Живи, Донбасс! Веркин Эдуард
— Не трожь их, спят они, маленькие ведь ещё.
Мальчишка послушно сел на место и сделал глоток чая с чабрецом.
— А это вы барсиков создали?
— «Создал» — не совсем верное слово. Скорее — немного помог природе, сделав их более выносливыми и сильными, — старик немного помрачнел. — Тебя как зовут?
— Антон.
— Антон, что ты знаешь о барсиках?
Такого вопроса мальчик точно не ожидал. Он-то надеялся услышать ответы от Ивана Сергеевича, а не рассказывать то, что известно ему. Так что, пока старик пошёл к окну и стоял там, он пытался вспомнить все свои познания об этих необычных котах. А что он вообще о них знает?
— Ну барсики приходят со стороны аэропорта и спасают детей, своих хозяев.
Иван Сергеевич невесело рассмеялся.
— Хозяев, говоришь? Антон, у них нет хозяев. Хотя в целом — верно. Они действительно оберегают детей. Ради этого они возвращаются.
— Откуда возвращаются? — недоуменно посмотрел на своего собеседника мальчик.
Старик долго молчал, наблюдая за чем-то несуществующим в окно. Затем подошёл к корзине с котятами и ласково погладил по голове каждого из них. Сонные малыши замурлыкали, лениво потягиваясь. За стол он так и не вернулся, оставшись смотреть в окно.
— В том аэропорту у меня сын остался. Как и много других ребят во время войны. Страшное это место. И странное. Я туда потом цветы носил. Тогда-то и заметил, что там что-то неладно: часы останавливались, техника барахлила. Я ж учёный, мне стало интересно, что там происходит. Сын у меня погиб, жена не выдержала и тоже умерла, поэтому времени я там много проводил. Территорию к тому времени почти всю разминировали, так что мне никто не мешал: военные ушли, а простые люди туда не ходили, им всё равно боязно было. Со временем я понял, что причиной всех этих странностей были души ребят. Много душ. Не отпускало их это место. Я тогда смалодушничал, решив, что смогу вернуть сына. Я знал, что не могу дать ему тело человека, мне же пришлось бы объяснять всем, кто он и откуда взялся, обучать всему заново. Я решил вернуть его в тело кота: так он и при мне был бы на старости лет, и объяснять бы никому ничего не пришлось. Только того кота я сделал намного выносливее обычных, чтоб ему безопасно здесь жилось, а то вдруг мальчишки поймают или ещё кто навредить захочет? И знаешь, у меня получилось…
От того, чтобы не свалиться на пол от неожиданности, Антона останавливало только то, что он сидел на стуле. А вот вылетевшая из рук чашка упала и разбилась вдребезги. Антон посмотрел на своего барсика, на спящих в корзине котят — и ему стало не по себе. И очень стыдно к тому же, ведь одно дело, когда свидетелем твоей лжи или каких-нибудь мелких пакостей становится кот, пусть и умный, другое дело — человек в обличье кота.
— Ой, простите. Я сейчас всё уберу, — принялся суетиться мальчишка.
— Ладно уж, сам виноват. Нечего было таким пугать — тихо сказал Иван Сергеевич, собирая осколки.
— Так барсики — люди?
Старик посмотрел на мальчика, сел за стол и продолжил свой долгий рассказ. Видно было, что каждое слово даётся ему с трудом.
— Они не люди, разумеется, — коты, пусть и не совсем обычные. Но в этом страшном месте, впитавшем в себя так много боли, с ними что-то происходит… Я даже не могу тебе этого объяснить… Да и себе-то не могу! — старик махнул рукой. Помолчал и продолжил: — Я хотел, чтобы они были более сильными и выносливыми — а получилось что-то совсем иное. Когда они уходят в аэропорт, там происходит что-то непонятное. Они начинают слышать и чувствовать тех, кто там погиб, защищая наш город. Их слова, их мысли… И зверь меняется. Он по-прежнему может ловить мышей, гоняться за птицами — но не это для него главное! Любить и защищать — вот основная цель барсика!
— А почему — барсик?
— БАРСЭГ — защитник. Страж, если угодно. Это, по-моему, на фарси… или ещё на каком-то древнем языке, сейчас уже и не вспомню. Я так назвал самого первого котёнка, а получилось, что все они откликаются на это имя… Когда первый котёнок вернулся, он поначалу всегда был со мной, и мне казалось, что я был счастлив. Но однажды он сбежал к соседскому мальчишке. Именно, что сам сбежал. Я сначала и подкармливать его пытался, и насильно вернуть, но у меня ничего не получалось. Он всё равно возвращался к ребёнку. А потом этого мальчишку едва не сбила машина, и спас его именно мой кот, сильно пострадав при этом. Только тогда я всё понял. Барсики — защитники. Были и есть. Они чувствуют опасность и оберегают от неё детей. Однажды котёнок снова пришёл ко мне и повёл в аэропорт, дав понять, что один он не справится.
Так появились другие барсики. Первые были совсем одинаковыми, и мне показалось, что стая одинаковых крупных котов привлечёт к ним слишком много лишнего внимания, и со временем я сделал котят разномастными, но в целом они мало чем отличаются друг от друга. Совсем крохи находятся у меня, а когда они становятся постарше и уже могут постоять и за себя, и за ребёнка, они отправляются к своим подопечным. Не хозяевам, Антон, — подопечным! А вот предательства они всё так же не прощают, так что даже не пытайся его продать. — Старик почесал за ушком барсика Антона.
— Я не хочу его продавать, — встрепенулся мальчишка. — А если они почти как люди, то вы знаете, как их зовут? Звали…
Старик рассмеялся.
— Ох, Антон, это же коты, пусть и умные, они мне не представляются. И документы свои не приносят. Да я и не уверен, что они сами-то помнят, кто они. Теперь они все — просто барсики. А что?
— Да мой кот почему-то очень маму любит, как и она его, хотя других котов не жалует. У меня на войне дядя погиб, её брат. Меня и назвали-то в честь него. Я вот думаю, может, это он и есть?
— Не знаю. Они же не к конкретной семье всё-таки возвращаются, а к тем, кто нуждается в их помощи. Поэтому-то я и не рассказываю всем, кто они. Тех, кто захочет вернуть близких, много. Да и плохих людей, охотящихся за ними, тоже хватает. А у барсиков сейчас другая жизнь. Они не выполняют ничьих приказов и свободны в выборе, хоть он и остался прежним. Даже неделю назад тот рыжий котёнок сам решил тебе помочь, а не по моей указке отправился…
За окном вечерело, когда Антон вышел из подъезда и отправился со своим верным барсиком домой.
Он был уверен, что этот одинокий старик не выглядел несчастным, несмотря ни на что. Он нашёл свою цель в жизни. Такую же, как и у его котов.
Антон посмотрел на своего пушистого спутника и улыбнулся, вспомнив свою недавнюю попытку дрессировки хвостатых. Интересно, и кто из них теперь учитель и ученик? Мальчик и кот — или кот и мальчик? И чему они смогут друг друга научить?
Александр Наумов
Мозаика
Тимка давно мечтал о такой мозаике. О ней говорили пацаны во дворе, но никому из них родители не покупали это чудо. Потому что двор был возле завода, и обычно в таких старых домах жили не самые богатые люди.
Так уж сложилось, что маленький донбасский городок не баловал взрослых излишествами — откуда, война только кончилась! — и они даже и не понимали, что детишкам нужны другие радости в жизни, кроме еды и неброской одежды. Впрочем, никого это особо не волновало. Потому что не важно. Бегает дитятко по двору, вечером домой пришёл, поел, да и ладно.
Главное — жив-здоров. Так жили все.
* * *
Не сказать, что дети оставались на праздники без подарков, но эти подарки были скорее нужными, чем радующими. Так и Тимкина мама считала, что новая рубашка или туфли — более качественный подарок, чем что-то другое, от чего замирало Тимкино сердце, а глаза загорались в предвкушении чуда.
Такие же чувства возникали у всей их дворовой ватаги при взгляде на витрину магазина с детскими игрушками. Недавно там появилась мозаика с несколькими десятками тысяч пазлов. Она была упакована в яркую коробку, на которой переливались красками рисунки животных, людей, морей, лесов и гор. И чего там только не было! «Сюрприз внутри» — надпись на коробке придавала ещё большую таинственность. «Тут и так всего хватает, что может быть ещё?..» — частенько думал Тимка и завидовал будущему обладателю такой манящей игрушки.
Он где-то читал, что в Книгу рекордов Гиннесса попала самая большая в мире мозаика из почти 34 тысяч фрагментов. Но это же где-то там, в мире, а здесь она вот, прямо на витрине, за стеклом. Но так же недосягаема.
Надежды получить её в подарок у Тимки не было. Мать постоянно говорила, что он растёт не по годам, поэтому одежду приходилось покупать часто. На излишества, которыми мама считала всё остальное, денег не хватало. На отца надежды тоже не было. Он исчез из жизни Тимки уже давно, оставив после себя воспоминания в виде тёмного силуэта с хриплым голосом. Иногда он проявлялся в их семье ворчанием матери: «Опять свои гроши прислал. Видимо, так работу нормальную и не нашёл».
У Тимкиных друзей родителей было по двое. Но это ничего не меняло. Ведь их отношение к жизни не отличалось от мировоззрения Тимкиной мамы. Они, конечно, любили детей, но иногда очень специфично, поэтому, что такое отцовский ремень, знал каждый мальчишка из их компании. И клянчить себе в подарок очень дорогую игрушку было чревато неприятностями.
Дядя Женя появился в доме Тимки неожиданно, он работал с мамой на заводе и несколько раз подвозил её домой на иномарке, на старом и раздолбанном «Опеле». Но для Тимки это был Автомобиль, а значит, дядя Женя стал авторитетом. Постепенно он стал захаживать к ним в гости всё чаще, пока однажды они с мамой не оказались на пороге Тимкиной комнаты.
«Тут такое дело, сынок… Ты не против, если дядя Женя поживёт с нами?» — произнесла мама как-то несмело. А дядя Женя в этот момент молча переваливался с ноги на ногу и мял ладошки, как будто тесто месил. Так делала мама, готовя домашнюю выпечку.
Тимка в этот момент почувствовал себя очень взрослым. Но слов почему-то не было. Так что он молча поднялся, подошёл к маме с дядей Женей и постарался обнять обоих. Получилось плохо, ведь для объятий рук не хватало. Больше он, конечно, обнимал маму, но и дяде Жене досталось чуть-чуть внимания.
В возникшей молчаливой паузе было слышно тихое всхлипывание мамы и сопение мужчины, которое можно было бы назвать нервным, но Тимка в силу своего возраста ещё не разбирался во взрослых чувствах. Он только понимал, что дядя Женя в эту минуту стал уже не посторонним, а вовсе близким человеком.
А уже на следующий день дядя Женя принёс домой обмотанный подарочной бумагой свёрток и дал его Тимке. «Разворачивай, малой», — произнёс он и заулыбался.
День был в общем-то не особо подходящий для подарков: за окном лил дождь, и погода была отвратительная. Ветер раскачивал деревья, да так сильно, что на углу дома рухнул тополь. Тимка в этот момент смотрел в окно и от увиденного разинул рот. Палками они с пацанами хрустели, когда жгли костры на пустыре, а вот так, чтобы целое дерево сложилось, как прутик, — такого он даже никогда не видел. И если бы не подарок, вряд ли что-то смогло бы оторвать Тимку от созерцания видов за окном.
Тимка с благоговением взял в руки свёрток, и, как он потом вспоминал, мыслей-то не было особо в этот момент. Просто ему раньше никогда ничего не дарили в специальной упаковке. Он такое видел только в фильмах. Так что и разрывать бумагу не стал, а начал высматривать краешек обёртки, чтобы аккуратно её развернуть. Ведь блестящая бумага могла пригодиться и стать источником зависти для товарищей по играм. Дядя Женя, видимо, что-то понял, вышел на кухню и вернулся с ножом: «На, аккуратно разрежь», — после чего процесс разворачивания пошёл веселее. И вот оно чудо из чудес: перед Тимкой на столе лежал предмет его тихого желания, та самая мозаика, о которой он мог только мечтать, наивно полагая, что когда вырастет, то первым делом купит именно её. Видимо, в глазах мальчишки было написано многое, потому что дядя Женя неловко повернулся и, продолжая улыбаться, вышел из комнаты, оставив Тимку наедине с его неожиданной радостью.
Мальчишка открыл коробку, и непогода на улице как будто ждала этого момента, потому что возникло ощущение, что ветер швырнул в окно остатки всей своей ярости и по пути прихватил раскатистый гром. Тот ударил так сильно, что заскрипели старые рамы. И неожиданно всё стихло. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.
Пазлов было много. Очень много. Они были яркие и настолько цветные, что казалось, будто некоторые краски вообще не могут существовать. Но они были и играли бликами на солнце, которое в этот момент заглянуло в комнату к мальчишке, словно разделяя его радость. Луч был тонким и попадал не на все частички мозаики, поэтому Тимка набирал картонки в ладошки и подставлял под свет, чтобы полюбоваться переливами оттенков.
С запозданием пришла мысль, что собирать мозаику не на чем. Картина такого размера не поместится даже на его столе, который сейчас в принципе ничем не занят из-за каникул. Но в другое время на нём поселяется хаос из тетрадей, учебников и ещё кучи всего вроде бы нужного. Мама вечно ругалась и требовала навести порядок, но потом как-то смирилась и теперь только изредка ворчит из-за беспорядка. Потому что стол ученика третьего класса — это тот же самый Бермудский трегольник, о котором Тимка читал в одном журнале.
Проблему решил дядя Женя, который выслушал пасынка, крякнул что-то под нос и ушёл, буркнув уже на лестничной площадке, что сейчас что-то придумает.
Вернулся он где-то через час с большим листом фанеры. Сказал, что нашёл её в гараже — пригодилась привычка ничего не выбрасывать. Дядя Женя долго рассказывал, что любая вещь может быть полезной, надо только ждать момента, а до этого пусть хранится в гараже. Всё это время они с Тимкой убирали мебель в детской комнате, и после нехитрых перестановок лист фанеры оказался на полу под подоконником. К нему удобно было подбираться, а рядом очень уютно примостилась небольшая подушка, которую достали с антресоли. «Чтобы колени не затекали», — резюмировал дядя Женя.
На следующий день Тимка проснулся пораньше. Мозаика тянула его нереализованным желанием создавать красоту. Но начать всё-таки решил с того, что попроще, — с неба. Пазлы складывались в голубую твердь, постепенно обретая форму и объем. От предложения идти кушать Тимка отмахнулся, но мама умела убеждать, и после небольшой пикировки он поплёлся на кухню. Запихнув в себя завтрак, мальчишка вновь закрылся в комнате. Последний фрагмент неба он собрал уже поздним вечером, после того как мать прикрикнула, что ремнём и резким словом всё-таки уложит его спать. Перед тем как закрыть глаза, Тимка посмотрел на рисунок. «Показалось, — подумал он, увидев свечение голубого небосвода, — наверное, луна отражается».
Мозаика заполнила все мысли Тимки. И это было даже не желание, а какая-то одержимость. Он чётко понимал, что её нужно собрать. Причём как можно скорее. Он хотел увидеть всю картину целиком. И медлить почему-то было нельзя.
Он выкладывал на фанере океаны и моря, озёра и реки, материки и острова. Тимка достал из книжного шкафа энциклопедию, нашёл в ней географическую карту и по ней сверялся. Проблемы возникли с растениями: очень уж похожими друг на друга были фрагменты мозаики. Пойди разберись, от какого именно цветка, дерева или куста должны быть нарисованные кусочки в том или ином месте. На них он потратил больше всего времени. Дядя Женя несколько раз заходил в комнату и пытался помочь.
Но вскоре, подслеповато щурясь, кидал пазлы обратно в кучу. Если бы Тимка знал, как именно устают люди после рабочей смены на заводе, он бы сравнил себя вечером именно с ними.
Во сне ему виделись континенты и океаны. Под ослепительно-голубым небом.
Утром Тимка проснулся слегка разбитым. Делать не хотелось вообще ничего. Он долго ленился встать с кровати и поглядывал на мозаику даже с каким-то раздражением. Ему что-то не нравилось. Чего-то явно не хватало. Незначительного, но одновременно очень важного. Но мысль ускользала. Тимка решил пойти погулять. Тем более что блестящую бумагу от подарка он так и не успел показать друзьям и уже с ними решить, что бы такое с ней придумать…
Уже засыпая, он понял, что именно не давало ему покоя целый день. В небесном углу оставалось незаполненное место. Но он же помнил, что голубых пазлов уже не было. Тогда Тимка заставил себя сползти с кровати и в куче оставшихся картонок нашёл золотистые фрагменты. Они удачно сложились между собой. Так на картине появилось солнце.
Утро было прекрасным, мозаика переливалась цветными узорами. Возникало ощущение, что картина дышит, что по ней проплывают облака, а волны нахлёстываются на берега. Слишком чисто, стерильно как-то. Это слово Тимка знал, потому что мама всегда его употребляла, когда после уличных баталий замазывала Тимкины побитые колени или прочие части тела зелёнкой.
«А, точно», — Тимка вспомнил, как они с батей одного из товарищей ходили на рыбалку. Вся дворовая мелочь тогда делала прутики для удилища, а взрослый показывал, как надо вязать леску. «В воде должны жить рыбы», — подумал Тимка и в течение дня собирал целую кучу различных водных обитателей. Потом подумал и завершил день, поместив на мозаику птиц и насекомых.
На шестой день осталось совсем чуть-чуть фрагментов. Но они были очень мелкие. Сразу даже было непонятно, что именно на них изображено. Так что Тимка созвал целый совет, состоящий из мамы и дяди Жени. Они долго вертели в руках кусочки мозаики.
— А есть картинка-подсказка? — основательно подошёл к решению проблемы дядя Женя.
— Увы, — ответил Тимка. — Главное, к остальным были подсказки, а к этому нет.
И тут мама радостно закричала:
— Вот нос!
— Какой такой нос? — подозрительно спросили одновременно Тимка и дядя Женя.
— Да большой, как у соседа нашего бывшего, который уехал куда-то в южную страну.
— Точно-точно, — пробормотал дядя Женя, разглядывая малюсенькую картонку, — есть такие носы. Значит, это должен быть человек.
После нескольких минут поиска и тщательного изучения фрагментов совет решил, что это точно человеческое тело.
Тимка сказал всем спасибо и попросил выйти из комнаты. Почему-то он понял, что должен завершить мозаику самостоятельно. Без помощи взрослых. Нет, ну конечно, консультация помогла, но физически уложить пазлы должен он сам. Что и было сделано.
«А сюрприза так и не было», — подумал Тимка, засыпая.
На седьмой день где-то во Вселенной что-то щёлкнуло, и возле небольшой по космическим масштабам, но яркой звезды появилась планета, которая стала третьей в этой части мироздания. Она отличалась по цвету от остальных. И на ней возникло то, что потом назвали жизнью.
Михаил Харитонов
Понять зерга
25 марта 10 года (от начала Первой Межзвёздной) Земля, рестрикт Восточная Европа-3 Республика (русск.) / Данбо-ордо (зерг.) День
Меренков в очередной раз чинил забор на участке когда напали зерги.
Началось, как обычно. Со стороны бывшего аэропорта подул ветерок. Кто живёт в окрестностях бывшего аэропорта, такой ветерок знает отлично. Нуль-транспортировку массы-энергии вблизи грунта скрыть невозможно.
Он достал мобильник, набрал четыре девятки.
— Миляев на линии, приём, — раздался недовольный голос дежурного. Судя по интонациям, он что-то жевал.
— Миляев, я Меренков, внимание. Сильный ветер от аэропорта. Улица Весенняя четырнадцать — сказал Володя. — Повторяю — сильный ветер от аэропорта, как понял, приём.
— Понял, — сказал Миляев и замолчал: видимо, докладывался. — Бежать куда есть? Приём.
— У меня подвал укреплённый, приём, — ответил Меренков, придерживая рукой кепку. Ветер ощутимо крепчал — как-то даже слишком быстро.
— Беги тогда, закройся… — в трубке страшно завыло и затрещало, и тут же над руинами аэропорта поднялось голубое зарево.
Судя по тому, как уверенно оно поднималось, какая-то сволочь корректировала зерговскую высадку с грунта. И, похоже, сволочь была не одна. Обычно зерги делали два-три захода, примериваясь. Сейчас они пёрли нахально, как на парад.
Володя с грустью посмотрел на почти готовый забор. Судьба его была понятна и незавидна. Обычно его сносили или зерги, или свои. Со стороны аэропорта дом находился под защитой бывшего автосалона «Тойоты». После второй атаки зергов коммунальщики залили внутренности корпуса чем-то вроде клея. Корпус просел метра на два, зато зерговское виброизлучение в нём вязло. К сожалению, забор выступал за пределы тени от корпуса. После очередного визита захватчиков от него оставались только гвозди да мелкие щепки.
Что касается своих, они работали лазерами. Считалось, что лазерные лучи не рассеиваются. Это была неправда, и Меренков это знал на собственном опыте. Забор обычно горел. В прошлом году Меренков разорился на чугунную решётку. Через месяц она попала под ультрафиолет. Прутья не расплавились, но их скрутило. Пришлось вернуться к дереву.
Так или иначе, пора было в подвал. Пока не началось.
Мысль была правильная, но запоздалая. В небе вспыхнула искра, лопнула, и из дырки в пространстве посыпались посадочные капсулы зергов.
В ту же секунду на востоке глухо ухнуло. Небо прорезала красная полоса. Её сразу же затянуло белым: лазер выбил из воздуха всю воду, как пыль из ковра.
Ухнуло ещё и ещё. Сразу пять красных шрамов рассекли небо.
«Ни хрена себе денёк начался» — успел подумать Владимир, когда одна из подбитых капсул задымилась, закувыркалась и полетела, как ему показалось, прямо на него.
Он не помнил, как бежал к дому. Руки-ноги делали всё сами.
Разум включился, когда он нажал на кнопку, и вход закрыла бронеплита.
В подвале всё было, как обычно. Бетонные стены, лампочка под потолком, полки с банками для солений и бутылки с самогонкой. Контейнеры для воды. Тёмное окошко монитора системы видеонаблюдения. В углу — ведро с крышкой. Жить нельзя, но Меренков здесь жить и не собирался. Он рассчитывал пересидеть полчаса-час, пока зерги не уберутся восвояси.
В том, что они уберутся, он особо не сомневался. Серьёзных задач на этом направлении зерги перед собой сейчас не ставили. Откровенно говоря, сейчас они вообще не ставили перед собой военных задач. Все аналитики говорили: пришельцы будут закрепляться на тех территориях, которыми они смогли овладеть за предыдущие годы. И как-то решить проблему с собственным воспроизводством. После Битвы над Антарктикой, когда наспех собранный земной флот смог уничтожить базу захватчиков, зергов осталось не так уж много. И если бы не предательство бывшей Крайны, а также умение зергов делать себе подобных из людей — война бы давно закончилась.
Сейчас продолжалось шаткое перемирие, подписанное в Вашингтоне в конце восьмого года. Зерги его постоянно нарушали, но больше по мелочам: не победить, так нагадить.
В последнее время схема нападений стала какой-то странной, чтобы не сказать идиотской. Вместо того чтобы выпускать вперёд боевых роботов и дронов, как раньше, зерги сбрасывали десант, обычно из свежих новообращённых. Республиканцы неплохо научились подбивать капсулы прямо при посадке. Которые долетали живыми — тех добивали на грунте. Потом захватчики выпускали дронов, те искали тела убитых. Дроны не отстреливали: за это зерги всегда давали ответку. Причём подбирали они не все трупы, некоторые так и оставались валяться в грязи.
Это было непонятно. Впрочем, понимать зергов мало у кого получалось. Не то чтобы они были очень умны, но некоторые особенности их нечеловеческой психики людям никак не давались. Как сказал по этому поводу лучший земной ксенопсихолог Хаким Аршад: «В какой бы гнусности бы вы ни подозревали зергов, они сделают ещё хуже». Но какая именно гнусность стояла за регулярными попытками высадиться возле аэропорта — этого не мог понять никто. Сам Аршад предположил, что у зергов имеется установленная норма гибели своих солдат, которую они таким образом восполняют до нужной цифры. Это было бы очень по-зергски, но противоречило другим известным фактам.
Меренков по этому поводу ничего не думал. Зерги такие зерги.
Он проверил наличие швабры, а также ключей, спрятанных в вентиляционной трубе. Ключи были от сейфа, в котором лежал зерговский плазмовик и четыре патрона-конденсатора. Пятый стоял на зарядке. От домашней сети каждый патрон приходилось заряжать месяца два, но других вариантов сейчас не было. В комендатуре очень просили — не подключаться к промышленным сетям.
Вообще-то трофейное полагалось сдавать. Но никто из друзей Меренкова, как и он сам, расставаться с ним не спешил. В комендатуре к этому относились с пониманием и смотрели на такие вопросы с разбором. Меренков с двумя республиканскими медалями и ооновским голубым значком «Защитник Земли» имел право на особое к себе отношение.
Владимир присел на табуретку и потянулся за старым журналом «Азбука строительства», ещё довоенным. Открыл на развороте. Там был домик с красной черепичной крышей, утопающей в зелени. Когда-то у него был именно такой дом. Он прожил в нём одиннадцать дней. Пока на земной орбите не появились корабли зергов. А правительство страны, которая раньше называлась Крайной, а теперь именуется Земно Зерго, тут же записалось к ним в союзники…
Снаружи жахнуло. Судя по звуку, где-то поблизости упала капсула.
Меренков немного подумал. Открыл сейф, достал плазмовик и зарядил все пять конденсаторов. В капсуле могли уцелеть зерги, настоящие или обращённые. Ни с теми, ни с другими общаться не хотелось. Во всяком случае, невооружённому. У природных зергов была скверная привычка сначала стрелять, а потом выяснять — в кого. Обращённые, то есть переделанные из людей, тоже палили в кого попало: выслуживались перед старшими.
На очередное прочтение журнала «Азбука строительства» от корки до корки у него ушло минут пятнадцать. За это время ровным счётом ничего не произошло. Ничего не грохотало, не гремело, не трясло стены. Выждав ещё десять минут, он включил видеонаблюдение. Во время атаки вся электроника дома отключалась по понятным причинам.
Забор, вопреки всем ожиданиям, остался нетронутым. Зато бывший автосалон был наполовину вбит в землю упавшей капсулой. Она торчала из развалин, как огромное семечко подсолнуха — чёрная, ребристая, с серой нашлёпкой сверху. Вдоль ребра змеилась трещина. Владимир подумал, что надо бы успеть осмотреть капсулу до появления армейских. Вдруг там что-нибудь хорошее.
А потом он увидел, что около самой калитки стоит зерг. В руках он держал палку с белой тряпкой и вяло ею помахивал.
Пришёл сдаваться, понял Меренков. На своих уже не надеется, податься ему некуда.
Тут нужно было действовать быстро. Зерг вполне мог оказаться настоящим, урождённым. За поимку настоящего зерга европейцы платили пятьдесят тысяч евриков. Для жителя Республики это были очень хорошие деньги. Даже с учётом налогов и всего прочего. Столько денег Меренков сроду в руках не держал.
Обращённый зерг тоже был небесполезен. В комендатуре за него дали бы пару сотен. Или налоговую льготу. Правда, у Меренкова, как ветерана, все мыслимые налоговые льготы и так имелись. А вот пара сотен очень не помешала бы.
Лучшие надежды не оправдались. Когда Володя вышел во двор, то понял — зерг обращённый. Это было видно и по фигуре, и по тому, что лицо его было закрыто балаклавой. Видимо, обратили его недавно. Зерги не любят человеческих лиц и, пока превращение не завершится, требуют от новичков закрываться.
Меренков подошёл поближе, держа перед собой оружие.
— Ты сдаёшься? — спросил он громко и отчётливо.
Зерг кивнул и бросил палку с тряпкой на дорогу.
— Сейчас мы пойдём в комендатуру, — так же громко и отчётливо сказал Володя. — Но сначала позвоню.
— Не звони, Воха, — вдруг сказал зерг.
Володя замер. Только один человек называл его Вохой, и это было очень давно.
— Не узнал меня? — зерг покачал головой. — Я Коха. Николай. Твой брат Коля.
Меренкову потребовалось секунды полторы, чтобы осознать ситуацию.
— Докажи, что брат, — сказал он.
Зерг почесал кожу под тряпкой. Меренков обратил внимание, что рука у него была трёхпалая, но без когтей.
— Помнишь, как на рыбалке у тебя крючок за ухо зацепился? Или как за Анькой в бане подглядывал?
— Про Аньку не помню, — сказал Меренков. — И вообще, не узнаю я брата Колю. Голос похож на брата. Смотрю — зерг.
— Ну так жизнь сложилась. Может, всё-таки к себе пригласишь? У калитки стоять неудобно. Оружия у меня нет. Ты не бойся.
Владимир прищурился.
— Не бойся, говоришь? А я вот боюсь. Так что давай-ка я тут постою, а ты вперёд проходи.
— В спину стрельнёшь? — попробовал ещё раз Коха, открывая калитку.
— Непременно, — пообещал Меренков. — Так что давай без глупостей. Заходи на крылечко. Открывай, не стесняйся.
Пока зерг возился с дверью, Владимир достал мобильник и нажал четыре раза единичку. Охранная система перешла в пассивный режим.
— Теперь сюда… — командовал он, — теперь налево… налево, я сказал! — зерг шарахнулся от двери.
Они прошли на кухню. Здесь Володя потребовал от бывшего человека, чтобы тот разделся догола. Он слышал, что у зергов в комбинезонах до чёрта хитрой электроники.
Существо, называющее себя Николаем, немножко поныло, но всё с себя сняло.
Хитрой электроники, если она и была, Меренков не заметил. Оружия тоже не нашлось. Имелся зергский мобильник — чёрная коробка с разноцветными огоньками — да надкусанный «Сникерс» в фольге.
Было заметно, что зерг обращён недавно. Вблизи он производил впечатление почти человеческое. Чешуя вокруг шеи только-только проросла, кожа ещё не позеленела, когти на ногах были мягкими. Что касается лица, оно уже стало зелёным, покрылось пупырьями, нос оплыл, а губы по-жабьи вспучились. Но вот глаза остались человеческими — голубыми и наглыми. Такие были у Николая. Пожалуй, решил Меренков, это и в самом деле может быть Николай.
После этого он заставил брата сесть, завёл руки за ножку стола и скрутил изолентой. Стол, как и вся прочая серьёзная мебель, был железный и привинчен к полу.
Зерг подчинился, хотя и попытался сделать обиженную физиономию.
Наконец Володя поднялся и окинул взглядом дело рук своих.
— Не можешь подушку положить? — с претензией в голосе сказал зерг.
— Не могу. У тебя задница потная, — сказал Меренков.
— Ну хоть тряпку постели! На голом полу сижу! Я тебе брат всё-таки. Не чужие люди.
— Ты вообще-то зерг, — напомнил Володя.
— Да какая разница! Зерг, не зерг… Мы же братья! Ты маму нашу помнишь?
— Помню. У мамы фамилия была Меренкова, — напомнил Владимир. — А у тебя, кстати?
— Ныкло Мыренко, — Николай пожал плечами. — Ну и чего? Зергам так удобнее. В ихнем языке все слова на «о» кончаются. А мне там жить.
— Это ты очень торопишься, — Меренков посмотрел на брата скептически. — Ты уверен, что жить будешь?
— Ну а как? Даже если ты… ну сдашь меня… — это было сказано с претензией, — всё равно за живого тебе нормально дадут, а за труп ничего. Я расценочки знаю.
— Расценочки ты знаешь, а меня — нет, — ответил Меренков. — Может, мне невыгодно иметь брата-зерга. На меня косо смотреть будут. Возьму и решу проблемку.
— Да тебе-то чего! Вот мне… Ладно, это всё наши внутренние дела. Воха, ну ты бы мне хоть еды какой предложил. Нас в бой голодными гоняют.
— Зачем? — не понял Володя.
— Да как сказать… Официально — полостные операции проще делать. Ну если ранение или ещё чего…
— Ты же зерг? — не понял Меренков. — У тебя же регенерация?
— Регенерация только у офицерского состава, — уныло сказал Николай. — Воха, ну будь человеком, дай пожрать-то! Хоть хлебца с салом в рот мне кинь, жалко, что ли…
Володя отошёл к плите. Сделал бутерброд с сухой колбасой, порубил на четыре куска. Присел рядом с братом и дал кусочек.
— Соточку бы, — сказал тот, прожевав.
— Налью, — пообещал Владимир. — Если скажешь, почему ты зергом стал.
— Сперва налей.
— Много-то не пей, — посоветовал брату Меренков. — Я слыхал, у вас метаболизм слабый. Насчёт алкоголя.
— Да всё у нас пучком… — брат Коля икнул. — Разберусь, короче. Налей, а?
— На вопрос ответь сначала.
— Какой вопрос-то? Записался я в ихнюю гвардию. Там и обратили. Обкололи какой-то хренью, у меня чешуя расти стала. Делов-то.
— А записался зачем? — уточнил Меренков.
— Налей. Ну налей!
Владимир достал бутылку, налил сто граммов.
В этот момент мобильник в кармане трижды дёрнулся. Дом подавал сигнал — целостность объёма нарушена.
Меренков сунул руку в карман и дважды нажал ноль, переводя систему в режим пассивного отслеживания.
— На, — он поднёс к губам брата стакан.
Николай выпил. Чешуя вокруг шеи мгновенно порозовела.
— Фффух, хорошо!
— Так зачем ты в гвардию записался? Тебя что, обижали как-то?
— Меня? Я сам кого хошь обижу, — заявил зерг неожиданно нахальным пьяноватым голосом.
— Тогда зачем?
— То есть как зачем? Жить хочу по-человечески!
— По-человечески? — прищурился Владимир. — Ты же зерг.
— Вот только этого не надо, — зелёное лицо недовольно перекосилось. — Зерг, не зерг… Чтобы жить по-человечески, нужно быть зергом. Не я такой, жизнь такая. Надо соответствовать.
— Я вот не понимаю, чему тут соответствовать, — сказал Меренков.
— Вот поэтому и живёшь на Земле, что не понимаешь, — заявил зерг тем же наглым тоном.
— Чё? — Меренков посмотрел на брата с недоумением. — А ты где живёшь? Не на Земле?
— В Галактике, — сообщил тот. — Наша страна в Галактическое Содружество вступает! Так что мы уже в Космосе! Ну почти.
— В каком космосе? Вы вроде там же, где и были, не улетели никуда? — не понял Меренков.
— Да неважно! Мы теперь часть Галактики! А Галактика, чтобы ты знал, — это сила. У них такие штуки есть, каких у земляшек не будет никогда. Там у них такое… такое… — он задёргал плечами, видимо, пытаясь выразить чувства. — У них звездолёты! Дома по триста этажей! А ты знаешь, какой у них там, в Галактике, уровень жизни? Да мы по сравнению с ними вообще не живём! Так, ползаем! А начальники ихние по тысяче лет живут, — с гордостью закончил он.
— То начальники. А ты-то кто? — посмотрел на брата Меренков.
— А это мы ещё посмотрим, кто я, — чешуя на шее самодовольно встопорщилась. — Я себя ещё покажу. Мне главное — вписаться. А не на Земле корячиться этой сра… — тут он с видимым усилием закрыл рот. — Ладно, я вообще-то не об этом. Тут такое дело… В общем, у меня проблемы.
— Догадываюсь, — сказал Владимир.
— Не догадываешься, — уверенно сказал зерг. — Это надо нашу местную кухню знать… — на слове «кухня» у него дёрнулся глаз. — Давай так. Я тут с тобой посижу немножко. Потом решим, что дальше делать. Только ты меня развяжи всё-таки. Я же сам пришёл.
— Вот это-то меня и напрягает, — Владимир посмотрел на собеседника скептически. — Что ты сам пришёл.
— Не доверяешь брату Коле? Я же тебе доверяю! А ты…
— Ныкло или как тебя там. Мне от тебя ничего не надо. Это тебе от меня чего-то надо, — сказал Меренков.
— Да ничего мне от тебя особо не надо. Перекантоваться вот только. Ещё налей.
На этот раз Владимир предупреждать не стал — просто влил в пасть зерга ещё сто грамм.
Чешуя на шее налилась уже не розовым, а красным.
— Ык! Це дило, — брат Коля облизнулся. Язык у него оказался тонким, раздвоенным.
— А ты зергский знаешь? — поинтересовался Меренков.
— Ну… что-то знаю. Команды там всякие. Ахтунго, арбайтно… ауфо… яволо… цу миро… командо цурюко… ну вот что-то такое. А так — чтобы учить язык, стимул нужен. А у нас стимула нет. Низшие чины всё на земных говорят. На русском там или на крайнском, кто выучить успел… Ык! Закусить дай.
Владимир оттяпал ножом от колбасы толстый кружок и поднёс ко рту зерга. Тот внезапно сделал быстрое движение шеей и вцепился в руку Меренкова.
Тот не закричал — только нож оказался возле ноздри брата Коли.
Тот разжал челюсти.
— Ты чё, дурак? Рукой-то не подноси, — сказал он недовольно. — У меня ж теперь рефлексы! Я ж теперь хищник! Ещё и напоил меня… Налей, кстати.
— Хватит с тебя, — сказал Меренков, протирая водкой ранки от зубов. — Да, я смотрю, изменился ты, братец.
— Это я э… того… эволюционировал! — заявил тот.
Читать бесплатно другие книги:
