Лира Белаква Пулман Филип

И она быстро зашагала по улице. Пантелеймон бежал первым. Разные неприятные мысли проносились у Лиры в голове, словно тени облаков над пшеничным полем в ветреный день, но времени поймать их, удержать, разглядеть не было. Они уже заворачивали на Литл-Кларендон-стрит с ее магазинами модного платья и модными кафе, где прожигала жизнь золотая молодежь. Оттуда они попали на Уолтон-стрит, где слева высилось огромное здание в классическом стиле – университетское издательство. Впереди лежал Иерихон.

Джаксон-стрит, застроенная плотно стоящими кирпичными домами, спускалась к реке. Таких улиц тут было много; жил на них в основном трудовой люд: рабочие издательства и «Игл Айронворкс» (мастерская находилась прямо за Джаксон-стрит), да лодочники со своими семьями. За каналом пустошь Порт-Медоу простиралась почти до самых холмов и чащоб Уайт-хэма. Издалека, с реки доносились крики какой-то ночной птицы.

На углу Пантелеймон подождал, пока Лира его нагонит, и снова вспрыгнул ей на плечо.

– Где он? – шепотом спросила она.

– Вон там, на вязе. Следит за нами. Далеко еще?

Лира поискала номера на ближайших домах.

– Видимо, тот, что нам нужен, на другом конце улицы, – сказала она. – Ближе к каналу.

Там, куда они направлялись, было почти совсем темно. Последний фонарь остался позади. Занавешенные окна давали совсем слабый свет, а от луны во второй четверти на тротуар ложились длинные черные тени.

На улице не было ни единого дерева, и Лира надеялась, что деймону хватит темноты на крышах.

– Он там и есть, – подтвердил Пан. – Движется по краю крыш, вдоль водосточных желобов.

– Гляди-ка, – сказала Лира. – А вот и дом алхимика.

Его дверь ничем не отличалась от соседних. Клочок пыльной травы за невысоким забором, темное зашторенное окно рядом и еще два на верхнем этаже. Однако в доме был подвал. Почти у самой земли слабый свет просачивался в неряшливый, заросший садик, и хотя стекло было слишком грязное, чтобы разглядеть детали, Лира и Пантелеймон увидели алый отблеск огня.

Пантелеймон спрыгнул и прижался носом к стеклу, держась сбоку, чтобы его не заметили. Деймон сидел над ними, на черепице и того, что происходило внизу, видеть не мог – вот он и не увидел, как Пантелеймон одним прыжком взлетел обратно к Лире на плечо и настойчиво зашептал ей в ухо:

– Там ведьма! Еще жаровня и множество инструментов, а еще, кажется, на полу лежит человек – мертвый, кажется. И рядом с ним эта ведьма…

Что-то явно было не так. Подозрения Лиры вспыхнули с новой силой, словно керосиновая лампа, если плеснуть на нее винным спиртом.

Что же делать?

Не торопясь, но и не колеблясь, Лира перешла улицу и зашагала к последнему дому по другой стороне, словно туда-то они и направлялись.

Деймон на крыше снова придушенно запищал, но на сей раз громче, и кинулся вдогонку. Она услышала, обернулась, и он лихорадочно закружил вокруг нее, вереща:

– Куда? Куда ты? Почему ты туда идешь?!

Она присела на корточки, чтобы он снизился, потом резко выпрямилась: Пантелеймон, подброшенный ее движением, взвился в воздух – и оставил глубокие царапины у нее на плече… но это уже было неважно, так как цель была достигнута: деймон-птица был сбит на лету, схвачен и брошен на землю клубком визжащей, вопящей и царапающейся ярости, а из дома через улицу донесся пронзительный и дикий вопль. Кричала ведьма.

Лира обернулась, чтобы встретить врага лицом к лицу. Пантелеймон был сильнее и тяжелее деймона-птицы, но тут подростку противостояла взрослая ведьма, к тому же привыкшая к сражениям и готовая убивать. Как же быть? Мысли Лиры метались. Она едва не шагнула в ловушку… а теперь ей, безоружной, придется драться не на жизнь, а на смерть. «Уилл… Уилл… Будь, как Уилл», – пронеслось у нее в голове.

Все произошло очень быстро. Ведьма вылетела из дверей, шатаясь, почти падая, с ножом в руке, с искаженным лицом – взгляд ее горящих, вытаращенных глаз был прикован к Лире. Деймоны бились, рычали, рвали, кусали друг друга, и люди чувствовали каждую рану и каждый удар когтем. Лира попятилась к каналу, думая, что если сможет заставить ведьму броситься следом…

Лицо ведьмы почти утратило человеческие черты и превратилось в маску безумия и такой ненависти, что даже смотреть на нее было страшно. Образ Уилла горел в голове у Лиры: что бы он сейчас сделал? Он бы сохранял неподвижность, стоял крепко, удерживал равновесие, ждал, когда враг подставится… и когда ведьма бросилась на нее, Лира встретила натиск со всей отвагой, на какую была способна.

А дальше произошло нечто очень странное – в следующую секунду Лиру что-то ударило по голове, да так сильно, что в глазах помутилось, и ее отбросило в сторону. Что-то огромное и белое пролетело мимо нее в сторону ведьмы. Воздух наполнился шумом гигантских крыльев, и не успела Лира моргнуть, как ведьму размазало по мостовой ударом лебединого тела, врезавшегося в нее на лету.

Пантелеймон что-то прокричал: деймон-птица обмяк и слабо трепыхался в его захвате. Ведьма ползла к Лире, как раздавленная ящерица, осыпая все вокруг искрами – настоящими искрами! – это ее нож царапал камни мостовой. За ней лежал оглушенный лебедь, беспомощно раскинув огромные крылья. Лиру мутило, голова кружилась после столкновения. У нее едва хватило сил, чтобы сесть и попытаться привести в порядок мысли.

– Он мертв, – дрожащим голосом сказал Пантелеймон. – Они умерли, Лира. Оба.

Ведьма все еще смотрела на нее горящими глазами, упиралась руками в мостовую, подняв верхнюю половину тела почти вертикально, но спина у нее была сломана, и жизнь покидала ее. Потом ее мышцы расслабились, и тело упало на землю как тряпка.

Но лебедь шевелился – барахтался на камнях, пытаясь подняться. Над ними снова раздался шум, похожий на громкий скрип. Лиру и Пантелеймона обдало волной воздуха, и еще три лебедя пролетели низко над улицей и своим поверженным братом. Люди в окрестных домах не могли не слышать всего этого… наверняка они уже открывают двери, выглядывают в окна… но бояться было некогда. Лира заставила себя подняться на ноги и побежала к лебедю, который неуклюже бил крыльями и скользил лапами по гладким камням мостовой, стараясь за что-нибудь зацепиться.

Клюв у него был острый и бил он им во все стороны, но Лира, не обращая внимания на опасность, опустилась рядом на колени, обхватила птицу обеими руками и попыталась поднять. Получилось не очень ловко. Лебедь испугался и начал сопротивляться, но Лире удалось найти угол опоры и встать, держа его на руках. Медленно, спотыкаясь, стараясь не наступить на волочащиеся по земле крылья, она отнесла тяжелую птицу в конец улицы, туда где мостовая заканчивалась и глянцевито блестела черная гладь воды.

Над ее головой снова пролетели лебеди – теперь они опустились так низко, что задели ее волосы, а шум их крыльев отдавался в костях. Лира добрела до воды и наклонилась как можно ниже, дрожа под тяжестью лебедя. Прекрасная птица, выскользнув из ее объятий, со всплеском тяжело шлепнулась в темную воду. Лебедь тут же встряхнулся, поднялся свечкой и мощно забил крыльями. А потом поплыл прочь. Другие лебеди – белые тени во влажной тьме – тоже опустились на воду и поплыли к нему.

На плечо Лире внезапно легла рука. За этот вечер она пережила столько потрясений, что удивляться чему-то еще уже не могла, и просто обернулась. Позади стоял мужчина лет шестидесяти с изумленным выражением лица и перепачканными сажей, исцарапанными руками. Его деймон, черная кошка, о чем-то оживленно шептался с Пантелеймоном.

– Сюда, – сказал мужчина. – Если не хочешь попасться кому-нибудь на глаза. Теперь, когда она мертва, улица начнет просыпаться.

Он зашагал направо, по тропинке вдоль канала, в сторону кузнечной мастерской и проскользнул в небольшую калитку в стене. Лунного света едва хватило, чтобы разглядеть узкий проход между стеной и высоким кирпичным зданием. Лира последовала за неожиданным провожатым – Пантелеймон сидел у нее на плече и шептал: «Все в порядке. С ним мы в безопасности» – и свернула в неприветливый дворик. Человек ждал ее, подняв крышку люка.

– Так мы попадем ко мне в подвал, а дальше, вон там, есть выход на улицу. Когда найдут тело, поднимется шум. Не надо, чтобы ты оказалась во все это замешана.

Лира спустилась по деревянным ступенькам в тесную, жаркую, зловонную комнатку, освещенную огнем, горевшим в большой чугунной жаровне в углу. Верстаки вдоль стен были заставлены мензурками и ретортами, тиглями, весами и гирями, и прочими приспособлениями для дистилляции, конденсации, пурификации и других химических процессов. Все было покрыто пылью, а потолок почернел от многолетних наслоений сажи.

– Вы – мистер Мейкпис, – сказала Лира.

– А ты – Лира Сирин.

Он запер дверь. Пантелеймон с любопытством шнырял вокруг, осторожно трогая то одно, то другое носом или лапой, а черная кошка спокойно запрыгнула в кресло и принялась вылизываться.

– Она врала, – сказала, поежившись, Лира. – Ее деймон нам соврал. Почему?

– Потому что она хотела убить тебя. Заманить сюда, а потом убить и свалить вину на меня.

– Я думала, ведьмам можно верить, – голос Лиры невольно дрогнул. – Я думала…

– Знаю. Но у ведьм свои дела и цели. Одним можно верить, а другим нет. С какой стати им отличаться от нас?

– Да, я понимаю. Надо было подумать об этом. Но зачем ей меня убивать?

– Об этом я тебе расскажу. Когда-то мы с ней любили друг друга. Много лет назад…

– Я так и думала.

– У нас родился сын. Ты знаешь, как это принято у ведьм: когда он вышел из детского возраста, его отослали с севера – ко мне. Здесь он вырос, стал солдатом и погиб, сражаясь за лорда Азриэля в последней войне.

Лира в ужасе смотрела на него.

– Его мать считала, что виноват в этом я, – продолжал Мейкпис. Он был болен или одурманен. Чтобы удержаться на ногах, ему пришлось схватиться за верстак, голос у него был тихий и хриплый. – Дело в том, что ее клан сражался против Азриэля. Она даже думала, что в пылу сражения сама могла убить свое дитя: его тело нашли с ее стрелой в сердце. Она обвинила во всем меня: это я воспитал нашего сына так, что он встал на сторону Азриэля… И тебя – потому что среди ведьм прошел слух, будто эта война началась из-за тебя.

Лира потрясла головой. Это было слишком ужасно.

– Нет, нет, – пробормотала она, – я ни при чем…

– Еще как при чем… Хотя ты в этом совершенно не виновата. И Елена, ведьма, не одна так думала. Она могла бы и сама тебя убить, но хотела, чтобы в этом обвинили меня. Таким должно было быть мое наказание.

Он замолчал и сел. Его лицо покрылось пепельной бледностью, дышал он с трудом. Лира увидела на столе стакан и графин, и налила ему немного воды. Он с благодарностью кивнул, сделал глоток и продолжил рассказ.

– У нее был план: заманить тебя сюда, одурманить меня и устроить все так, чтобы меня нашли рядом с твоим трупом и обвинили в убийстве. Я был бы опозорен. Она же наверняка позаботилась о том, чтобы ты оставила след? Чтобы люди смогли проследить твой путь сюда?

Как же я наивна! – подумала Лира. Ее гордость была уязвлена. Мисс Гринвуд и доктор Полстед не дураки. Как только ее отсутствие обнаружится, нетрудно будет вспомнить ее интерес к знаменитому оксфордскому алхимику, а потом мистер Шатер вспомнит про Иерихон и адресную книгу. Какими же глупыми мы бываем, особенно когда уверены в обратном!

Она печально кивнула.

– Не вини себя, – сказал мистер Мейкпис. – У нее было шестьсот лет форы. А вот со мной ей не повезло: если годами дышишь ядовитыми испарениями в подвале, становишься не восприимчив ко всяким зельям. Например, вроде того, что она подмешала мне в вино. Вот я и проснулся раньше времени.

– Мы ведь почти попались в ловушку, – сказала Лира. – Но этот лебедь… лебедь-то откуда взялся?

– Лебедь – и для меня полнейшая тайна.

– Все птицы, Лира! – воскликнул Пантелеймон, запрыгивая на плечо Лиры. – Все птицы, с самого начала! Скворцы, а потом голуби, и наконец, лебедь. Они все нападали на деймона!

– А мы еще пытались его от них спасти!

– Они же нас защищали!

Лира посмотрела на алхимика. Тот кивнул.

– Мы решили, это потому… ну, потому что они… – пробормотала Лира. – Мы не думали, что у их действий есть какой-то смысл.

– Все на свете имеет смысл, – возразил мистер Мейкпис, – надо только научиться его видеть.

Всего несколько часов назад Лира сама именно это и говорила Пантелеймону, так что возразить ей было нечего.

– И что же, по-вашему, это все означало? – спросила она, несколько сбитая с толку.

– Кое-что о тебе и кое-что об этом городе, Лира. Ты непременно найдешь ответ, если как следует поищешь. А теперь вам лучше идти.

Он с трудом встал и поглядел на крошечное окошко под потолком. С улицы доносились встревоженные голоса и даже крики ужаса: тело ведьмы уже нашли.

– Выйдешь через задний двор и проберешься за кузнечной мастерской. Никто там тебя не увидит.

– Спасибо, – сказала она и спросила, не удержавшись: – Мистер Мейкпис, вы действительно умеете превращать свинец в золото?

– Нет, конечно. Этого никто не умеет. Но если люди думают, что ты дурак и действительно пытаешься это сделать, они, скорее всего, не станут присматриваться к тому, чем ты на самом деле занимаешься. И оставят тебя в покое.

– А чем вы на самом деле занимаетесь?

– Не сейчас. Может, в другой раз расскажу. Ступай.

Он проводил их до двери и объяснил, как открыть калитку между кузницей и тропинкой вдоль канала, а потом закрыть ее снаружи. По тропинке можно добраться до Уолтон-Уэлл-роуд, а оттуда всего десять минут пешком до школы, открытого окна в буфетной и латыни.

– Спасибо, мистер Мейкпис, – сказала Лира на прощание. – Надеюсь, вы скоро поправитесь.

– Доброй ночи, Лира.

Пять минут спустя, уже в Университетском парке, Пантелеймон вдруг сказал:

– Стой. Слушай.

Где-то в темных кронах деревьев заливалась птица.

– Соловей? – попробовала угадать Лира.

– Может быть, – отозвался Пантелеймон. – Помнишь, про смысл…

– Ага. Словно птицы и весь город с ними…

– Защищают нас. Разве это возможно?

Они стояли совсем тихо. Вокруг лежал сонный город, и единственным звуком был голос птицы, но о чем она говорит, им было невдомек.

– Вещи не всегда равны тому, что нам кажется о них на первый взгляд, – задумчиво сказала Лира. – Правда? Например, mensa – это не просто «стол» на латыни, но и множество других вещей, связанных с этим первым значением.

– Но кажется-то именно так, – возразил Пан. – Как будто весь город присматривает за нами. А то, что мы чувствуем – это часть общего смысла, разве нет?

– Да, наверное. Но и это еще не все – есть еще много такого, о чем мы даже не подозреваем… Как все эти значения в алетиометре, за которыми приходится нырять очень глубоко. Разные вещи, о которых ты и не догадывался. Но все это часть целого.

Город, их город… одним из его смыслов была «принадлежность». А еще «защита». И «дом».

Забравшись в незапертое окно буфетной, они обнаружили на мраморном столе остатки яблочного пирога.

– Нам с тобой везет, Пан, – заметила Лира, поднимаясь к себе в комнату. – Вот тебе и еще один смысл происходящего.

Прежде чем лечь спать, они высыпали крошки на подоконник. Для птиц.