Объезжайте на дорогах сбитых кошек и собак Вайнер Георгий

25 глава

Прямо из дома Степановых я поехал в тюрьму. Не знаю, как, почему, что сдвигает последний затвор на пути мысли, но вдруг на свет появляется истина, голенькая, слабая, неоформившаяся. Уже живая. Очевидная. И начинаешь дивиться собственной тупости: как же это раньше тебе не пришло в голову? Ведь это было прямо перед глазами, это было так понятно!

Александра Степанова привели в следственный кабинет, и я с трудом, дождался, пока вышел конвойный. Сдерживая изо всех сил внутреннюю дрожь, я сказал:

— Все! Больше убеждать тебя в необходимости правды я не буду…

— Ну и слава богу! Скорее в суд пойду… — он закурил сигарету и спросил как бы равнодушно, но и не без ехидства: — А правда больше не нужна?

— От тебя не нужна. Я и сам наконец понял. Как говорят, лучше поздно…

— И что же вы поняли? — с прорвавшимся волнением сказал он.

— Все. Или почти все. Мне теща объяснила…

— Теща? — поднял брови Степанов.

— Ну да. Когда мой пацан был поменьше, она ему сказку рассказывала. Притчу. Вышла козочка хозяйская на лужок перед домом и съела молодую траву. Хозяйская собака увидела потраву, стало ей это обидно, загрызла глупую козу. Палка хозяина рассердилась, что собака испортила добро, бросилась на собаку и убила ее. Огонь в очаге пришел еще в большую ярость — полыхнул и сжег палку. Вода в лохани решила наказать огонь за горячность, плеснула — загасила очаг. Явился бык и в гневе на воду выпил ее всю… Как, интересная сказочка?

— Пока еще трудно сказать…

— Тогда слушай дальше. Пришел сосед хозяина, возмутился и зарезал быка. Ангел смерти в ярости поразил соседа за самоуправство молнией. И явились они все к богу. А тот всех наказал и объяснил: каждый из вас был прав в своем суде, да только никто вам права судить не давал… Тебе понятно?..

— Не совсем… Я-то кого судил? Винокурова? Карманова?

— Нет, Степанов, ты закон судил. Ты ни мне, ни закону не доверял, ты нас решил под свое разумение подмять. Ты в трудную минуту поверил не в людскую справедливость, не в мудрость закона, не моему сердцу, ты свою особую правду выдумал, вот и пришлось подпевать жуликам, которых сам ненавидишь и презираешь! Поэтому и оказался тот самый счастливый случай, о котором ты говорил, на их стороне… И теперь они потерпевшие, а ты в тюрьме…

— Я не поэтому в тюрьме, — глухо сказал Степанов.

— Да знаю я уже, почему ты здесь… — махнул я на него рукой. — Я ведь тоже кое-что в жизни повидал. Были случаи: сидит бандит-рецидивист, трогательно раскаивается в совершенной им кражонке или мелком грабеже. Так обложит себя доказательствами — иголку не просунешь. А где-то там, глубоко, на самом дне висит на нем убийство или разбой…

— Мое преступление на поверхности было, прятать нечего, — сказал он упрямо.

— Вот именно! — усмехнулся я. — Из-за этого я и не мог сообразить так долго, что к чему. Пока с тобой лучше не познакомился и не задал сам себе вопрос: почему он так в тюрьму рвется? Что для него тюрьмы страшнее?..

— Теперь поняли? — дрогнувшим голосом спросил Степанов.

— Понял! — твердо ответил я. — И разбираться с вами буду круто…

По городу поехал с утра продуктовый фургон-«люкс». Заехал в ворота с надписью «Санаторий «Родник», потом в кафе «Ландыш», оттуда в детский сад МПС и рядом в фирменный магазин «Мясо», затем не спеша покатил в сторону загородного шоссе, проехал самодельные щиты «Шашлычная — 5 км», «Шашлычная—1 км», вкатил на автостоянку с шашлычной, развернулся, подал задом к мангалу, у которого уже хлопотал Ахмет. Грузовик остановился, из кабины выпрыгнул Плахотин, они поговорили с Ахметом, потом шофер открыл тяжелые створки кузова, забрался в фургон и начал сбрасывать на руки Ахмету и его подмастерью бараньи тушки.

Выгрузка заняла пару минут, Плахотин выскочил из кузова, помог оттащить шашлычникам мясо, пожал руку Ахмету и направился в кабину своего фургона.

А в кабине уже сидел я и покручивал на пальце оставленные им в замке зажигания ключи. Рассеянность понятная, легкообъяснимая — волновался парень, сильно торопился. Самое опасное — три минуты перегрузки уже украденного мяса.

Он смотрел на меня молча, выпучив глаза, а я ему пояснял:

— Мне кажется, Плахотин, что вы и так сильно намотались с утра. Наверное, будет правильно не утруждать вас больше баранкой, а отвезти в город пассажиром. И притом на легковушке…

Плахотин оглянулся на мангал и сник совсем — там стояло несколько «Жигулей», вся площадка была полна людей, выправкой мало похожих на фланирующих автотуристов. Двое обыскивали Ахмета, Уколов доставал мясо из-под разделочного стола, из картонной коробки вынимали и пересчитывали выручку…

Дежурный сержант закончил «откатывать» на дактилоскопическую карту пальцы Плахотина, дал ему смоченную керосином тряпочку протереть руки и сказал мне:

— Минут через пять высохнет, я заполню формуляр, запросим на него справочную картотеку…

— Тоже мне злодея сыскали, — трусливо-зло сказал Плахотин. — Отпечатки берут, как у Ионисяна, убийцы детей…

И жалобно зашмыгал огромным носом. Глядя на него, я думал, что для Плахотина неповторимо индивидуальным признаком должны быть не папиллярные узоры на пальцах, а этот удивительный нос.

— Нет, вы, Плахотин, конечно не убийца, — успокоил я его. — Но злодей настоящий. Форменный. И доставать я вас буду до самых печенок!

— За что? Чего я вам сделал? А еще гугнят — органы справедливые, они беспристрастные! Мол, перед законом все равные! Болтовня, значит, одна получается?

— Так оно и есть, перед законом все равны. И закон — действительно вещь беспристрастная. Но я-то не закон, я человек, и есть во мне одно ужасное пристрастие: я подлецов ненавижу!

— А что вы оскорбляете? Чем это я подлей кого другого?

— Ну, извините. А подлее тем, что посадили в тюрьму человека, бросившегося спасать вашу, простите за выражение, шкуру! Это вы, именно вы своими показаниями посадили Степанова в тюрьму! И я персонально вам обещаю, сколько сил моих хватит, раскручу на всю катушку!..

— А я не дамся! — закричал фальцетом Плахотин. — Отвод вам! Недоверие заявлю! Везде заявления пошлю!

Я засмеялся и вкрадчиво сказал:

— Этот номер у вас, Плахотин, не пролезет. У нас личных отношений никаких нет. А сто восемнадцать килограммов украденного мяса — вот они, на вас любуются! Да еще в кафе «Ландыш», да еще в магазине — их не посчитали пока… Слышите, как кричат бедные украденные барашки жалобными голосами, требуют возмездия! Пойду неспешно по их следам, соберу, не торопясь, все угнанные вами стада… Далеко Винокуров с Кармановым, в бане небось пируют, а вы уже здесь…

— Да что ж мне делать-то, гражданин следователь? За всех отдуваться? Я же винтик ничтожный, шнурочек на ботинке, что же меня-то уничтожать?

— Плахотин, я хочу вам напомнить, что до сих пор за все отдувался Степанов и всех это устраивало, пока я не разогнал ваш слаженный хор. Честно заявляю, что для вас я так стараться не собираюсь. Не хотите отдуваться за всех, используйте единственный шанс — говорите правду… За что вас били компаньоны?

— Да какой я им компаньон? Я же маленький человек, небогатый, шестерка, можно сказать. Детишкам на одежку подшибить чего-нибудь…

— Не жалобьте меня, я все равно не заплачу от сострадания…

— Да я не жалоблю… Я, как было, говорю: долг я им не отдавал… Деньги за мясо, за тонну вперед, я получил от Валерки Карманова… а тут случай подвернулся… я этот «левачок» шеф-повару ресторана «Елочка» скинул…

— Он больше дал за краденое мясо?

— Ну, вроде бы… Не с руки мне было его тогда Карманову везти… Потом собирался отдать… И все не выходило как-то… Все надеялся рассчитаться при случае. А они меня у шашлычной и подловили…

— Какой долг за вами числили?

— Две тыщи…

— И за это они вас стали лупить?

Плахотин вскочил и впервые с искренней горечью закричал:

— Да кабы за деньги, ладно! Только им две тыщи — тьфу!.. Они перед тем, как бить, страхом мучили, приговаривали: «Запомни, шоферюга поганый, кто нас обманет, тот, как ты, без глаз и ушей дальше будет жить…»

— Кто именно бил?

— Егиазаров свалил подсечкой, а Карманов — рыло таранное — стал ногами меня по земле катать… Гад наглый, бандюга проклятая, ребра поломал… я и посейчас вдохнуть не могу…

И вдруг он заплакал. По-настоящему. Горько, вслух — от давнего страха, унижения и боли. Размазывая слезы грязными руками, он быстро бормотал:

— Сажайте меня, теперь все равно… Только их, жуликов гладких, возьмите, достаньте их, как полагается. Пусть в камере поваляются на нарах, моего страха и боли натерпятся… Мне только перед Сашкой Степановым отмолить бы грех: кабы не он, может, и убили бы они меня. Он их как понес — молодой, страха не знает…

— А Винокуров принимал участие в драке?

— Ну да! Станет он об нас мараться! У него на подхвате вся эта шайка. Их как стал Сашка мордовать да орать во всю глотку, что на чистую воду выведет, так Эдуард Николаич сказал: режьте его, паскуду! Ну, этому кровососу, Карманову, только и надо, выхватил свой тесак — и на Сашку. А тот, солдат, ловкий он, отскочил на дорогу, ногой пытается выбить месарь из руки у Карманова, да того тоже за так не возьмешь, боксер все же бывший. Заметил Сашка, что остальные со спины заходят, и побежал по шоссе. От машины, от пацана своего уводить их стал…

— Почему? — настойчиво спросил я.

— Как почему? Он же знал, с кем дело имеет! Вгорячах и мальца полоснут запросто… А оно, вишь, как обернулось…

Впервые я видел Шатохина смущенным. Смущение это имело форму избыточной деловитости и нервозного веселья.

— Нет, ты посмотри только, какая железная закономерность: проступок, совершенный безнаказанно, кажется человеку дозволенным. Ловишь мысль? Следи за направлением идеи: они так обнаглели, что превратились в форменных головорезов…

— Да, довольно противные гнусоиды, — согласился я.

— Нет, что ни говори, дожал ты их до полу… Кстати, померяемся?

Это был уже знак неслыханного интимного доверия и душевного расположения. Мы уперлись локтями в стол, сцепили кисти и стали выжимать друг другу руку, кто кому на стол положит. Это пожалуйста, это не головой вниз стоять. Шатохин покраснел, на шее надулась жила — я не торопился валить его руку, но и ему двинуть себя не давал.

Шатохин хрипло сказал:

— А ведь как нам мешали!.. Никакой возможности работать спокойно!.. — руки, дрожа, стояли вертикально. — Каждый день звонок: «У вас не следователь, а чудовище, тиранозавр какой-то!»

— Санкционируете? — спросил я с натугой, Шатохин кивнул, и я сразу же завалил ему руку на локоть.

Прокурор потряс затекшей кистью, сказал со смехом:

— Эх, ты! Нет в тебе правильного понимания субординации… — взял в руки принесенное мной постановление, прочел еще раз и поднял на меня глаза. — У Верещагина, твоего дружка, будут большие неприятности…

И размашисто вписал в угловой штамп свою подпись.

— Боюсь, что да, будут… — сказал я со вздохом.

Шатохин протянул мне бланк.

— Не было счастья, несчастье помогло — теперь не возьмет тебя Петька к себе. Тут, у меня, трубить будешь… А с этим делом выйдем в суд…

В коридоре я увидел конвойных, которые вели к моему кабинету Степанова.

— Вещи заключенного вы доставили?

— Так точно. Вещи в автозаке, — отрапортовал сержант.

— Хорошо, подождите в коридоре, — я впустил Степанова в кабинет.

— Меня переводят куда-то? — спросил он быстро.

— Да. Садитесь, Степанов. Вот постановление, только что санкционированное прокурором. Распишитесь на нем…

— Пожалуйста, — растерянно и досадливо усмехнулся он. — Я уж столько их подписывал, можно еще разок…

— Такого еще не подписывал…

— А что это?

— Постановление об освобождении из-под стражи…

У него так тряслись руки, что он никак не мог попасть пером в отведенную для подписи строку. Пот заливал ему лицо, он явно не мог прочесть текст постановления.

— А почему вы меня освобождаете? — спросил он хрипло.

— Потому что следствие располагает убедительными свидетельствами реальной угрозы вашей жизни во время драки на автоплощадке. В этих условиях попытка вырваться оттуда на машине, даже с риском для нападавших, была в пределах необходимой обороны. В крайнем случае, речь может идти о ее превышении. Но никак не об умышленном убийстве. Ведь вы не хотели убивать Дрозденко и Егиазарова?

— Я никого не хотел убивать, — потерянно сказал Степанов, и вид у него был как у человека, говорящего спросонья.

— Я знаю. Тем более что и сделать вам это было крайне затруднительно. Согласитесь, Степанов, ведь трудно задавить двух людей, если ты не сидишь в это время за рулем? А?

— Вы, наверное, думаете, что сделали для меня доброе дело? — сказал с мукой Степанов.

— Думаю! — уверенно сказал я. — Но вопрос не в этом, Саша… Я тебе уже говорил: нам с тобой никто не давал права судить… И у меня есть только одно право — узнать правду!..

Я встал, подошел к двери, распахнул ее и увидел, что на скамейке в коридоре сидит с Уколовым Вадик Степанов.

— Заходите…

Вадик сделал шаг и замер в дверях. Братья, не отрываясь, смотрели друг на друга. Я легонько похлопал Вадика по плечу и, усадив его на стул, открыл том уголовного дела.

— Степанов Вадим Алексеевич, семнадцати лет, студент университета, беспартийный… Все верно?

— Да, — кивнул он.

— Вадим Алексеевич, я намерен освободить из-под стражи вашего брата… Теперь вы мне расскажете, что произошло в ту злополучную ночь на автостоянке? Вы готовы что-либо добавить к своим прежним показаниям?

Боже мой, какая это была ужасающая пауза! Не знаю, сколько она длилась, пока ее не прервал Александр Степанов.

— Не мучайте его! — крикнул он хрипло. — Ему нечего добавлять…

И эхом откликнулся Вадик:

— Мне нечего добавлять…

— Да, действительно… Чего уж добавлять к тому, что ты, Вадик, пересел за руль «Победы», врезался в толпу дерущихся и… задавил двоих… Вот какая там случилась история…

Помертвелыми, белыми губами Вадик прошептал:

— Я не хотел… не думал… Я просто не сумел…

— Догадываюсь… — кивнул я. — А брату пришлось взять на себя не только твою вину, но и вину этих уголовников в драке… Ничего не поделаешь, это была плата за их молчание, за их согласие подтвердить, что за рулем был он, а не ты…

Александр Степанов сидел у стола, обхватив голову руками. Я сказал ему:

— Вам этот всех устраивающий вариант подсказал до приезда милиции Винокуров? Он умный человек и, попав в переплет, сразу понял, где выход. Он только не успел вам сказать, что это вы затеяли драку и стали бить Плахотина… А вы по простоте душевной и написали в первом объяснении, как было дело…

Степанов вскочил со стула.

— Поверьте, Вадик не хотел… Когда они побежали за мной с ножом… он думал подхватить меня… чтобы мы уехали… Он просто плохо машину водит…

— Знаю, — успокоил я его. — Я уже запрашивал городскую ГАИ. В июле ваш брат сдавал экзамен на права и провалился на вождении. В общем, все ясно. Вы Александр Степанов, свободны. Можете идти…

— А я? — спросил Вадик.

— Вам придется задержаться, — сухо обронил я и повернулся к Александру. — Вы свободны…

Пятясь, заглядывая мне в глаза, он сказал:

— Я в коридоре подожду…

— Это ваше дело.

За ним закрылась дверь, мы помолчали, и Вадик сказал:

— Все, что там произошло, я могу рассказать…

На душе у меня было очень горько, и я ответил:

— Высоко ценю вашу готовность помочь следствию… Правда, я и так уже все знаю…

— Не все! Вы не можете все знать! Саша, когда это случилось и я был почти в обмороке, сказал мне: «Молчи! Ты спал! Ты спал! Ничего не видел, понял? Ни-че-го! За меня не бойся, я отобьюсь, а тебе в тюрьму нельзя…»

— Конечно, нельзя вам в тюрьму, — поддержал я. — Вам же утром в университет…

— Зачем вы так говорите? — у него страдальчески сморщилось лицо.

— Затем, что только мы с вами знаем все. Даже брат и тот не все знает…

— А чего он не знает? — отшатнулся Вадик.

— А он до сих пор уверен, что ты, Вадим, бросился его спасать, когда они погнались за ним с ножом… Поехал спасать его от смерти…

— Но я не хотел никого сбивать, — снова залепетал Вадик.

— Да верю я тебе, конечно, не хотел, — я закурил сигарету, тяжело вздохнул и сказал: — Ты просто плохо водишь. Но поехал ты не спасать Сашку, ты рванул в сторону от страха! Ты просто хотел убежать!

— Неправда!.. Это ваши домыслы!.. — слабо возмутился Вадик.

— Ясное дело, домыслы. Я же не собираюсь доказывать это по делу. В уголовном праве нет таких преступлений — трусость, подлость… Но запомни: большим профессором ты, может, и будешь, а вот стать таким человеком, как твой брат… это много труднее… Сейчас иди, ты свободен, а завтра явишься к одиннадцати тридцати на очную ставку со всей этой компанией… Следствие продолжается…

Под вечер отворилась дверь в мой кабинет и вошел Петя Верещагин.

— Привет, Борис! — сказал он. Лицо у него было черное.

— Здравствуй, Петя, — вышел я ему навстречу, и чувство вины за причиненную, хоть и без умысла, боль захлестнуло меня. Я знал, какие неприятности грозят ему теперь. А Петька всегда был хорошим парнем. — Петя, я не мог по-другому…

— Я знаю, Борис. Я и зашел, чтобы ты… — он не договорил и махнул рукой. Потом закурил и сказал: — Я знаю, что ты не мог по-другому. Один француз написал про тебя…

— Про меня? — удивился я.

— Ну, не про тебя, про таких, как ты. «Отец говорит маленькому мальчику, у которого родился брат: «Вчера ангел принес тебе братика, хочешь посмотреть на братика?» Мальчик отвечает — нет, я хочу посмотреть на ангела…»

Я бессильно развел руками, а Верещагин встал, раздавил в пепельнице сигарету и хмуро сказал:

— Наверное, так и надо…

И, не подавая руки, вышел, громко хлопнув дверью…