Лунная Ведьма, Король-Паук Джеймс Марлон

– Говорит кто? Если есть слова, значит, они от кого-то исходят.

– От людей. Люди говорят, что дни Короля оборвались из-за того, что в королевстве распространилось колдовство. Вчера вот взяли двадцать человек.

– Если тыкать в кого-нибудь и называть ведьмой, он и станет ведьмой или ведьмаком. Видишь тот вон камень? Чем тебе не ведьма. Бери и кидай его в подземелье.

– Я думаю…

– Думы не для тебя, не забивай ими голову. Ты теперь страж. Тебе нужно не думать, а только выполнять задуманное.

– Да ну тебя! Опять ты за свое?

– Ты порепетируй, что скажешь Алайе, когда его поймают и приведут к тебе. «Друг мой, ты знаешь, как я тебя люблю, но самомнение для меня дороже».

– Слушай, я тебя и в самом деле могу ударить.

– Последний раз спрашиваю, караульщик: зачем ты сюда пришел?

– Потому что рядом нет больше никого, с кем я бы чувствовал себя блохой.

– Тебе на это мало жен?

– О жене тебе лучше расспросить моего отца. Он тот, кто у меня ее увел.

– А ты просто брюхатишь ее детьми.

– Не говори о вещах, о которых ты ничего не знаешь. Тебе не понравится, как я могу поступить с тобой.

Бормотать извинения для Соголон свыше сил, и она просто замолкает.

– Здесь никому нет дела до моего самомнения. Я всего лишь крестьянин, пролезший в какую-то щель, которую забыли заделать. Ты это ненавидишь, и это уже кое-что.

Губы Соголон разъезжаются в ухмылке.

– По крайней мере, я вижу на этих губах улыбку, – говорит Кеме.

– Я не смеюсь.

– Это тоже кое-что. Скоро тебя восстановят при дворе принцессы, и тогда она станет Сестрой Короля, вопящей и шикающей на тебя. А ты чтоб помалкивала.

– Помалкивать – это, что ли, и есть вся их воля?

Кеме касается ее плеча. Соголон подскакивает, и он так же быстро убирает руку.

– В тебе есть сила, Соголон.

– Помилуй боги, если ты снова назовешь меня «странной».

– Я не сказал «странная», я сказал «сила». Однажды ты в этом убедишься.

– Ты заделался пророком?

– Может быть. Назови меня глупцом, но передо мной всё время люди, изображающие эту самую силу, и я их вижу. Вижу и знаю, как оно выглядит, когда в ком-то ее нет.

– Мир таков, какой он есть, – говорит она.

Он кивает, и они оба недвижно смотрят на мелькнувшую вдалеке молнию.

Может, сюда никто и не смотрит, за всей этой суетой со смертью и похоронами Короля, и за всей этой охотой на ведьм. Или, может, никто не отмеряет точку, где ночь – это старуха, а день – всего лишь младенец; точку, где боги неба и боги подземного мира являют свою божественную благодать и кладут камень за камнем; глыбы, непомерно тяжелые даже для сотни рабов. Вот что говорит о дворце принца Ликуда старшая женщина, заглядывая однажды к Соголон подкинуть объедков, ну и вообще посмотреть, как там она. Она говорит о том, что боги и божественные мастера уже со дня на день заканчивают замок принца, ибо так уж заведено при создании каждого королевского жилья, и никто из ничтожных смертных никогда бы не смог сложить такие огромные камни в такие высоченные стены.

– Видно, сами боги благоволят нашему новому монарху, – добавляет она к сказанному, а Соголон недоумевает, за каким чертом она всё это рассказывает.

– Не пойму, за каким чертом ты всё это рассказываешь, – говорит она вслух, на что старшая поднимает руку, чтобы ее ударить.

– Опустишь на меня свою руку, и я обещаю: ты лишишься ее безвозвратно, – холодно говорит Соголон.

Старшая ошеломленно замирает:

– Что ты сказала?

– У тебя заложены уши или замедлен разум?

– Какая дерзость! Ты думаешь, я унизилась бы до того, чтобы приходить и давать тебе пищу, которой гнушаются даже собаки? Да тебе неслыханно повезло, что сама старшая женщина пришла сообщить тебе благую весть!

– О чем?

– О том, что ее высочество, которая скоро станет Сестрой его величества, решила простить тебя и явить свою милость. Я должна была сказать тебе, что ты возвращаешься в королевский дом, но, возможно, теперь мне следует передать наверх, что ты ничуть не изменилась; всё такая же строптивая ослушница.

– Поступай как знаешь.

– Вот как? Тебе всё равно?

– Мне будет всё едино, когда ты на обратном пути споткнешься, размозжишь о камень голову и истечешь кровью.

У старшей так отвисает челюсть, что она прикрывает себе рот рукой. Затем она издает смешок, хотя глаза затуманены растерянностью такой тревожной, что видны слезы. Она кусает себе ладонь, но наружу само собой прорывается мелкое хихиканье. Тогда она, дернувшись, закрывает рот, но остановиться уже не может. Так, давясь своими «хю-хю», она и убегает.

В утро дня коронации хозяева конюшни приходят за белыми лошадьми, дабы задрапировать их тканью, белой с золотом. Для коронации народу на конюшне больше, чем для похорон. Соголон предпочитает не путаться под ногами и наблюдает сверху, из своего закутка, а понаблюдать есть за чем. Вот, величаво покачиваясь, вплывают медленные грациозные громады с двумя горбами, правят которыми ездоки, похожие на кочевников, – Соголон таких прежде не видела. Эти громады выше деревьев, их гривы доходят до пола, а копыта представляют собой копны из волос. Колесницы, запряженные двумя, тремя и даже четырьмя лошадьми, в том числе одна из золота и две из слоновой кости. Повозка с музыкантами и еще одна с рогами длиннее самой повозки; они тоже из слоновой кости, и каждый из рогов поднимают и несут по два человека. Пять слонов; какой-то заезжий пророк, которого везет вол; затем воины из Джубы на носорогах, а еще из Долинго в массивной, скребущей потолок повозке-доме, который тянут могучие рабы.

Эскорты, гвардейцы, всадники, воители, служители – эти оставляют своих животин возле караульной, потому как людям двора здесь не место, но кое-кто всё равно спешивается в конюшне, а не у караульной. Мужчины и женщины, не удостоенные чести находиться в сиянии будущего монарха. У себя на верхотуре Соголон слышит их глухое ворчание, ропот и богохульство. Вон два одетых монахами двоюродных брата, ужас как недовольные своим изгнанием, но уже наметившие при дворе какую-то новую девственницу, которой не мешает засадить.

Брат дядиного кузена, что девять поколений назад пытался оттяпать трон у дома Акумов и теперь прозябает в вечной ссылке Пурпурного Города. Какой-то принц на колеснице, великолепный, потому что считает себя таковым, особенно теперь, когда ему светит титул, – должен же быть хоть какой-то ум у этого нового венценосца. Один кузен, который думает, что приглашение на коронацию означает восстановление монаршей благосклонности, и тут вдруг видит, что лошади отвозят его на конюшню, а не в тронный зал. Четверо мужчин и трое женщин, брюзжащие, что родне жены Кваша Кагара место возле трона, а не здесь, с полевыми мышами. Кузнец, зубоскалящий с конюхами, что даже не знает, зачем он здесь, но слышал, что первого правителя дома Акумов прозвали Король-Кузнец.

Около полудня раздается хлопание крыльев, а тело овевает порыв стылого ветра. Соголон гладит шею вороного коня, когда внутрь входит Аеси. Один. Ею враз овладевают два противоречивых желания – скрыться и твердо стоять на месте. Завидев Соголон, он останавливается, явно удивленный видеть ее здесь, в конюшне.

«Так вот до чего ты дошла?» – словно бы спрашивает он, хотя и не вслух.

– Мне подойдет, – кивает он.

Соголон отступает в сторону.

– Честная работа – богам угода, – говорит Аеси.

«Работа, да не моя», – так и чешется у нее на языке, но лучше промолчать.

– Ну-ка седло, девочка.

И эта работа не ее, но руки сами собой снимают с перегородки седло, и на глазах у Аеси она седлает лошадь.

Прежде чем сесть верхом, Аеси внезапно хватает Соголон за щеку и держит – не больно, но цепко. Она хватает его за руку и противится, но пальцы как железные. Он не сводит с нее пронизывающего взгляда, и она смотрит в ответ, думая, что бы еще такое ему сделать. Так же неожиданно Аеси запрыгивает на лошадь и исчезает за воротами прежде, чем до Соголон доходит, что он ее отпустил. Проходит еще какое-то время, прежде чем она перестает ощущать у себя на лице его хватку. Вскоре после этого у нее так начинает разламываться голова, что она валится на кучу сена, сжимая себе виски. Боль пульсирует во лбу так, будто какой-то демон силится вылезти оттуда наружу. Она подползает к ближайшему деревянному столбу и бьется о него лбом, пока не меркнет в голове.

На церемонию ее вряд ли пропустят, а значит, нечего тратить время на злость и переживания, но глупая надежда всё-таки теплится. Когда же становится ясно, что она действительно никому не нужна, Соголон принимается ожесточенно себе внушать, что не должна «ни перед кем пресмыкаться». Она повторяет это как заклинание, снова и снова, пока мысль не отвердевает в слова, а слова не наливаются яростью, такой, что она хватает чашу с водой и швыряет ее о стену. Грохот пугает лошадей, которые с тревожным ржанием начинают метаться; на шум прибегают двое мальчишек-конюхов. Выяснив, что к чему, они хмурятся на эту выжигу, которая здесь по королевскому указу, так что трогать ее нельзя, но затрещину отвесить очень хочется, за зазнайство: раз тебя здесь терпят, то хоть веди себя тихо.

Зато она умеет ездить верхом, понятно? Действительно, просто взять себе здесь любую лошадь и проложить расстояние между собой и Фасиси; если на то пошло, она никогда не стремилась сюда ехать и не горела желанием остаться. Даже принцесса твердила во всеуслышание, что она здесь не рабыня; но тогда, если она не может перемещаться по собственной воле и не является рабыней, то ее можно считать пленницей. Но девочка, ты ведь всю свою жизнь была привязана к чему-то или к кому-то, оковы были на тебе так долго, что кандалы, можно сказать, стали частью твоей шеи. «Может, Кеме на самом деле приходил тебя освободить?» – спрашивает голос, похожий на ее собственный. По правде сказать, лучше бы просто видеть его голым – смотреть, а не желать от него чего-либо. Вот он подходит к ней, обнаженный, неторопливым шагом, широкая улыбка, потные плечи, голова в шлеме – а вот уже без. Жезл загорожен щитом, а вот уже и нет; грудь ловит солнце, мускулистые голые ноги вот-вот метнутся, подобно пружине, толкая тело с берега в реку. Соголон думает себя остановить, но «стой» – лишь слово из ее уст или знак на полу Олу, а не действие, которое нужно совершить, оно привольно кочует по ее сознанию.

Впрочем, нет, Кеме сейчас в конном строю проезжает мимо ее двери. Они с лошадью почти единое целое, поскольку оба в одинаковых одеждах. Лошадь задрапирована в то самое, белое с золотом, золотая полоса идет от пасти к уху, где сверху золотое убранство, а остальная часть ткани обернута вокруг шеи и закрывает всю длину от хвоста до изящных бабок, а на бабках золотисто-белые полоски с блестками алмазов. Кеме такой же бело-золотой под полной кольчугой, шлем из белого серебра настолько широк и высок, что бармица лежит на плечах и доходит до груди. Соголон молча провожает взглядом его плавное исчезновение в процессии.

Соголон срывается на бег. Со внутреннего двора она бежит вдоль дороги, над которой всё еще висит пыль от воинских рядов. Где-то впереди еще призрачно слышится шум давно ушедшей процессии, а на подходе к главным воротам и караульному помещению Соголон видит, что там нет никого, кроме редких часовых, расставленных у ворот и вдоль зубчатых стен. Как раз с ее приближением караульные неожиданно начинают открывать ворота. Изнутри там близятся четверо невольников с крытым паланкином, которые, проходя мимо Соголон, делают остановку. Занавески паланкина раздвигаются, и изнутри на нее смотрит лицо. Это она. Королева Вуту, последняя жена Кваша Кагара. Выглядит на удивление молодой – просто-таки девушка, только обвешанная тяжелым бременем золотых украшений. Ее лицо до сих пор сохраняет девичью округлость, и щеки нисколько не дряблые, только очень уж усталые глаза.

– Я тебя не знаю, – молвит она. – Откуда ты?

– Ваше величество, – спешно припадает на колени Соголон.

– Теперь уж нет. К исходу этого дня я буду уже просто женщина.

Королева Вуту стучит по перильцу, и невольники опускают паланкин наземь.

– Садись, – указывает Королева на подушки рядом с собой. – Давай будем женщинами вместе.

– Я пропахла лошадьми, ваше величество, – виновато говорит Соголон.

– Вот и славно. Единственные животные, которых я в этом гнездилище могу терпеть, – доносится в ответ.

Своими путями невольники добираются к центру города, опережая процессию. Королева, вопреки ожиданию, из паланкина не выходит, а лишь отодвигает занавеску для наружного обзора, оставаясь при этом незаметной внутри. Отсюда виден помост, обтянутый красным бархатом и увешанный шкурами леопардов и зебр. Сейчас там по возвышению расхаживают семеро старейшин и распевают молебны, окуривая воздух благовониями из трав. Один из старейшин метелкой из перьев омахивает в центре какой-то стульчак, поверх которого его помощник укладывает звериную шкуру.

– Обряд леопардовой шкуры, – поясняет Королева. – В Баганде будет еще церемония древесной коры, а в Кузнечном ряду телячьей кожи. После этого состоится коронация Ликуда на отцовском троне, который затем сожгут.

Постепенно близится гул барабанов и рев рогов, сквозь которые прорываются звуки ко€ры и лютен. Тут же и танцоры, уже не в масках, а с талисманами на руках, локтях и шеях; они кружатся и кажутся грибами во вздувшихся шальварах, что наполняются воздухом и приподнимают их над землей, делая затем спуск более плавным. Танцоры прыгают всё выше и кружатся всё неистовей, расчищая путь от пыли и духов. За ними следует двойная колонна воинов в церемониальных доспехах – в красных кольчугах те, что слева, а в зеленых те, которые справа. Строй разделяется и растекается по обе стороны помоста. Сбоку от возвышения располагаются принцесса и ее консорт, а также близнецы принца Ликуда и иные персоны, близкие по крови к дому Акумов. Барабаны перестают греметь, но рога продолжают оглашать площадь своим хриплым ревом.

И вот появляются два жреца фетишей, оба в синей краске; они шествуют впереди, провозглашая священные слова и пуская дымы, а следом молчаливо ступает принц Ликуд, на котором из одежды всего лишь слой пальмового масла. Он стоит у подножия лестницы, выпрямившись и глядя вдаль; кожа его темна, как жженое дерево, и глянцевито лоснится. Он высок и красив своей поджарой статью. Все придворные женщины, тайно стремящиеся к нему в наложницы, сейчас наверняка дают зарок, что будут беречь его именно таким, чтоб не разъелся.

Рядом с близнецами стоит женщина, которую Соголон никогда раньше не видела; по всей видимости, его жена, которая совсем скоро станет королевой. Двое старейшин в головных уборах из золота и перьев берут принца за обе руки и кричат, что сие не принц, не отец, не сын и никто. «Не принц, не отец, не сын и никто» подводится к тому стульчаку, задрапированному леопардовой шкурой. Здесь жрецы долго говорят на языке, которого Соголон не знает.

– Язык жрецов, королей и богов, – поясняет Королева Вуту. – Как на нем разговаривать, знают только они. Меня никто из них ему не обучал.

Соголон молчит, оторопело сознавая, что до тех пор, пока этот принц не будет коронован, она сидит рядом с Королевой да так близко, что их руки соприкасаются, а Королева этого, похоже, и не замечает. «Давай будем женщинами вместе», – сказала она слова, смысл которых постичь всё еще сложно.

– Все эти меченосцы, солдаты, стражники, омыватели душ, барабанщики, трубачи, челядинцы с зонтами, жрецы, вожди, короли нижних земель; никто из них не пришел даже взглянуть, как я выхожу замуж за Короля, – произносит Королева задумчиво.

Те двое старейшин по-прежнему держат Ликуда за руки и разворачивают его к сиденью спиной. Барабанщики, числом в несколько сотен, колотят всё сильнее и быстрее, дрожанием земли пробуждая богов подземного мира и духов суши, в то время как трубачи ревом рогов пытаются достичь богов неба.

– Они говорят, он неполон, пока не займет свое место, – молвит Королева Вуту, хотя только сейчас говорила, что не понимает их языка.

Снова, раздуваясь грибами, мелькают в кружении шаровары, отрывая танцоров от земли. Принц Ликуд закрывает глаза, и старейшины подводят его спиной к стульчаку. Старейшина, что сзади, снимает леопардовую шкуру и простирает ее перед собой. Теперь они отпускают принца, потому что он должен сесть сам, без помощи, с вышним спокойствием сильного и мудрого самодержца; он не должен мешкать или колебаться, и ему не к лицу шарить у себя за спиной, там ли стоит сидушка. Принц Ликуд садится одним движением. Барабаны и рога умолкают; люд шумит, поет и размахивает, снова вызывая их к жизни. Старейшина с леопардовой шкурой возлагает ее на плечи принца, лицо которого – маска отрешенного спокойствия.

– И всё равно еще не Король, – шепчет Королева Вуту.

– Да, ваше величество.

– Если хочешь следовать далее в Баганду, не буду тебе препятствовать. Ну а я возвращаюсь во дворец до тех пор, пока не перестану быть Королевой. Ты идешь?

– Нет, ваше величество.

– Я вижу, ты, как и я, навидалась достаточно.

Они еще ждут, когда принц, облаченный теперь в леопардовую шкуру, покинет в сопровождении старейшин помост. Как только уходит его семейство, Королева Вуту стучит по перильцу.

Обратно в королевскую ограду принц Ликуд возвращается уже как Король с новым именем Кваш Моки, что означает «повелевающий ветрами». Принцесса Эмини возвращается как Сестра Короля, но за это короны не предусмотрено. Соголон возвращается на свою постель из сена и ковриков. В полусне ее мысли вращаются вокруг близнецов: они теперь наследные принцы, и, может, есть надежда, что они ее давно забыли или им просто наскучило мстить девчонке из дальнего буша. Празднования в честь нового короля длятся три четверти луны, на протяжении которых конюшня то переполняется, то пустеет, то снова переполняется людьми и животными.

Иногда пиршество разрастается так, что выплескивается из дворцов на конюшню, и пьяные мужчины с шумными женщинами здесь широко гуляют, едят и пьют, разбрасываясь мясом, хлебом и вином. Довольно часто Соголон просыпается от звуков совокуплений по укромным углам; в этом усердствуют и мужчины и женщины, особенно распаляясь с этим делом по темноте. Кто здесь только не задействован: благородные особы с простолюдинками, жрецы и священники в схватке со жрицами и колдунами, друзья, мнущие врагов, вожди с девушками, упорно не желающими в себе их членов. А затем опять приезд на пиршество или отъезд кого-нибудь, оставленного новым Королем и королевством в горьких чувствах. Конюхи, уже попривыкнув к Соголон, начинают носить ей еду, а она к окончанию торжеств начинает ухаживать за лошадьми, чтобы как-то окупить свое здесь пребывание.

Ну а из дворца Сестры Короля за ней больше никто не приходит.

Девять

Бобо, молочно-белой масти. Он тот, с кем она разговаривает, когда работники уходят, а конюшня пустеет, хотя конюшня не бывает совсем пустой никогда. Чаще всего ночь наполняется самыми мирными и покладистыми существами во всем королевстве; более приятными, чем любой мужчина, каких она когда-либо встречала. «Когда-нибудь встретишь», – произносит голос, похожий на ее собственный. Теперь уж и не вспомнить, сколько четвертей луны назад она поняла, что это место самое приятное из всех, где ей когда-либо доводилось пребывать, а лошади – самая отрадная компания. Если бы лошадь могла преображаться как дворцовые львы, то, возможно, такой человек был бы идеальным другом – или же то, что в нем кроется, разрушило бы всё, что заложено в лошади. Со всеми лошадьми Соголон разговаривает, когда кормит их и чистит, но Бобо, белый конь с черным пятном на левом глазу, он еще и слушает – а подчас и отвечает. Разговоры о людях, которые ему не по нраву, раздражают его, особенно Кеме – может, потому, что Бобо тоже мужчина и не хочет слышать ни о ком другом, особенно когда ему расчесывают гриву. Или, скажем: «Должна ли я напроситься к Сестре Короля, даже если она обо мне не спрашивает?» На это Бобо яростно встряхивает головой, категоричное «нет».

– Потому что она не желает меня видеть или меня не хочешь отпускать ты?

В ответ он, заржав, машет хвостом. Она дает ему сено, а когда конюхи уходят, то прикармливает и яблочком. Этого достаточно, чтобы вызвать ревность у Сидики, что в соседнем стойле. Он пинает заднюю стену, намекая, что может порушить и всю конюшню, если ему не перепадет хотя бы долька. Ох они взыскательные, эти лошади! Но их капризы так просты и невинны, а простота идеально подходит девочке, извечно живущей в умеренности. Когда-то ее жилищем был термитник, но теперь эта взрослеющая девушка ищет из него выход и желательно не по грязи, в которую ее втаптывали братья.

Посмотрите на эту девушку – как она просыпается среди лошадей, отмеряет время по тому, какие из них уходят, а какие возвращаются, задает им дважды в день корм, раз в четверть луны моет по своему усмотрению, никого вокруг не замечает, а если и замечает, то не слушает, а если и слышит, то ей всё равно; а потом засыпает на свежем сене, чтобы проснуться и начать всё это заново. Джунгли сна она если и навещает, то забывает их сразу с восходом солнца; те сны, которые запоминаются, она рассказывает Бобо, на что тот посвистывает ноздрями, фыркает, коротко ржет, или просто кивает и трется об нее головой, если ему грустно.

– Нет, Бобо, львица без живота мне больше не являлась. На этот раз сон был другой, – рассказывает Соголон. – Помню мало что, почти всё стерлось. Ум ленится запоминать. Снилось, что я то ли умерла, то ли еще что-то. В общем, какая-то путаница, одно непотребство.

Бобо шлепает себя по крупу хвостом.

Время как кобра, вьется и вьется кольцами. Это чувствуется даже в конюшне с ее тишиной и покоем. Проходит полторы луны после того, как Кваш Моки стал Королем. Дождавшись ночи, Соголон впервые за долгое время выходит из конюшни. С собой она прихватывает небольшую масляную плошку и идет с ней со двора. О направлении пути она знает, хотя не знает, зачем туда идет. «Да всё ты знаешь», – звучит голос, похожий на ее собственный. Снаружи в мглистом сумраке дремлет ночь, но от белых камней дорожек исходит иссиня-бледное свечение. Черным колдовским перстом торчит в отдалении высокий и тонкий силуэт замка. Мимо задней двери дома она подходит к знакомому окну.

– Воитель? Начальник Олу?

Дверь у него обычно открыта, но Соголон лезет через окно. В прошлый раз она там чуть не подралась с занавесками, поэтому быстро замечает, что все они исчезли. Стены и двери выглядят странно. Соголон подносит лампу к поверхности и видит почему: надписи и все пометки исчезли, как и гобелены и ковры. Она опускается на колени проверить пол, но везде всё чисто, даже под стульями и табуретами. В комнате остался только один коврик. То же самое и в спальне – ни кровати, ни ковров; лишь несколько простыней да единственная миска, которая у него не была покрыта письменами. Нет и самого Олу. Можно посмотреть в соседней комнате, но чувствуется, что там он тоже отсутствует. Ушел – или забрали, или растворился в воздухе, или еще что-нибудь. Злость здесь, пожалуй, даже не самое яркое чувство; Соголон тоскливо и страшно, а еще одиноко – ощущение, которое минует ее в конюшне, но сейчас обволакивает сгустившимся коконом. Уйти – вот всё, что остается; уйти прямо сейчас, тем же путем, что пришла. При попытке влезть на приступку у окна она чувствует, что пара дощечек там сбоку сидят непрочно. Подцепив за край, она их вытаскивает и на нижней стороне видит надписи, торопливые, но четкие. Попытку выбраться в окно пресекают слабые голоса снаружи. Стражники. Соголон задувает лампу и ждет, пока они пройдут.

Уже у себя в конюшне, на более ярком свету, она перечитывает ту надпись, одновременно и значимую и невнятную:

«Грядет сей Король… владеть один… и Аеси… Боги знают почему… Йелеза Йелеза Йелеза»

Соголон перечитывает это пять раз, прежде чем замечает, что слова написаны кровью.

Всё нужное о событиях при дворе Соголон узнает из круговорота лошадей. Белая кобылка для вдовствующей Королевы Вуту, в сине-золотом убранстве для свадебной церемонии – малоприметной и на скорую руку, учитывая, что лошадь всего одна и тихого нрава. Три лошади из Увакадишу, которые уезжают в ту же ночь, а всадники на них шипят и ругаются. Спустя одну луну обратно возвращаются только две, а ездок и вовсе один. Затем поздно ночью конь для какого-то вояки, которого напутственным шепотом провожает старшая. Две молодые лошади, полумертвые от порезов и диких следов истязаний, уведенные до этого утром тремя наперсниками принцев-близнецов. Только что возвращается лошадь, ушедшая множество лун назад в Калиндар, а еще вороной конь, которого Соголон откармливает и готовит к двухдневной поездке для Аеси, куда он отправляется в одиночку. «Конь, чтоб взбирался на горы» – единственный наказ, поступивший от него, а возвышенность в двух днях езды отсюда не иначе как Манта. Многие лошади исчезают бесследно. Одна уходит в роскошном убранстве, а уже назавтра кто-то возвращает ее и требует снять все золото, после чего уводит снова. Горбясь под грузом соли, с конюшни уходит мул, а вскоре прибывает дугой, тоже согбенный, но под грузом золота. Туда-сюда шмыгают колесницы для принцев.

Несносность простой жизни состоит в том, что в ней неизбывна рутина; изо дня в день одно и то же. Именно эта повторяемость наводит на Соголон скуку. Не каждая скука одинакова, но что это за жизнь, когда уже сами скуки могут различаться между собой? Соголон вспоминаются дни, когда она встречала Олу на дороге в библиотеку, хотя сама еще не знала языка письменности. Теперь она пусть немного, но смыслит в чтении, а библиотека от конюшни хоть и далековато, но дойти можно. Олу прочитывал книгу за день и к следующим сумеркам ее забывал. Для такого чтения ей не хватает запаса слов, но идея насчет забывания кажется интересной – так вот всё забывать и начинать сначала. Вот так взять, войти в хранилище с неприступным лицом и, пока смотритель не опомнился, умыкнуть оттуда свиток или фолиант в кожаном переплете.

Идя крытым переходом, Соголон неожиданно слышит на потолке сухое шуршание. Жарко выдохнув, она пытается шагать быстрее. Не бежать, потому что бегство означало бы, что это преследование реально. Однако карабканье по потолку становится всё ближе и пугает так сильно, что она вздрагивает. Вперед вырывается сдавленный крик. Соголон, не скрываясь, бежит к дверям библиотеки, один раз мельком обернувшись – ну конечно же, за ней гонится дитя тьмы – и припуская во всю прыть. Только б добежать до этих дверей! Безопасность в самой библиотеке тоже под вопросом, но хотя бы добраться до входа! Тут впереди на дорожку выпрыгивает уродец цвета красной охры и растопыривает пальцы с длиннющими когтями.

А затем они враз застывают – то есть не просто останавливаются, а замирают, будто статуи. Тот, что из охры, застыл в рывке с правой ноги: одна нога в воздухе, другая на одном лишь носке; обе руки раскинуты, а физиономия перекошена злобным оскалом. Дитя тьмы присело на корточках, но тоже недвижимо. А где-то сзади раздаются шаги.

– Если ты еще не напугана, то пугаться смысла уже нет, – говорит мужской голос.

Аеси.

– Куда изволишь идти?

– В библиотеку.

– Зачем?

– За книгой.

– Ты умеешь читать?

– Нет.

Он проходит несколько шагов мимо нее и только затем оборачивается.

– Надеюсь, читаешь ты лучше, чем лжешь. Ну так что ж, иди за своей книгой.

Проходя мимо охристого уродца, Соголон чутко вздрагивает. Он не двигается и даже, кажется, не дышит.

– Что вы с ними сделали? – спрашивает Соголон.

– С чего ты решила, что это я? – улыбается Аеси.

– Я ничего не решила.

Аеси издает смешок. На входе Соголон приостанавливается в нерешительности.

– Синие свитки будут навевать на тебя скуку, – говорит Аеси. – Там всякая чушь о политике и деньгах.

– А в красных что? Как вприсядку ронять младенцев?

Аеси снова смеется. Они заходят внутрь. Соголон с порога еще раз оглядывается: те двое снаружи так и торчат. Она озирается дважды, прежде чем замечает, что неподвижен и смотритель библиотеки.

– Тебе известно, откуда происходит Кваш? Название, а не…

– Я знаю, что речь о названии, – говорит Соголон.

– Разумеется. Ну так что?

– Нет, не знаю.

– Оно исходит от основательницы рода королей. Не мужчины, а женщины. В те времена, еще на заре мира, у людей был обычай ставить имя матери впереди своего собственного. Кваш была прародительницей крови всех королей, поэтому мы ставим имя матери перед всеми остальными именами. Конечно, это знание живет только на пергаменте и бумаге; даже не на устах гриотов. Все великие королевства ведут род от великой матери.

– Она королева?

– Этого не знает никто.

– То-то и оно.

– Послушать тебя, так невольно подумаешь, что жизнь тебя тяготит. Так рассуждают пожилые.

– В Фасиси любят порассуждать.

– Ничего толком не говоря?

– Вы сейчас сами это произнесли.

– А ты, видно, и в самом деле со странностями.

– Я знаю одного человека, который всё время называет меня странной. Но во мне странного ничего нет. Странная это… странная это… Принцесса. Следующий Король разве не должен быть ее сыном?

– Конечно. Так заведено, таков порядок.

– Тогда почему она не регентствует, пока не родит короля? А когда у нее родится сын, этот Король оставит трон?

– Я вижу, ты знакома с синими свитками, – усмехается он. – Так что тебе известно о регентстве?

– Я слушаю.

– Кого?

– И почему ее называют Сестрой Короля, когда она Королева-Мать? Звучит так, будто она такая есть, а не та, что она делает. Хотя людей всегда называют по признакам того, что они делают, даже если их единственный образ действий – быть первыми. Но Король первым не был, даже по рождению.

Аеси подходит к ней настолько близко, что становятся видны его глаза. Она таких никогда не видела ни у мужчин, ни у женщин. Бледно-пристальные, с полупрозрачной фосфенной зеленью. Он долго в нее всматривается, но отводит взгляд первым.

– Ее разум не смещается, – бормочет он тихо, как бы сам себе. Эту фразу он повторяет дважды, прежде чем спохватывается, что она слышит.

– А зачем ему смещаться, – говорит она.

– Да-да. В самом деле.

– Те уродцы всё время меня преследуют.

– Сангомины? У них есть на то основания?

– Спросите их. Но скажите, чтоб перестали мне докучать.

Аеси собирается уходить, но приостанавливается и говорит:

– Ищи лучше что-нибудь в кожаных переплетах.

– А кто такая Йелеза?

Быстро, на мгновение ока, но Соголон подмечает: при звуке этого имени он чуть не запинается о ступеньку. Но быстро справляется.

– Йелеза? Имя одной потаскухи. В квартале Ибику оно встречается так часто, что проще крикнуть «Эй, деваха!», и откликнется чуть ли не треть.

– Вот как?

– Одна из шлюх воителя Олу, так что ты…

– А куда он, кстати, делся?

– Для тебя это имеет значение?

Соголон молчит.

– Время как кобра, вьется и вьется кольцами, – произносит Аеси.

Едва он проходит мимо охристого уродца, как тот приходит в движение. Вначале он растерян, но уже скоро снова скачет как ни в чем не бывало. Что там с дитем тьмы, отсюда не видно. Тяга к книгам у Соголон как-то сникает; она собирается уходить, но тут в голове снова вспыхивает огонь – болезненный, но не такой палящий, как прежде. Чтобы не упасть, она хватается за колонну, но мучение не держится и нескольких мгновений. Аеси. Видимо, это он. Пытался воздействовать на нее своими чарами, но разума не сместил.

Чей-то ночной приход за лошадьми застает Соголон на крыше, где она смотрит на звезды. Шум внизу какой-то суматошный, как при пожаре, но из-за запертой двери кажется, будто в конюшню забрались воры. Только кто дерзнет красть коней у Короля, и как они пройдут мимо стражи королевского подворья, к тому же удвоенного после коронации?

– Ваше высочество, вы должны твердо взять бразды! – слышен призывный голос старшей женщины.

– Скакать на этой гривастой дурище? – отвечает Эмини. – Да вы тут с ума сошли! Где моя колесница?

– Так быстрее, чем на колеснице, ваше высочество. Сестру Короля никто не остановит.

– Чтобы чертов Король вот так взял меня, как собаку? Неужто я опустилась до этого?

– Вы Сестра Короля. У вас есть друзья, связи. Кое-кому известно, что Сестра Короля правит…

– Заткни свой рот, не святотатствуй!

– Ваше высочество, нам нужно ехать.

Сестра Короля Эмини стоит в длинной черной накидке, а вокруг суетятся фрейлины.

– Ни платьев, ни сменной обуви, ни еды, ничего?

– Ваше высочество, все приготовлено. У нас есть…

– Нет. Этот ублюдок поймет, что в Фасиси есть и те, кто не трусит.

– Вам нужно бежать, и срочно! – выкрикивает внезапно старшая.

Подскакивает даже Соголон. Женщины выжидательно молчат.

– Ну пожалуйста, ваше высочество. Просим вас…

Крики, суматоха, железный шелест вынимаемых из ножен мечей, а затем посвист стрел и падающие навзничь тела. Двое телохранителей выхватить мечи даже не успевают: в их лица впивается столько стрел, что лиц за ними и не видно. Фрейлины кричат, а затем все валятся на пол. Сестра Короля напряженно застыла. Она пытается держаться прямо, но колени под ней подгибаются, и она хватается за лошадь, чтобы не упасть.

– Ты убил их!

– Каждая женщина будет отнесена в свою постель и поутру проснется, – говорит Аеси.

– Все боялись колдовства, когда страшиться нужно было тебя.

– Эти люди возвратят вас в ваши покои. Препроводить ее высочество к месту, – распоряжается он.

Сверху видно, как плечи Сестры Короля с тяжелым вздохом никнут. Солдаты встают на караул, и ни один из них не шевелится, пока не уходит она. Красный плащ Аеси так же широк, как и у Сестры Короля, и так же струится. «Почему никто не воспламеняется от его жары?» – задумывается Соголон, но тут он поднимает взгляд, и она быстро улепетывает из его поля зрения.

На второе утро это уже единственное, о чем шепчутся при дворе, когда боятся подслушивания, и подшучивают, когда не боятся. Конюхи рассказывают о том, что слышно на улицах. Один даже приносит песенку о том, как много мужчин попадается в ловушку королевской ку, но, завидев поблизости Соголон, которая чистит скребницей лошадь, осекается; вместе с ним умолкают и остальные. Но настрой постепенно берет свое.

– Что-то принц-консорт не кажет своего лица, – осторожно пробрасывает один из работников.

– Вышел лицом, да не вырос концом. Ты бы свою рожу шибко казал?

– В смысле?

– В смысле, кабы были мысли. Ты хоть головой-то думай, дурашка.

– Поясни ему, брат.

– Да что тут пояснять. Может, Сестра Короля родилась блядью, а может, блядью сделалась. Или тот принц вовсе и не принц в королевской своей постели.

– Видать, принцево копьецо даже не кинжал. Да что там кинжал – даже и не щепочка.

– А вот я другое слыхал. Кинжал-то, дескать, хорош, да только вонзается без толку.

– Вот и я про то. Кабаний удар им нанести можно, да только в том кабане вместо семени одни ссаки.

В ответ скабрезный смех.

– Или, может, Сестра Короля бесплодна?

– Дурак ты. Тогда бы он перетрахивал всю казарму, а не она. У этого принца, между прочим, тьма наложниц, но ни одного сына. Ни одного! Даже дочки нет.

– А вы слыхали, что вчера забрали генерала Асафу?

– Ух ты! И зачем? Он же сейчас вроде на Кровавом Болоте? Отсюда дотуда без малого две луны добираться.

– Но не зря же у него прозвище «генерал Третья Нога»? Так что нет дыма без огня.

– И что, та нога дотягивается до самого севера, чтоб по принцессиному задку поелозить?

– Так говорят в Баганде. Что, мол, арестован на Кровавом Болоте.

– Это куда ж катится мир? Мужика загребают единственно за длину его хера! Куда ж мы все катимся.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » ... »»