Первая красотка в городе Буковски Чарльз
– Один остальной, – ответила Уэнди, – Эзра Паунд.
– Эзра всегда на меня тоску нагонял, – сказал я.
– В самом деле?
– В самом деле. Он слишком старается. Шибко серьезный, шибко ученый и, в конечном итоге, – просто тупой ремесленник.
– А почему вы подписываете свои работы просто – Андрэ?
– Потому что мне так хочется.
Парень уже расстарался вовсю. Я схватил его за голову, притянул поближе и разрядился.
Потом застегнулся, снова разлил на троих.
Мы просто сидели, разговаривали и пили. Не знаю, сколько это продолжалось. У Уэнди были прекрасные ноги, изящные тонкие лодыжки, она их все время скрещивала и покручивала ими, будто в ней что-то горело. В литературе они действительно доки. Мы беседовали о разном. Шервуд Андерсон – - Уайнсбург и все такое. Дос.
Камю. Крейны, Дики, Бронтё; Бальзак, Тёрбер, и так далее и тому подобное…
Мы прикончили обе бутылки, я нашел еще что-то в холодильнике. Мы и над ним потрудились. Потом – не знаю. Я довольно-таки тронулся умом и стал цапать ее за платье – то есть, за то, что от него оставалось. Углядел кусочек комбинашки и трусиков; затем порвал сверху платье, разорвал лифчик. Сграбастал титьку.
Заполучил себе всю титьку. Она была жирной. Я ее целовал и сосал. Потом крутанул ее в кулаке так, что девка заорала, а когда она заорала, я воткнул свой рот в ее, и вопли захлебнулись.
Я разодрал платье со спины – нейлон, нейлоновые ноги колени плоть. Приподнял ее из этого кресла, содрал эти ее ссыкливые трусики и вогнал его по самые нехочу.
– Андре, – сказала она. – О, Андрэ!
Я оглянулся: парень наблюдал за нами и дрочил, не вставая с кресла.
Я взял ее стоймя, но мы кружили по всей комнате. Я все вгонял и вгонял его, и мы опрокидывали стулья, ломали торшеры. В какой-то момент я разлатал ее на кофейном столике, но почувствовал, как ножки под нами обоими трещат, и успел подхватить ее прежде, чем мы бы расплющили этот столик об пол.
– О, Андрэ!
Потом она вся затрепетала – раз, другой, точно на жертвенном алтаре. А я, зная, что она ослабела и бесчувственна, вообще не в себе, я просто всадил всю свою штуку в нее, точно крюк, придержал спокойно, эдак подвесил ее, словно какую-нибудь обезумевшую рыбину морскую, навеки насаженную на гарпун. За полвека я кое-каким трюкам научился. Она потеряла сознание. Затем я отклонился назад и таранил, таранил ее, таранил, голова у нее подскакивала, как у чокнутой марионетки, задница – тоже, и она кончила еще раз, вместе со мной, и когда мы оба кончили, я, черт побери, чуть сам не подох. Мы оба, черт побери, чуть не кинулись.
Для того, чтобы иметь кого-то встояк, их размеры должны определенным образом соотноситься с вашими. Помню, один раз я чуть не умер в детройтской гостинице.
Попробовал стоя – никак. В том смысле, что она оторвала обе ноги от пола и обхватила ими меня. А значит, я держал двух человек на двух ногах. Это плохо.
Мне хотелось все бросить. Я придерживал ее всю двумя вещами – руками у нее под жопой и собственным хуем.
А она все повторяла:
– Боже, какие у тебя мощные ноги! Боже, да у тебя прекрасные, сильные ноги!
А это правда. Остаток меня – по большей части говно, включая мозги и все остальное. Но к телу моему кто-то прицепил эти огромные и мощные ноги. Без пиздежа. Но тогда я чуть было в ящик не сыграл, на той поебке в детройтской гостинице, поскольку упор и движение хуем внутрь и наружу этой штуки требуют из такой позиции особого движения. Держишь вес двух тел. Все движение, следовательно, должно передаваться тебе на спину или хребет. А это – грубый и убийственный маневр. В конечном итоге, мы оба кончили, и я просто куда-то ее отбросил. Выкинул на фиг.
Эта же, у Андрэ, – она держала ноги на полу, что позволяло мне всякие финты подкручивать – вращать, вонзать, тормозить, разгоняться, плюс вариации.
И вот я, наконец, ее прикончил. Позиция у меня – хуже некуда: брюки и трусы стекли на лодыжки. И я Уэнди просто отпустил. Не знаю, куда, к чертям собачьим, она свалилась – да и плевать. Только я нагнулся подтянуть трусы и брюки, как парень, пацан этот, подскочил и воткнул свой средний палец правой руки прямо и жёстко мне в сраку. Я заорал, развернулся и заехал ему в челюсть. Он улетел.
Затям я поднял на место трусы и брюки и уселся в кресло; я пил вино и пиво, пылая от ярости, не произнося ни слова. Те, наконец, пришли в себя.
– Спокойной ночи, Андрэ, – сказал он.
– Спокойной ночи, Андрэ, – сказала она.
– Осторожнее, там ступеньки, – сказал я. – Они очень скользкие под дождем.
– Спасибо, Андрэ, – ответил он.
– Мы будем осторожнее, Андрэ, – ответила она.
– Любовь! – сказал я.
– Любовь! – в один голос ответили они.
Я закрыл дверь. Господи, как славно все-таки быть бессмертным французским поэтом!
Я зашел на кухню, отыскал хорошую бутылку французского вина, каких-то анчоусов и фаршированные оливки. Вынес все это в гостиную и разложил на шатком кофейном столике.
Начислил себе высокий бокал вина. Потом подошел к окну, выходившему на весь белый свет и на океан. Ничего так океан: делает себе дальше то, чем и раньше занимался. Я закончил то вино, налил еще, отъел немного от закуси – - и устал.
Снял одежду и забрался прямо на середину кровати Андрэ. Перднул, поглядел в окно на солнышко, прислушался к морю.
– Спасибо, Андрэ, – сказал я. – Неплохой ты парень, в конце концов.
И талант мой еще не иссяк.
ВСЕ ВЕЛИКИЕ ПИСАТЕЛИ
она висела у Мэйсона на телефоне.
– ага, ладно, это… слушай, я пьяный был. я не помню, ЧТО ИМЕННО я тебе сказал! может, правда, может, и нет! нет, я НЕ извиняюсь, я уже устал извиняться… ты – что? не будешь? ну так черт бы тебя побрал!
Генри Мэйсон бросил трубку. снова шел дождь. даже под дождем с бабами какие-то заморочки, с ними вечно…
задребезжал звонок интеркома. он снял трубку.
– к вам мистер Бёркетт, некий Джеймс Бёркетт…
– ты ему не скажешь, что рукописи уже вернули? мы отправили их почтой вчера.
весьма сожалеем и все такое.
– но он настаивает на том, чтобы поговорить с вами лично.
– и ты не можешь от него отделаться?
– нет.
– ладно, зови его сюда.
куча проклятых экстровертов. хуже, чем торговцы одеждой, чем торговцы щетками, хуже, чем…
вошел Джеймс Бёркетт.
– присаживайтесь, Джимми.
– только близкие друзья зовут меня “Джимми”.
– присаживайтесь, мистер Бёркетт.
по первому же взгляду на Бёркетта можно было определить, что он ненормальный.
великая любовь к себе окутывала его неоновой краской. и ничем ее не свести.
правдой – в том числе. такие не знают, что такое правда.
– слуште, – сказал Бёркетт, прикуривая и улыбаясь вокруг своей сигареты, как темпераментная и оттяжная сучка. – как это вам мое барахло не понравилось?
серкетарша ваша говорит, вы все обратно отправили? чего это вы вздумали все обратно отправлять, а, чувак? как это – обратно отправили?
и мистер Бёркетт тут посмотрел ему в глаза, так прямо посмотрел ему в глаза, как бы упирая на то, что у него есть ДУША. ты ведь ЛЮБИШЬ то, что делаешь, а так трудно делать это, и только мистер Бёркетт этого не сознавал.
– просто там не было ничего хорошего, Бёркетт, вот и все.
Бёркетт постукал сигаретой о пепельницу – нет, он просто протаранил ею пепельницу, вбивая ее в донышко и выкручивая при этом. потом зажег еще одну и, держа перед собой спичку, еще пылавшую, проговорил:
– эй, послушай, мужик, не надо мне этого ДЕРЬМА тут вешать!
– вы кошмарно пишете, Джимми.
– я сказал, только мои ДРУЗЬЯ зовут меня “Джимми”!
– вы говенно пишете, мистер Бёркетт, по нашему мнению, конечно, и только по нашему мнению.
– слушай, чувак, я эти игры ЗНАЮ! ПОДСОСЕШЬ как надо – и тебя приняли! только ПОДСОСАТЬ надо! а я не СОСУ, чувак! моя работа одна такая!
– это уж точно, мистер Бёркетт.
– если б я был жидом, или педиком, или комми, или черномазым, то все было бы схвачено, чувак, я бы прошел.
– тут у меня вчера был черный писатель, который сказал, что если бы кожа у него была белой, он бы стал миллионером.
– ладно, а как насчет педиков?
– некоторые педики пишут довольно неплохо.
– как Жене, а?
– как Жене.
– хуй сосать надо, значит, а? я должен писать о том, как сосут хуй, а?
– я этого не говорил.
– слушай, чувак, мне только немного рекламы надо. немного рекламы – и я пойду.
народ ПОЛЮБИТ меня! им только УВИДЕТЬ надо мои вещи!
– послушайте, мистер Бёркетт, мы о деле говорим. если б мы печатали каждого писателя, кто только потребует этого, потому что у него великие вещи, долго бы мы не протянули. приходится выносить суждения. если мы слишком часто будем ошибаться, нам конец. вот так все просто. мы печатаем хорошие произведения, которые продаются, и плохие произведения, которые продаются. мы на рынке. мы не занимаемся благотворительностью и, честно говоря, нас не слишком заботит улучшение души или исправление мира.
– но мои вещи ПОЙДУТ, Генри…
– “мистер Мэйсон”, пожалуйста! только мои друзья…
– вы что пытаетесь – ОБОСРАТЬ меня?
– слушайте, Бёркетт, вы настырный. настырность у вас выходит здорово. почему б вам не пойти швабрами торговать, или страховками, или чем-нибудь еще?
– а что с моими вещами не так?
– не получается быть настырным и писать одновременно. это мог только Хемингуэй, а потом даже он забыл, как писать надо.
– я в смысле, чувак, что тебе не нравится в моих вещах? в смысле, будь ОПРЕДЕЛЕННЕЕ! не надо мне тут говна никакого вешать про Хемингуэя, чувак!
– 1955.
– 1955? это в каком смысле?
– это в том смысле, что тогда вы были хороши, но иголку заело. вы до сих пор играете 1955 – снова и снова.
– черт, да жизнь есть жизнь, и я по-прежнему пишу о ЖИЗНИ, чувак! ничего другого нет! какого дьявола ты мне тут вешаешь?
Генри Мэйсон испустил долгий медленный вздох и откинулся на спинку. художники нестерпимо скучны. и близоруки. если у них получалось, они верили в собственное величие, сколь бы плохими они ни были. если у них не получалось, то виноват в этом кто-то другой. не потому, что у них нет таланта; сколько бы они ни воняли, они всегда верили в свой гений. они всегда могли предъявить Ван-Гога, Моцарта или пару дюжин других, кто сошел в могилу до того, как маленькие жопки им отлакировало Славой. однако, на каждого Моцарта приходилось 50.000 несносных идиотов, которые, не переставая, изрыгали гниль. только самые хорошие бросали игру – вроде Рембо или Россини.
Бёркетт закурил еще одну сигарету, снова держа перед собой горящую спичку, пока говорил:
– слушайте, вы же печатаете Буковски. а он оступился. вы же знаете, что он оступился. признай это, чувак! Буковски же оступился, а? правда?
– ну, оступился.
– он пишет ГОВНО!
– если говно продается, то мы будем его продавать. послушайте, мистер Бёркетт, мы – не единственное издательство. попробовали бы кого-нибудь другого? не принимайте наше суждение и всё.
Бёркетт встал.
– а толку-то, к чертям собачьим? вы все, парни, одинаковы! вам хорошая литература ни к чему! всему миру ни к чему НАСТОЯЩАЯ литература! да вы человека от мухи навозной отличить не сможете! потому что вы – дохлятина! ДОХЛЯТИНА, слышал? ВЫ ВСЕ, ПИЗДЮКИ, – ДОХЛЯТИНА! ИДИТЕ НА ХУЙ! ИДИТЕ НА ХУЙ! ИДИТЕ НА ХУЙ!
ИДИТЕ НА ХУЙ!
Бёркетт швырнул тлевшую сигарету на ковер, развернулся, подошел к двери, ГРОХНУЛ ею и исчез.
Генри Мэйсон поднялся, подобрал сигарету, положил ее в пепельницу, сел, зажег свою. с такой работой хрена лысого бросишь курить, подумал он. он откинулся на спинку кресла и затянулся: так радостно, что Бёркетт ушел, такие люди просто опасны – абсолютно безумны и злобны – особенно те, кто всегда пишут о ЛЮБВИ, или СЕКСЕ, или УЛУЧШЕНИИ МИРА. господи, господи. он выдохнул. задребезжал интерком.
он снял трубку.
– к вам некий мистер Эйнсуорт Хокли?
– чего ему надо? мы же отправили ему чек за ЗУД В ЯЙЦАХ И АТАСЫ В ОБЩАГЕ.
– он говорит, что у него есть новый рассказ.
– прекрасно. скажи ему, чтобы оставил у тебя.
– он говорит, что еще не написал его.
– ладно, пусть план оставит. я посмотрю.
– он говорит, что у него нет плана.
– так чего ж ему тогда надо?
– он хочет поговорить с вами лично.
– и ты не можешь от него отделаться?
– нет, он только таращится на мои ноги и скалится.
– так одерни же юбку, ради Христа!
– она слишком короткая.
– ладно. зови.
вошел Эйнсуорт Хокли.
– присаживайтесь, – сказал Мэйсон.
Хокли присел. затем подскочил. зажег сигару. Хокли носил с собой десятки сигар.
он боялся стать гомосексуалистом. то есть, он не знал, гомосексуалист он или нет, а поэтому постоянно курил сигары, считая, что это – по-мужски и динамично, но все равно сомневался, в каком он лагере. ему казалось, что женщины ему тоже нравятся. такая неразбериха.
– послушайте, – сказал Хокли. – я только что сосал 36-дюймовый ХУЙ!
гигантский!
– послушайте вы, Хокли, мы тут делом занимаемся. я только что от одного психа избавился. вам чего от меня надо?
– я хочу у вас отсосать ХУЙ у вас, чувак! ВОТ чего я хочу!
– я бы воздержался.
в комнате уже висел толстый слой сигарного смога. пыхал Хокли что надо. он вскочил с кресла. походил вокруг. сел. вскочил с кресла. походил вокруг.
– я, наверное, схожу с ума, – сказал Эйнсуорт Хокли. – я постоянно думаю о хуе. я раньше жил с этим 14-летним пареньком. огромный ХУЙ! господи. ОГРОМНЫЙ!
он однажды его прямо у меня перед носом отбил, никогда этого не забуду! а когда я учился в колледже, там все эти парни по раздевалке ходили, типа крутые такие, знаете? а у одного ЯЙЦА висели до самых КОЛЕН! мы, бывало, звали его ВОЛЕЙБОЛИСТ ГАРРИ. так вот, когда ВОЛЕЙБОЛИСТ ГАРРИ кончал, крошка, это был пиздец ВСЕМУ!
как взбитая сметана из пожарного крана хлестала! а когда эта штука высыхала…
чувак, по утрам ему приходилось простыню бейсбольной битой выколачивать, шелупонь стряхивать прежде, чем в прачечную отдавать…
– вы сумасшедший, Эйнсуорт.
– я знаю, я знаю, я вам про то же САМОЕ! хотите сигару?
Хокли ткнул ему сигарой прямо в рот.
– нет-нет, спасибо.
– может, вам хочется у МЕНЯ хуй отсосать?
– ни малейшего желания. ладно, чего вы хотите?
– у меня есть идея такого рассказа, чувак.
– хорошо. напишите его.
– нет, я хочу, чтобы вы послушали.
Мэйсон промолчал.
– ладно, – сказал Хокли. – вот она.
он забегал вокруг, пуляясь дымом.
– космический корабль, понимаете? 2 парня, 4 тетки и компьютер. и вот они рассекают по открытому космосу, понятно? дни, недели проходят. 2 парня, 4 тетки, компьютер. у теток уже все аж чешется. им хочется, понимаете? понятно?
– понятно.
– но знаете, что происходит?
– нет.
– два парня решают, что они гомосексуалисты и начинают заигрывать друг с другом. на теток – ноль внимания.
– ага, это как бы смешно. так и напишите.
– постойте. я еще не закончил. эти два парня заигрывают друг с другом. это омерзительно. нет. это не омерзительно! как бы там ни было, тетки подходят к компьютеру и открывают дверцы. и внутри компьютера – 4 ОГРОМНЫХ хуя с яйцами.
– безумно. пишите.
– постойте, постойте. но не успевают они и одного хуя цапнуть, как у машины появляются рты с жопами, и вся эта чертова механика пускается в оргию САМА С СОБОЙ. черт побери, вы можете себе такое вообразить?
– ладно. пишите. мне кажется. мы сможем это использовать.
Эйнсуорт зажег еще одну сигару, походил взад-вперед.
– как насчет аванса?
– нам один парень уже должен 5 рассказов и 2 романа. а от сроков отстает все больше и больше. если так будет продолжаться, он станет хозяином всей компании.
– тогда дайте мне половину, какого черта. полхуя лучше, чем никакого.
– когда мы сможем получить рассказ?
– через неделю.
Мэйсон выписал чек на $75.
– спасибо, крошка, – сказал Хокли, – ты и теперь уверен, что нам не хочется друг у друга хуй отсосать?
– уверен.
и Хокли ушел. Мэйсон вышел к секретарше. ее звали Франсин.
Мэйсон взглянул на ее ноги.
– это платье – довольно короткое, Франсин.
он не отрывал взгляда.
– такой стиль сейчас, мистер Мэйсон.
– зови меня просто “Генри”. мне кажется, я никогда раньше не видел таких коротких платьев.
– они становятся все короче и короче.
– у всех, кто сюда заходит, от тебя по-прежнему встает. а потом они идут ко мне в кабинет и несут ахинею, как полоумные.
– ох, да ладно вам, Генри.
– даже у меня от тебя встает, Франсин.
та хихикнула.
– давай, пошли пообедаем, – сказал он.
– но вы же никогда меня на обед не приглашали.
– ах, так есть кто-то другой?
– О, нет. но сейчас же только пол-одиннадцатого.
– какая, к дьяволу, разница? я внезапно проголодался. очень проголодался.
– ладно. тогда секундочку.
франсин извлекла зеркальце, поиграла с ним немножко. затем они оба встали и вышли к лифту. в лифте они ехали совершенно одни. по пути вниз он сграбастал Франсин и поцеловал ее. пахла она малиной с незначительным привкусом кариеса. он даже облапал ей одну ягодицу. она для проформы посопротивлялась, слегка прижимаясь к нему.
– Генри! я прям не знаю, какая муха вас укусила! – хихикнула она.
– я всего лишь мужчина, в конце концов.
в вестибюле здания стоял киоск, где торговали конфетами, газетами, журналами, сигаретами, сигарами…
– одну минуточку, Франсин.
Мэйсон купил 5 сигар, огромных. зажег одну и выпустил гигантский фонтан дыма.
они вышли на улицу, ища, где бы поесть. дождь перестал.
– вы обычно курите перед обедом? – спросила она.
– и перед, и после, и между.
Генри Мэйсон чувствовал себя так, будто он совсем немножко сходит с ума. все эти писатели. да что с ними такое, к чертям собачьим?
– эй, вот неплохое местечко!
он придержал дверь, и Франсин вошла. он – за ней.
– Франсин, как же мне платье твое нравится!
– правда? ой, спасибо! у меня есть целая дюжина похожих.
– правда?
– умм-гумммм.
Мэйсон отодвинул ей стул и смотрел на ее ноги, пока она садилась. потом сел сам.
– господи, я проголодался. венерки из головы не идут – интересно, почему?
– я думаю, вы хотите меня выебать.
Читать бесплатно другие книги:
