.
– Приходи в одиннадцать к школе…
…придет…
…и надо бы одному, потому что… или нет? Не отпустят… Значит, придется играть… или не играть? Если картины там, то… паспорт готов, и документы, и если все провернуть быстро… Получится, должно получиться.
Но жаль, что снова придется убить.
И не только Илью.
Глава 13
В школе было пусто.
Нет, ее охраняли, но номинально, и отключить эту сигнализацию было несложно. А угостить дядю Колю, который прекрасно помнил прежние времена и потому к выпускникам испытывал почти патологическое доверие, и того проще.
– По-моему, это незаконно, – сказала Вера, поглядев на спящего сторожа, которого Илья еще и тулупом укрыл.
– Зато правдоподобно.
В конце концов, он не собирается грабить школу. Он просто хочет все прояснить и закрыть это безумное дело.
Вера куталась в черную куртку, она дрожала, не то от страха, не то от холода.
– Женьку убили…
– Знаю.
– В тот вечер, когда мы…
– Знаю. И Татьяну… вчера нашли. Пока в реанимации, но… Передоз и переохлаждение. – Илья вышел на крыльцо. Столько смертей, и ради чего?
Картины.
Водка и селедка… Подростковая шутка, которая засела в Генкиной голове… и все-таки… Почему он начал эту игру?
Шантаж.
Безумные прятки…
Об этом Илья потом спросит, хотя, кажется, знает ответ.
Водка и селедка.
Они пришли, опоздав на четверть часа.
– Извините, – сказал Ванька, – Марьяне было дурно…
Она и вправду выглядела бледной, и складывалось ощущение, что Марьяна эта с трудом стоит на ногах. Не женщина – девочка-подросток.
Только ей верить нельзя.
Все врут.
– Ну, раз все в сборе, – Илья отвел взгляд, – то начнем… прошу вас, господа. И дамы тоже… Вернемся в нашу альма-матер…
– Илья, – поморщилась Вера. – Может, просто расскажешь?
Если бы он мог просто рассказать.
Теперь собственная затея гляделась по меньшей мере глупой, по большей – опасно глупой. И если он ошибется, то… то хотя бы картину вернет родной стране. А это уже само по себе патриотично.
– Неа, тут не получится… и вообще, тебе разве не интересно, как это было?
– Что было?
– Все… идем… Представь, что у нас снова вечер встречи, дубль, так сказать, два.
Вера дернула плечом, похоже, представлять подобное ей совершенно не хотелось. Марьяна тяжко вздохнула, а братец вот ее выглядел на удивление спокойным, будто бы ожидал подобного.
– Идем, идем. – Илья распахнул дверь. – Только не шумите, а то человек спит… Не надо ему мешать.
– А если нас тут поймают? – Марьяна в темноту холла заглядывала с явною опаской.
– Не поймают.
Больше возражений не последовало. По лестнице поднимались молча, явно думая каждый о своем. Вот Илья, например, думал о том, что будет, если он ошибся.
Водка и селедка.
Генка не мог так пошутить… или мог?
– Погодите. – На втором этаже Илья остановился. Надо же, ничего почти не изменилось. Фойе. Приоткрытая дверь актового зала. Она, помнится, никогда не запиралась, то ли потому, что замок был сломан, то ли потому, что в актовом зале постоянно кому-то что-то было нужно.
Рукава коридоров.
Свернешь направо, выйдешь к кабинету директора, рядом – кабинеты завучей… Свернешь налево – к классам. И нужный – именно там, в небольшом тупичке, который здесь называли аппендиксом.
– Он ведь любил шутить, верно? – Илья свернул налево, оборачиваться не стал – знал, последуют. Кто из пустого любопытства, кто – не из пустого.
Вот и вправду вопрос на миллион.
Кто?
– Но в конце концов и с ним сыграли шутку… Я одного не мог понять, зачем? То есть ладно, к человеку в руки попала картина, которая стоит миллион, а то и два или три. Я плохо разбираюсь, почем ныне высокое искусство. – Илья шел медленно, и шаги его вязли в старом ковре.
Он останавливался перед каждой дверью.
Дразнил.
Если тот, кто убил, здесь, то нервы у него должны быть на пределе. И всякое промедление к этому пределу приближает. Смертельная игра, ведь он вряд ли пришел бы сюда безоружным, но странно, что близость опасности больше не пугала.
Наоборот.
Илья словно вернулся на ту крышу девятиэтажки, на край парапета, с самолетиком в руке. Одно неверное движение, и вниз полетят оба. Бумажный самолетик уцелеет, а вот Илья…
– Но в любом случае это был шанс. Тот шанс, которого Генка всю жизнь ждал… и ему бы ухватиться за этот шанс обеими руками. Сделать все тихо… Он ведь не был дураком. А умный человек в этой ситуации вряд ли стал бы искать компаньонов.
– Деньги, – подала голос Марьяна.
– Деньги? Генка мог бы взять кредит. Мог бы разменять квартиру с доплатой… продать… Варианты имелись, а он выбрал самый глупый. Растрезвонил о своей находке буквально всем… зачем?
Кабинет биологии… и химии… Там вечно пахло какой-то дрянью, и запах этот настраивал на нужный лад. Илье нравились эксперименты, другое дело, что не всегда получалось задуманное.
– Причем он не только предлагает эту картину купить… Нет, он пытается добыть деньги шантажом. И выдвигает заведомо неприемлемые условия. Он знает, что у Людмилы больше нет денег, но требует… Обдирает Женьку. Отправляет нелепое письмо мне… причем письмо это готовит загодя. А отправляет накануне. Зачем?
– Зачем? – эхом повторяет Марьяна.
В темноте ее лицо кажется еще более бледным, чем есть на самом деле.
Илья же предпочел сделать вид, что вопроса не услышал, и задал собственный:
– Он ведь изменился за последние месяцы, верно?
– Гена?
Она растерянно оглянулась, ища поддержки у брата.
– Вы ведь жили вместе. – Илья прислонился к стене. – Хорошо друг друга знали… Должны были, во всяком случае, изучить. Это ведь очень сложно, жить с кем-то бок о бок и не узнать привычек, повадок…
– Я… я…
– Она была не в себе. – Ванька приобнял сестру.
– Кстати, тоже вопрос… Она была не в себе, а откуда Генка брал лекарства?
– Танька…
– Танька была наркоманкой. И ты сам мне сказал, что именно он ей поставлял героин… И вот вопрос, чего уж проще – подсадить твою сестрицу на иглу. Тогда она точно никуда бы не делась, а он возится с какими-то неясными препаратами, которые и достать сложнее, и действуют они… Не так надежно.
Ванька сопел.
И губу выпятил.
– Главное, он позволил ей сбежать… как будто выпустил. Наплевал в душу и выпустил… и не только ей, но и тебе. Танька с документами этими… Конечно, квартиру можно продать и так, но что стоило тебе написать заявление в полицию? И документы восстановить. В современном мире все просто… а это…
– К чему ты клонишь?
– К тому, что он вас провоцировал. Всех… и, что характерно, добился-таки своего… Куча приманок. Здесь и жадность. И страх. И поруганная любовь. Всего намешано… Кто-то должен был сорваться.
– Ты хочешь сказать. – Голос Веры звучал напряженно. – Он это… нарочно?
– Куда уж нарочней, – Илья отлип от стены, – он прошелся по всем больным мозолям, до которых только сумел дотянуться.
– Но почему?!
Хороший вопрос. Тот, который следовало бы задать сразу.
– Идем. – Илья вытащил из кармана ключ с биркой. – Не в коридоре же говорить о серьезных вещах.
– Илья…
– Вань, успеем. Поверь, этой ночью мы успеем все.
Прозвучало как-то пафосно, с другой стороны, момент соответствовал. Последняя дверь. И старый замок, который поддался далеко не сразу, Илья дергал ключ то в одну, то в другую сторону.
Будет нелепо, если он в кабинет из-за этакой малости не попадет.
Но в конце концов замок поддался, и дверь открылась с протяжным скрипом. Она и прежде, насколько Илья помнил, скрипела, мерзостно, протяжно. И от скрипа этого пытались избавиться, завхоз весь извелся, пытаясь понять, в чем же дело.
Так и не понял.
Здесь пахло свежей краской. И еще растворителем, и, значит, хоть что-то осталось как прежде.
– Генка очень долго играл с судьбой. И ему везло. Вот только любое везение рано или поздно заканчивается. Его собственное иссякло в тот день, когда ему поставили очень неприятный диагноз…
– Генка был болен?
Илья задернул шторы.
После этого включил свет.
– Садитесь куда-нибудь…
А стены ныне не розовые, бледно-желтые, или просто кажутся такими? Лампы гудят, а одна мелко, мерзостно мигает. В прошлом бы Калерия Вячеславовна в жизни не потерпела бы мигающей лампы.
– И да, Марьяна, твой гражданский муж был болен… Неизлечимо болен.
– Рак?
– Не совсем… Болезнь Кройцфельда-Якоба…
– Что?
– Ее еще называют коровьим бешенством. – Илья не стал садиться, оперся на учительский стол. – Правда, насколько я понял, порой дело вовсе не в зараженном мясе. Иногда она просто появляется… Я не врач, но… Неприятная штука. При этой болезни отмирает мозг. И отмирает быстро. От первых симптомов до смерти проходит что-то около года, кажется… Чуть больше, чуть меньше – не суть важно.
Ванька присел, и выбрал первый стол.
Марьяна осталась стоять у двери… Случайность? Или выбор пути к отступлению? А вот Вера на стол села и ногой покачивает, выглядит задумчивой.
– Человек становится рассеянным. Страдает память. Падает зрение, затем и слух отказывает… Наступает частичный паралич… И к смерти человек как личность перестает существовать. Врагу такого не пожелаешь.
Илья подвинул папку, лежавшую на столе.
– А он всегда боялся стать беспомощным. Умереть… Вот так, чтобы уже не человеком, а человекообразным существом.
Молчат.
И смотрят, ждут новых откровений.
– И убить себя тоже смелости не хватило. Вот и решил сыграть в последний раз, поставил приманку, много приманок… Вдруг бы клюнул кто.
– И получилось. – Это сказала Вера.
Читать бесплатно другие книги:
