Бриллиантовая уха Александрова Наталья

В случае Гранатова все было с точностью до наоборот. Его вернули в Петербург с серьезным понижением.

Николай Альбертович был в шоке.

На новом поприще совершенно невозможно было делать такие большие деньги, к каким он привык. Культура – область не очень денежная. Самое главное: он не мог раздобыть огромную сумму, необходимую для покрытия долга. А ему об этом долге не позволяли забыть. По крайней мере раз в неделю к нему наведывался кто-нибудь из представителей московской фирмы и недвусмысленно напоминал, что срок возврата денег истекает.

И вот когда Гранатов уже совершенно отчаялся, когда он всерьез обдумывал побег в какую-нибудь банановую республику, к нему неожиданно пришел школьный приятель, одноклассник Слепнев. Как и прежде, он носил незамысловатую кличку Слепень, но теперь эта кличка звучала громко и гордо, как королевский титул.

Бывший двоечник и хулиган, гроза окрестных домохозяек и бич учителей стал криминальным авторитетом, и к его словам прислушивались очень влиятельные люди.

В первый момент Гранатов испугался.

Он решил, что бывшего одноклассника прислали московские кредиторы, чтобы выбить злополучный долг. Однако Слепень пришел с совершенно другим разговором. То есть он, конечно, знал о сложных обстоятельствах, в которые попал Николай Альбертович. Больше того, он честно признался: если бы не эти обстоятельства, он и не подумал бы обратиться к старому приятелю.

– Ты, конечно, теперь большой начальник, но у тебя земля горит под ногами. И тебе это нужно не меньше, чем мне. И даже гораздо больше, – начал Слепень.

А потом он сделал Гранатову совершенно неожиданное предложение.

Выслушав это предложение, Николай Альбертович пришел в ужас. Потом он немного подумал и решил, что все не так страшно, как кажется на первый взгляд. А потом еще немного подумал и понял, что Слепня ему послало само небо. Что при помощи школьного приятеля ему удастся одним махом разделаться со всеми проблемами. Он выдержал приличную паузу, как научился делать за годы работы на командных постах, и дал согласие на сотрудничество.

Высокий худощавый мужчина с длинными седоватыми волосами, забранными на затылке в пучок, был занят серьезным, ответственным делом. Он чистил оружие. Легкий пистолет из металлопластика, легендарный «глок», прекрасное изобретение австрийских инженеров, очень практичен и неприхотлив, но даже он нуждается в тщательном уходе. А профессионал отличается от любителя именно вниманием к мелочам. Потому что как раз мелочи часто становятся причиной провала. А в его деле провал недопустим.

Мужчина еще раз нежно провел по темной поверхности кусочком замши и залюбовался своей работой. «Глок» лежал на ладони, тщательно сбалансированный и совершенный, как произведение искусства. Оставалось только накрутить на ствол черный цилиндр глушителя, и оружие будет готово к работе.

И в этот момент где-то совсем рядом раздался нервный писк зуммера.

Киллер распрямился, как пружина. Он давно ждал этого сигнала и уже не надеялся его услышать. Все, чем он занимался в эти часы, было только видимостью дела. Даже чистка оружия, при всей ее важности. На самом деле он ждал, ждал, ждал.

И наконец, дождался.

Черная джинсовая куртка висела на спинке стула, и писк доносился из ее кармана. Мужчина достал оттуда плоскую металлическую коробочку, на верхней панели которой высветились зеленые цифры – номер мобильного телефона, с которого только что позвонили на домашний телефон Андрея Званцева.

Это был тот самый номер, который он бе-зуспешно пытался запеленговать последние дни.

Киллер бросился к столу, на котором была собрана сложная электронная система, пробежал пальцами по клавиатуре. На дисплее высветилась карта города. Именно тот район, откуда сейчас звонили. Фрагмент карты постепенно увеличивался, выделяя все более точные границы района. Еще немного, и он засечет место расположения чертова телефона, место, где прячется девчонка.

И вдруг сигнал замолк.

Девчонка закончила разговор и выключила мобильник.

Киллер вполголоса выругался. Для точной пеленгации ему не хватило буквально нескольких секунд. Он смотрел на дисплей, где жирной линией были обведены несколько домов, в одном из которых скрывается его неуловимый объект. Мрачный район возле Обводного канала. Натуральный бомжатник.

Ничего не поделаешь, придется ехать туда и работать на месте.

Высокий мужчина захлопнул дверцу машины и шагнул на тротуар.

Он окинул взглядом окружающие его дома.

Мрачные закопченные стены из темного кирпича, глухие брандмауэры, грязные окна. Ни цветка, ни деревца.

Прямо перед ним над окном полуподвального помещения красовалась неказистая вывеска.

«У Папика. Шаверма, шашлык, напитки».

То, что надо. Наверняка местный клуб, куда стекается вся информация. И всего в одном квартале от места сигнала.

Мужчина одернул черную джинсовую куртку, почувствовал под мышкой успокоительную тяжесть пистолета, и спустился по ступенькам, вытертым сотнями ног.

Внутри было полутемно, шумно и накурено. На экране телевизора лениво топтались по полю полусонные футболисты. За стойкой небритый хмурый бармен переругивался с посетителями, мрачно посверкивая золотым зубом.

– Двести граммов и бутерброд, – лаконично потребовал новый посетитель.

Бармен окинул его оценивающим взглядом, толкнул по стойке стакан и тарелку с бутербродом. Подсохший кусок сыра выгнулся, как борец, вставший на «мостик». Мужчина поморщился, но не стал качать права. Он влил в глотку половину стакана, закусил бутербродом, еще раз поморщился и огляделся.

Возле телевизора сидели трое немолодых потертых мужичков с лихорадочно горящими глазами.

– Это разве футбол? – вещал один из них, энергично размахивая кривобокой воблой. – Вот как помню, в семьдесят восьмом…

– Да что ты понимаешь в футболе? – раздраженно перебил его второй, хмурый тип с редкими сальными волосами, для верности стукнув по столу пустой пивной кружкой. – Ты вот честно скажи, кто ты при прежней власти был?

– Я? – Любитель воблы огляделся по сторонам, как будто хотел уточнить, к кому еще мог обращаться собеседник. – Я был эн… ин…женер!

– А я был трудящийся человек! – гордо выпалил второй. – Значит, ты против меня тьфу, ноль целых и ноль десятых! И в футболе ты ничего не можешь понимать. А я был трудящийся человек и, след… следственно, гегемон и основа всему!

– А ин… инженер, значит, по-твоему, получается бездельник? – обиделся первый.

– Значит, так получается!

– Какой ты трудящийся, – вступил в разговор третий, которого выпученные глаза и огромный рот делали удивительно похожим на старую умную жабу. – Ты, Анкидин, сколько я тебя помню, бутылки пустые принимал!

– А это что же, не работа? – набычился пролетарий. – Ты вот поворочай с мое ящики. Стеклотара, она знаешь, какая тяжелая.

– Да чего ты, Анкидин, выступаешь, – миролюбиво проговорил бывший инженер. – Все одно мы с тобой теперь солидарные, и счастья нам нет, а все наши беды – исключительно от баб. Вот взять, к примеру, моя сегодня ни за что не хотела дать на поправление здоровья…

– Что-то вы, мужики, скучные, – вступил в разговор высокий мужчина с длинными волосами. – Что-то вы нерадостные.

– А чему нам радоваться? – повернулся к нему бывший инженер и ударил своей воблой о край стола. – Вобле, что ли, этой?

– А хоть бы и вобле, – усмехнулся длинноволосый. – Вобла, она под пиво очень даже ничего.

– Так то под пиво, – вздохнул инженер. – А где ж оно, то пиво? – И он выразительно взглянул на свою пустую кружку. – Кончилось пиво, ушло, можно сказать, безвозвратно.

– Чего ты с ним разговариваешь, – прохрипел Анкидин, мрачно уставившись на незнакомца. – Не видишь, он тебя, это… при… пра… провоцирует! Только у нас с такими пра… про… привакаторами разговор короткий. В рыло не желаете?

– Ты чего быкуешь? – Длинноволосый смерил Анкидина скучным взглядом. – Я, может, угостить вас хотел.

– Угостить – это другое дело, – смилостивился Анкидин. – Угостить – это можно, это даже с нашим удовольствием. Только вот скажи: ты по жизни трудящийся человек или так?

– Трудящийся, трудящийся, – успокоил его длинноволосый и сделал знак бармену, перебираясь за стол к новым знакомым. Через минуту на этом столе появился графин с водкой и тарелка с безвременно зачерствевшими бутербродами.

– Вы вот тут, мужики, насчет баб говорили, – начал длинноволосый, когда все приняли по стакану и заметно повеселели. – У меня тоже по этому вопросу собственное мнение имеется. От меня намедни баба ушла.

– Так это, считай, тебе сильно повезло, – оживился бывший инженер. – Вот моя бы куда ушла – я бы только радовался! Так никуда, зараза, не девается. Только в магазин.

– Это ты, может, и прав, – кивнул длинноволосый, разливая по второй. – Только я того мнения, что ей для порядка полагается рыло начистить. Чтобы неповадно было. А потом пускай идет на все четыре стороны. Мы не против.

– Вот сразу видно понимающего человека, – оживился Анкидин. – В рыло – это правильно, это уж как водится. Ты, видно, тоже при прежней власти гегемоном был.

– Гегемоном, гегемоном, – поддакнул длинноволосый и вытащил из кармана фотографию. – Вот она, баба моя! Не видали, случайно?

– Молодая, – проговорил бывший инженер, взглянув на маленький снимок, украденный из личного дела. – Молодая!

В этом слове прозвучало сдержанное неодобрение.

– Молодая, говоришь? – заинтересовался Анкидин. – Дай-ка я тоже посмотрю!

Настя подошла к окну.

За окном ничего не изменилось – так же мрачно, серо и уныло.

Наверное, здесь, в этом районе, ничего не изменилось за последние тридцать лет. А может быть, и за сто. Те же дома из темного закопченного кирпича, те же глухие брандмауэры, те же узкие улицы без единого деревца. Только маслянистая темная вода канала, проглядывающая между зданиями, немного разнообразила пейзаж.

Настя прижалась лбом к стеклу.

После звонка домой Андрею Званцеву ей стало только хуже.

Раньше у нее хотя бы была надежда. Она верила, что Андрей поможет ей, передаст флешку кому надо, и все изменится. Можно будет уйти из этой ужасной комнаты, из этого мрачного дома, из этого района. Можно будет вернуться домой к своей насыщенной жизни.

Теперь прежняя жизнь казалась ей особенно яркой, замечательной, праздничной. И недостижимой.

После звонка, после того, что она узнала об Андрее, всякие надежды приходилось оставить. Ей никто не поможет. Она будет прятаться в этой дыре, пока не сойдет с ума от страха и неизвестности. И из живых людей будет общаться только с Анкидином.

Вспомнив о соседе, Настя скривилась от отвращения.

Слава богу, он, получив подачку, ушел из дома. Жаль, что ненадолго. Вон уже возвращается.

Входная дверь квартиры негромко скрипнула, открываясь, и едва слышно захлопнулась.

Настя напряглась.

Обычно Анкидин не был так деликатен. Он вваливался в квартиру, громко хлопая дверью и нарочно топая как слон. Да еще распевал свою любимую песню: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…»

Значит, это не Анкидин.

Девушка замерла, задержала дыхание, прислушиваясь к доносящимся из прихожей звукам.

Кажется, там чуть слышно скрипнула половица. Или это ей только показалось?

Нет, до нее снова донесся негромкий скрип. На этот раз гораздо ближе к ее комнате.

Настя едва не закричала от страха. Она зажала ладонью рот, чтобы заглушить неуправляемый, рвущийся из горла крик, и в панике заметалась по комнате.

Что делать? Что делать?

Девушка не сомневалась, что случилось то, чего она так боялась, то, чего она ждала все эти дни.

Киллер каким-то непонятным способом нашел ее, вычислил ее убежище. Ей не удалось обмануть его, не удалось замести следы, не удалось отсидеться в этой берлоге.

Может быть, она выдала себя, позвонив домой Андрею Званцеву? Говорят, что современная техника запросто может засечь любой мобильник.

Бесполезно теперь гадать, что именно ее выдало, в чем заключался ее прокол. Важно только то, что игра окончена, ее обнаружили.

Настя даже почувствовала странное облегчение.

Все кончено. Можно больше не волноваться, не дергаться, не думать о будущем.

Будущего просто не будет.

Девушка на секунду закрыла глаза, представляя, что ее больше нет. Что вся эта бурная, кипучая, разнообразная жизнь продолжается, но уже без нее.

Скрип донесся еще ближе, почти от самой двери.

Нет! Она не будет дожидаться смерти сложа руки! Не будет покорно смотреть в глаза своему убийце, как кролик в глаза удаву. Она будет бороться!

Девушка сняла туфли, взяла их в левую руку и босиком, стараясь не издавать ни звука, подобралась к окну.

Вскочила на подоконник.

Одна створка окна была открыта, впуская в комнату воздух улицы, пахнущий автомобильными выхлопами, приближающейся осенью, разогретым асфальтом, застоявшейся влагой канала. Настя, стараясь действовать так, чтобы она скрипнула, раскрыла эту створку пошире и осторожно шагнула на карниз.

Под ногами разверзлась многоэтажная пропасть. Неудержимо влекущая, манящая пропасть. Сделать еще один шаг, разжать руки – и все кончится, больше не надо будет убегать, прятаться, рассчитывать свои действия…

Она закусила губу, подняла глаза, чтобы не видеть эту пропасть под ногами, выпустила створку окна и осторожно двинулась по карнизу. В нескольких шагах от нее виднелась водосточная труба. Дойти хотя бы до нее, а что будет дальше… Настя не загадывала так далеко.

Дверная ручка медленно беззвучно повернулась.

Дверь приоткрылась, и в комнату совершенно бесшумно проскользнул высокий худой мужчина лет пятидесяти, с забранными в пучок седоватыми волосами.

Он мгновенно обежал комнату взглядом и убедился, что она пуста.

Неужели птичка упорхнула? Ведь Анкидин, этот алкаш, этот клинический идиот, уверял его, что она ни разу не выходила отсюда!

Не выходила, а теперь вышла.

Мужчина на всякий случай обошел комнату, проверил все углы. Но спрятаться здесь было негде.

Он подошел к окну, выглянул наружу. Внизу, на асфальте умывалась кошка.

Шестой этаж. Чтобы спуститься отсюда и остаться в живых, нужно быть по крайней мере птицей. Надо уметь летать. А люди, как известно, не летают, как птицы.

Высунувшись из окна подальше, киллер посмотрел в одну сторону, в другую.

Справа ровная кирпичная стена тянулась до самого угла дома, слева в нескольких метрах от окна виднелась водосточная труба.

Нет, девчонка что-то почувствовала и ушла из дома.

Может быть, она вернется? Может быть, нужно устроить здесь засаду и ждать ее?

Ждать он умел, причем очень хорошо. Пожалуй, это он умел лучше всего. Ожидание было его главным профессиональным навыком. Но чутье, то самое шестое чувство, которому старый киллер привык доверять больше, чем остальным пяти, говорило ему, что ожидание ничего не даст, что оно будет бесполезным. Девчонка ушла совсем, она не вернется в эту комнату.

Значит, придется начать все сначала, снова выслеживать ее, как дикого зверя, караулить, ждать, когда она раскроется, когда совершит новую ошибку.

В этом не было ничего страшного.

Это был нормальный рабочий момент.

Киллер глубоко вздохнул и покинул опустевшую комнату.

На лестнице, спускаясь с шестого этажа, он столкнулся с Анкидином.

– Что, – с любопытством осведомился алкаш, – проучил бабу свою? Начистил ей рыло?

– Это уж как водится, – ответил длинноволосый, улыбнувшись Анкидину, как единомышленнику и почти другу.

– Это хорошо. – Анкидин плотоядно облизнулся. – Это правильно. Чтоб понимала, кто она есть. И кто есть трудящийся человек. А то, понимаешь, много о себе думают.

– Это точно, – сочувственно кивнул длинноволосый и вдруг легким, почти незаметным ударом ткнул Анкидина чуть ниже подбородка.

Тот удивленно охнул и кувырком полетел вниз по крутой лестнице, пересчитывая вытертые грязные ступени головой, спиной, локтями. Впрочем, боли Анкидин уже не чувствовал, потому что умер почти в ту же секунду, как ладонь киллера прикоснулась к его горлу.

Ирина вышла на улицу и действительно увидела на противоположной стороне здание, вся стена которого была покрыта выложенными из разноцветной мозаики картинами. Здесь был маяк на берегу бушующего моря, рыбаки с сетями, скалы в клочьях тумана…

Ирина перешла дорогу и вошла в единственный подъезд. Внутри было темно, грязно и пахло кошками. Лифт имелся, но, как и следовало ожидать, не работал. Хотя у этого сооружения, больше напоминающего птичью клетку, был такой ненадежный вид, что Ирина все равно не решилась бы им воспользоваться.

Она начала восхождение.

Лестница ко всем ее недостаткам была еще и очень крутой, и Ирина, пусть и находилась в отличной форме, скоро почувствовала себя по меньшей мере покорителем Эвереста.

Где-то наверху хлопнула дверь, загремели приближающиеся шаги.

– Не забудь «Вискас», – раздался вслед бегущему человеку женский голос.

– Да, мама, – отозвался другой голос, девичий, и из-за лестничного поворота показалась девчонка лет пятнадцати в искусно разорванных джинсах. Поравнявшись с Ириной, она окинула ее заинтересованным взглядом, особенно долго задержавшись на шарфе, и протянула: «Здрасте».

Ирина ответила вежливой девочке и с новыми силами зашагала наверх.

Наконец восхождение завершилось, и она оказалась перед обшарпанной дверью, поперек которой красовалась крупная корявая надпись: «Антипов падонок».

Из-за двери доносились озабоченные голоса.

Поскольку других дверей на площадке не было и надпись можно было расценивать как несомненное указание, Ирина надавила на кнопку звонка.

За дверью раскатилась заливистая трель, но никакой реакции не последовало. Те же самые голоса продолжали свой нескончаемый разговор.

Ирина подождала минуту и позвонила еще раз.

Снова ничего не произошло.

– Но ведь кто-то есть дома, – пробормотала она и уставилась на дверь, как будто рассчитывала открыть ее взглядом. Как ни странно, именно это и произошло. То есть не то чтобы дверь открылась. Просто Ирина увидела, что она и не была закрыта. Между дверью и косяком виднелась довольно заметная щель.

Ирина толкнула дверь и вошла в квартиру, громко окликнув хозяина:

– Сергей! Я вам принесла кассету от Насти Лукьяновой!

Ей никто не ответил, только все те же голоса продолжали разговаривать в глубине квартиры.

Прихожая, в которой оказалась Ирина, была полутемной и загроможденной какими-то коробками и ящиками, поверх которых красовался яркий горный велосипед.

– Переезжать он, что ли, собирается, – пробормотала Ирина, обходя этот завал. При этом она все же ушиблась коленкой.

– Сергей, – повторила она как можно громче, осторожно продвигаясь в направлении голосов. – Сергей, вы что, ничего не слышите? У вас всю квартиру вынесут, а вы и не заметите!

Голоса доносились из-за ближайшей двери. Ирина толкнула ее и вошла в комнату, прищурив глаза – после полутемного коридора она едва не ослепла. Прямо напротив двери здесь было огромное окно, в которое лился солнечный свет, но вдобавок к нему была включена еще и люстра.

Привыкнув к яркому свету, Ирина огляделась.

Стены комнаты были увешаны аккуратно окантованными фотографиями. Большей частью это были городские виды: набережные Мойки, Фонтанки, Екатерининского канала, другие живописные уголки Петербурга.

Ирина повернулась в ту сторону, откуда доносились голоса. И чуть не расхохоталась.

На экране телевизора двое героев латино-американского сериала со вкусом выясняли отношения.