Накануне неизвестно чего Веллер Михаил
Это называется ксенофобия. Это нехорошее слово. Оно и означает желание отгородиться от других.
Черт. Мы против ксенофобии. И против национализма. И наш мир далек от совершенства. Национализм мы считаем вроде порока. А с пороком мы не очень стремимся разбираться, мы предпочитаем его осуждать и как-нибудь гуманно… э-э… уничтожать? Нет, это негуманно – уничтожать… ну, делать так, чтобы его не было. Как? Ну, опять же осуждать. Ну, чтоб не проявлялся.
4. Если явление никак не будет проявляться, то его вроде бы почти и не будет. Лучший способ ликвидации порока – загнать его внутрь. И пусть сидит, не высовывая носа.
Примерно так мы боремся сегодня с национализмом. С одной стороны – свобода мысли. Думай что хочешь, это твое право. С другой стороны, национализм – это плохо. Можешь думать о нем что угодно, но говорить должен только должное – что это плохо, ошибочно, порочно.
В результате болезнь вдруг там или сям вылезает наружу, и железные прутья лупят по ларькам, пылают общаги иммигрантов, взмывают над толпами националистические лозунги – и заламывают руки моралисты и журналисты: «Боже, откуда у нас национализм!»
5. Везде, где есть «отцы и дети», есть и конфликты отцов и детей: поколений. Есть два пола – есть конфликты между мужчиной и женщиной. Богатые и бедные – конфликты имущих и неимущих.
Национальный вопрос есть везде, где есть больше одной национальности. Иначе и быть не может.
Он может быть скрытым или явным, мягким или жестким, но он не может вообще не быть.
Он может даже носить неконфликтный характер. Это означает, что конфликт терпим, переносим, не нарушает более или менее нормальное течение жизни, не проявляется в эксцессах, не требует конкретного и немедленного разрешения.
Все хорошо и поровну – вроде и нет конфликтов. Нехорошо и непоровну – конфликты вылезают.
6. Человек ощущает себя не только индивидуумом, но и частью – народа: с его территорией, языком, культурой, ментальностью, историей, этническим типом, наконец. Он гордится достижениями и достоинствами своего народа, он к ним причастен. Он имеет и осознает свои права как представителя своего народа. И он хочет, естественно, жить как можно лучше.
И вот в его стране появляются представители другого народа. Рефлекс – хоп: чужие! Хорошие, плохие – это потом. Первое: они отличаются от нас (чем бы то ни было), они не такие, как мы, – они не мы.
Первым делом срабатывает комплекс коммунальной квартиры: что они делают в моем доме? Они раздражают. Они обращают на себя внимание. Чуть что не так – подозрение на чужих: это они сперли половую тряпку или не выключили свет в уборной.
Такова человеческая психология, и хоть ты тресни. Человек всегда предпочитает искать (иметь, полагать) причину любого дискомфорта вне себя, а не внутри себя. Народ – аналогично.
7. И вот один чужак ассимилируется. Он говорит на местном языке, как на родном. Он женится на местной и называет детей местными именами. Он исповедует ту же религию и придерживается тех же обычаев. Взгляды, ментальность. И он в конце концов воспринимается как один из нас. Ну, просто другого происхождения, это бывает, это не так уж важно, мало ли у кого какие были предки.
Если только – если только! – он не принадлежит к такому другому народу, который стал притчей во языцех и воспринимается уже как какая-то знаковая группа, символ каких-то качеств. Еврей, например. А если абыз или лаки? Э, наливай да пей.
8. А другой чужак остается при своей религии, обычаях, клане и имени. Цыган. Табор, одежда, украшения, гадание. И что он, когда-нибудь в таком антураже станет своим? С чего бы? Он сам хочет отличаться – ну и канает за чужого.
9. И вот бедный азербайджанец, наемный продавец арбузов, мокнет под холодным дождем у своей вольеры: вежлив, опаслив, милиции совать в лапу, бандюкам совать… Кто против? Никто не против. Человеку жить надо, семью кормить надо, арбузы продает, никого не обижает, и завидовать тут нечему.
И вот его хозяин вылезает из «мерса» и с выражением начальника жизни пьет чай за столиком перед кафе в компании таких же важных черноусых молодцов. На пальце гайка, на вые цепура, в бумажнике баксы, из салона музычка, менты прикормлены, жизнь удалась. И негодует прохожий люд: что за хренотень? я у тебя в Баку, или ты у меня в Москве? по какому это праву ты процветаешь в моем доме, где я еле концы свожу?!
То есть. Народ согласен прилично относиться к чужаку при условии: ты знаешь свое место и живешь хуже меня.
10. А если ты в моем доме живешь лучше меня – то вроде бы ты потихоньку сумел что-то у меня украсть и присвоить. Ты сумел занять пространство – экономическое, культурное, политическое, престижное – которое вообще-то хотел бы занять я. И занял бы, если бы оно было свободно.
Может, я на твоем месте был бы даже чуток хуже, чем ты. Ничего, все бы потерпели. Все равно бы все как-то было, и принадлежало своим, а не чужим.
Своим превосходством ты унижаешь меня дважды: как отдельный человек – ну, от этого никуда в жизни не денешься; и как представитель чужой группы – всю мою местную, родную группу. Приперся откуда-то и на нашей же базе, на наших же деньгах, нас же используя – над нами же поднимаешься. И как это стерпеть?..
11. Осознаваемая национальность – это система. Надличностная общность со своими интересами и законами. Как любая система, она стремится быть мощнее, действовать активнее, преобладать над прочими.
Она согласна включать в себя новые элементы, если они служат ее интересам. И она не согласна уступать часть пространственной сферы своего существования другой системе – это ее умаляет, ограничивает, лишает полнообъемного существования в данном конкретном секторе.
Это может выглядеть аморально, но с системной точки зрения это естественно.
12. Если чеченец, гражданин России, стал чемпионом мира по борьбе – он симпатичен русским. Он выступал за нашу команду, за нашу страну, его успех пристегнулся к нашей славе. Лучше наш чеченец, чем чужой немецкий немец.
Что произошло? Перенос из системы национальности в систему государства. Это как бы разноуровневые системы. Одна проецируется на другую. Элементы одной в то же время являются элементами другой. Принадлежности к этим двум системам могут совпадать, а могут не совпадать. (Росси наш, русский, архитектор, хотя итальянской национальности; Сикорский наш, русский, авиаконструктор, хотя американского гражданства.) Полезный, служащий к нашему самоутверждению элемент мы считаем своим – делая для себя главной, решающей, ту систему, в которой он может быть сочтен своим, и отодвигая на второй, нерешающий план принадлежность его к той системе, по которой он не наш.
И Росси, и Сикорский усиливают нас как систему – хотя в первом случае это: система – государство, а во втором – национальность.
Товарища Сталина никто давно не воспринимает как грузина (да еще захватившего русский престол): государственное, русско-имперско-коммунистическое значение его личности несравненно главнее такой на его фоне мелочи, как грузинская национальность. Она даже вообще перестала восприниматься национальностью, а стала не более чем происхождением. Ну, индивидуальной особенностью.
Если еврей стал чемпионом мира по шахматам, скрипке или ядерной физике – он нам, в общем, симпатичен. Наш. Победил по каким-то объективным критериям, оказался лучшим, эта лучшесть в нашу пользу. Дать ему пряник, медаль и не обижать. Здесь у нас ничего не отнято (нет, ну раз он честно оказался лучше всех), а только прибавлено.
12-A. Смешанный брак. Они принадлежат к разным нациям, при этом любят друг друга и отлично живут. Хотя каждый продолжает недолюбливать народ другого.
Или – «у меня есть друг-еврей (армянин, чеченец, негр, араб), так он хороший, хотя вообще в основном они конечно того… ну, плоховаты».
То есть. Перевод человека (в твоем восприятии, твоих личных отношениях) из одной системы в другую. Из системы нации в более для тебя близкую, важную, конкретную системы твоей семьи или круга твоих друзей. Как бы он свой, просто другого происхождения, что маловажно.
Это ничего не меняет. Кошка может выкормить крысят и иметь их за членов своей семьи – что не помешает ей ловить прочих крыс и даже пытаться кормить ими свою семью.
13. Теперь представим себе, что весь Кремль занят грузинами. Крутыми и гениальными. Мы интернационалисты, но мысли зашевелятся разные.
Они между собой говорят по-грузински. Если и нет, то их вполне логично в этом подозревать. Пьют грузинские вина. Может, больше водку трескают, но ведь и грузинские вина иногда. Женаты на грузинках – может, не все, но хоть кто-то. И внешность у них грузинская. Ребята, а чего это грузины нами правят, вообще-то? Умные? А мы что, идиоты?
Вот теперь, похоже, никуда не денешься от обращения к еврейскому вопросу, поскольку из всех национальных вопросов он какой-то самый навязчивый.
14. Плотно сидят! Пианисты, финансисты, доктора, профессора, театральные критики – и долго будешь искать трактористов и дворников.
Национализм – это когда одной национальности не всегда и не поголовно нравится, что на их исторической территории теплые места в изрядной степени заняты другой национальностью.
Вопрос: а может это нравиться? Или быть безразлично?
Ответ – см. выше: пп. 10–11. Не может.
Мы можем говорить о морали и справедливости. О пользе дела и о честных равных шансах для каждого. Но мы не можем переделать психологию человека.
15. Давным-давно, в одном далеком королевстве, приходит группа и говорит: можно, мы у вас поживем? А на фига? А мы будем налоги платить, любую работу делать, вреда от нас никакого, а польза все же будет. Ну, живите. Только у нас своя религия. М-да? Ну ладно. И язык свой. Ну, ясно. И одежда традиционная. Ваше дело. И обычаи. Пожалуйста. Только вот что, ребята: земли вам не будет – на всех не напасешься, лишней нет. И равных прав не будет – чужие как-никак. И на профессии запрет: конкуренции нам не надо. И т. д. – дела известные.
В результате: чужие в доме.
Во-первых потому, что сами хотели. Талмуд цементировал еврейский народ, верность религии и обычаям позволяла ему не исчезнуть, не раствориться в окружающих.
Во-вторых потому, что любому народу потребен враг – не только внешний, но и внутренний. В образе которого персонифицируется причина разных неурядиц. Чтоб в случае беды не своей головой биться об стену, этот позыв человеку неприятен и от него пользы не предвидится – а по другой голове колышком наладить, глядишь что и поправится. Засуха, мор – ищи ведьму, ищи колдуна, жги их, проклятых; или жертву духам выбирай промеж своих. А если есть чужие – любому ведь ясно, что вредить чужие станут, своим-то и незачем: бей жидов, они казну обокрали, народ споили, кровь христианских младенцев выцедили и мор навели (читай Библию, это еще Моисей с египтянами сотворил).
В результате: если бить зайца – он выучится спички зажигать и на барабане играть.
Сунуть человека с младенчества на райский южный остров, где можно о пропитании не заботиться – и вырастет расслабленный полинезиец, получающий удовольствие от своей нехитрой приятной обеспеченности туземец.
А сунуть туда, где необходимо каждый день напрягаться, чтоб не сдохнуть в нищете, и защиты ждать неоткуда, и получишь ты все в последнюю очередь, и чтоб сравняться с другими – надо явственно показать все преимущества, и приходится быть умнее, и хитрее, и трудолюбивее, и выносливее… Короче, залог высоких спортивных результатов – постоянные тренировки с максимальными нагрузками, плюс сознание того, что деваться тебе больше некуда, а слабые и неспособные вольны подыхать, что и делают.
Века борьбы за выживание и генетического отбора – и вот вам чемпионы по выживанию.
И вот вам шутка эпохи демократии: «Нельзя предоставлять всем людям равные права, потому что первыми ими воспользуются евреи».
16. Замкнутый круг – а если хотите, диалектика: евреев не любят, потому что они активно проходят наверх в лучших местах – и под давлением этой нелюбви формируются характеры, способные проходить наверх в лучших местах.
17. И однако главная причина не в «национальной зависти», а в функционировании опознавательной системы «свой – чужой» и потребности в объединении через противопоставление себя другой группе. Если, скажем, в Забайкалье русские дети дразнят бурятских детей – то они им отнюдь не завидуют, а себя считают лучше во всем.
18. Состоящая из людей система переделывает внешнюю среду, противостоит внешней среде, структурирует себя и осознает себя в противопоставление внешней среде. Мы – и ландшафт, мы – и стихии, мы – и животные, мы – и Вселенная.
Нация – вид системы.
Национализм – вид противостояния системы тому, что вне ее.
19. Бывали времена жесточайшей расовой и национальной дискриминации. Поскольку человек всегда меняет положение вещей, подвластное ему, с одного на другое (присущее стремление всегда изменять бытие), то сегодня мы имеем другую крайность: иногда даже простое упоминание о национальных различиях, даже упоминание самого факта национальных различий – в цивилизованном обществе может быть сочтено национализмом и осуждено.
Основной процент преступности в благополучнейшей Швеции дают выходцы из Африки и Азии, а также югославы и поляки. Упоминать о каких бы то ни было национальных моментах в связи с преступностью там запрещено: это национализм.
Нельзя вот так прямо говорить, что традиционно бандитские кварталы американских мегаполисов – исключительно негритянские и пуэрториканские.
Нельзя говорить, что часто группы курдских и турецких подростков в немецких городах ведут себя просто провоцирующе.
Нельзя говорить, что суринамские кварталы Амстердама мгновенно превращаются в помойку.
Дошло до того, что практически нельзя уже говорить о грации чернокожих спортсменов: не то беда, что они обычно лучше сложены и красивее движутся, чем белые, а то беда, что упоминают о расовых различиях.
20. Мы живем в эпоху нового апартеида. Представитель национального или расового меньшинства должен обязательно присутствовать там или сям не в силу личных качеств, а лишь национальной принадлежности. Иначе взвоют о расизме или национализме.
По той же причине что-либо лучшее должно быть предоставлено, «при прочих равных условиях», в первую очередь представителю национально-расового меньшинства. И греметь о своих правах в этих случаях он научился.
Что в качестве реакции неизбежно дает рост национализма – в той скрытой форме, которая мостит дорожки маршам скинхедов.
21. Представитель нацменьшинства никуда не денется от того факта, что он воспринимается не сам по себе, но еще и как представитель своей нацгруппы. Что накладывает дополнительные обязательства.
Ты должен быть более порядочен и достоен, чем человек большинства. Любой твой грех и недостаток воспринимается как порок всей группы. Волей-неволей – ты отвечаешь за всех.
22. Необыкновенно глупа метафора «Преступник не имеет национальности» – как глупа в качестве рационального тезиса любая метафора.
Это означает: доблесть, подвиг, открытие – имеют национальность. А все плохое – нет.
Я русский, и горжусь Пушкиным, Менделеевым, Гагариным, взятием Берлина и борьбой с татаро-монголами. Я причастен к этому – к делам моего народа. Но к русской мафии, пьянству и разгильдяйству, оккупации Прибалтики и войне в Афгане я отношения не имею – я решений не принимал, там не был и сам не пью.
«У победы много отцов, поражение всегда сирота». Избирательная причастность.
Ты можешь хоть треснуть – но другие воспринимают тебя причастным ко всем делам твоего народа. Если ты элементарно честен и не полный идиот – ты и сам себя таковым будешь воспринимать.
Нельзя быть беременным наполовину, нельзя выковыривать из булочки истории только изюм. Если ты – часть системы, каковой и являешься – так напрягись и осознай себя таковой.
23. Сегодня Россия воюет в Чечне за то, чтобы оставить Чечню в своем владении и подчинении. Чеченский народ может подтереться декларируемым в мире правом наций на самоопределение. Многие десятки мирных жителей Чечни погибли под огнем русских войск, деликатно именуемых «федералами».
Что отнюдь не противоречит тем фактам, что веками чечены были самым бойцовым народом в регионе и бандитизм по отношению к другим был доблестью. Что чеченцы не только храбры и мужественны – но и наглы, агрессивны и жестоки. Ну, вот такой в среднем национальный тип.
Сегодня нас призывают не быть националистами по отношению к чеченцам, но перебить всех чеченских боевиков. Как бы если ты за жизнь в составе России – ты чечен, а если против – ты резко теряешь национальность.
Этот фиговый листок из бредового сна никого не может обмануть и лишь способствует росту реального национализма.
24. Если упорно отрицать очевидное – тем тяжелее будет ситуация, когда очевидное отрицать не удастся. Вред загнанной внутрь болезни и так далее.
Гордость своим народом уже предполагает различение его от других. Причастность к одному народу – уже и хоть в какой-то степени непричастность к другому.
Невозможно любить всех одинаково и невозможно хоть кого-нибудь да не любить, ну хоть в каких-то ситуациях. А идеальных народов нет – зато у каждого есть свой народ.
Абсолютно лишен любого национализма может быть только стопроцентный и идеальный космополит. Если таковой и есть, то в жизни он практически не встречается.
Национализм – в той или иной степени или форме – естественная и нормальная черта любого нормального человека.
Вовсе не учитывать националистического начала в человеке означает делать элементарную ошибку и выдавать желаемое за действительное.
Декларировать, что национализм не должен быть, потому что он нехороший и поэтому не должен быть, а должен быть искореняем, уничтожаем и запрещаем – означает провоцировать рост национализма снизу и способствовать подъему разного рода фашистских движений.
Мы есть то, что мы есть. Терпимость, понимание и какая-то, черт возьми, дружба толком возможны только с учетом того, что и от национализма тоже никуда не денешься.
25. Национализм можно считать негативной формой национальной гордости. Или негативными проявлениями национальной гордости.
Все знают, что национальная гордость (это хорошо) отличается от национализма (это плохо), но провести между ними четкую грань невозможно. Одно потихонечку перетекает в другое.
Гордость включает в себя оценку каких-то своих качеств, а оценка возможна лишь при сравнении своих качеств с качествами других: иначе откуда я знаю, что мои качества можно оценить высоко? высоко относительно чего? и есть ли мне вообще чем гордиться, если мне это не с чем сравнить? если любой другой то же самое сделает лучше?
И как только я чувствую (осознаю) себя лучше кого-то – я тут же полагаю тем самым кого-то хуже себя.
Прямая (позитивная) форма нацгордости – «я лучше», тут же косвенная (негативная) – «он хуже». Не говорю – так подразумеваю.
Запретить национальную гордость – означает заставить человека выключить себя из системы «моя национальность», «мой народ». Человеку это несвойственно.
26. И национализм может быть реакцией на собственный комплекс национальной неполноценности. Ну вот мой народ поотсталее других, меньший вклад в историю внес, бедноват и открытий не сделал. В таком случае превосходящий меня народ меня раздражает, доставляет дискомфортные ощущения, моя психология стремится от такого положения понятий избавиться, подсознание протестует, я начинаю тихо-скрыто ненавидеть другой народ за то, что само его наличие заставляет меня чувствовать (осознавать) себя хуже кого-то другого – и я ищу и придумываю другому народу недостатки, позволяющие мне чувствовать свой народ в чем-то выше и лучше.
Никакой демократией и снисходительностью это не исправишь.
27. Национализм – это одна из форм неудовлетворенности человека существующим в реальности положением вещей. А такая неудовлетворенность свойственна человеку в сущности, по его устройству.
28. Человек как часть системы значительнее, чем человек как одиночка, индивидуум. Переводя недовольство с уровня индивидуального, личностного – на уровень национальный, системный, человек тем самым дополнительно поднимает собственную значительность в противовес дополнительному «опусканию» другого (чужого). «Украл вор» означает недовольство внутри национальной системы, недовольство индивидуальное. (Хотя в этот момент возникает противопоставление систем «честные» – «воры», но опять же внутри системы национальной.) «Украл цыган (араб, еврей, негр, чеченец)» означает противопоставление не только на уровне индивидуальном, но и национальном – «он хуже не только потому, что падла, но и потому, что принадлежит к другому народу», а это уже гораздо значительнее, я лучше не только на личном, но и на системном уровне. А стремление к своей значительности, во всех формах и проявлениях, опять же свойственно человеку в сущности, по его устройству.
29. Человеку свойственны, среди многого прочего, определенные физиологические функции и их отправления, о которых не принято распространяться публично и нагружать ими окружающих. Хотя на медицинском уровне игнорировать их – безумие.
Все мы националисты. Сосуществование не должно игнорировать этого факта. Напротив – учитывать. Корректировать по возможности. Избегать оскорбительных форм. И т. д. «Направлять в мирное русло», но не пытаться вовсе зарыть это русло под предлогом нехорошести потока.
Религия
1. Если перечислять функции религии, то оказывает ся, что она стремится к всеобъемлемости. Она стремится и долженствует отражать весь Тот Мир, а Тот содержит в себе идеальный план всего этого мира. Она всего касается, ей до всего есть дело, у нее есть рецепт на все случаи. Лишь основные проблематики таковы:
научная (наукозамещающая): об устройстве мира;
этическая: основы и принципы поведения;
эстетическая: религиозное искусство;
историческая: смесь мифологии, науки и летописи;
регламентирующая: что можно, надо, нельзя;
культурная: фонд очеловечивающей информации;
информационная: хранить, обрабатывать, передавать;
и т. д.
2. Когда животное совершает ритуальные действия, утерявшие свой первичный смысл и закрепившиеся как рефлекс, можно говорить о «первичных суевериях». Животное не знает, зачем надо делать что-то (излишнее или нецелесообразное), но усвоило, что это входит в комплекс действий, ведущих к желанному результату. Излишние детали комплексного действия (подбежать, порыть, нюхнуть, потереться) представляются ему также нужными. Если сделать именно вот так – то должно получиться эдак. Эту мнимую взаимосвязь можно считать «первичным суеверием». Это бедолаго с малорефлексирующим недочеловеческим мозгом затрудняется отделить нужные детали действий от ненужных еще больше нашего. Инстинкт работает, а рациональный аппарат не догоняет. Но оно старается закрепить взаимосвязь действия и результата.
3. Мозг у человека больше, рефлексия мощнее, и потребность в объяснении взаимосвязей действие-результат, причина-следствие, – у него куда шире и дальнобойнее. Вопрос «почему» делается главным – но ему предшествует еще более главный, практический, вопрос «как». Как – загнать мамонта, сберечь огонь, сделать копье – постигается опытным путем и очень верно: жизнь шлифует наилучший вариант. Почему же все устроено так, а не иначе, – здесь подойдет любое непротиворечивое объяснение на существующем уровне знаний. Гром – это гремит небесный великан каменным ведром, собираясь полить свою грядку.
Прикладные действия, соединяясь с высшими теоретическими объяснениями, образуют религию. Вначале – проторелигию, связанную сумму нехитрых суеверий. Но от вздыбленного загривка пса при виде трупа – до ритуального погребения неандертальца – дистанция огромного размера.
Религия рождается из потребности постичь мир. Кто не знал?
4. Мы постигаем теми средствами, что имеем. Примитивные суеверия сменялись все более изощренными. Сфера конкретно знаемого расширялась. И вместе с ней расширялась сфера незнаемого – граница познанного со всем вообще: как площадь внешней поверхности сферы знаемого, раздвигающей полость в массиве незнаемого. Пока не приблизишься – не узнаешь, как много ты не знаешь.
До религиозных открытий и постижений додумывались лучшие умы. Гении родов и племен. Светочи породы человеческой. А потом? А потом то, что они сказали, становилось обязательно для всех.
Религия дала единообразие представлений о мире.
5. Любое животное сообщество ведет себя целесообразно и единообразно. Это задано на уровне инстинктов и рефлексов.
Религия же дает Высшее Обоснование такому единообразному поведению людей. Человек гораздо свободнее стайного животного в своем поведении, его вариантах и границах, – возможности больше позволяют. И вот Высший Перст не велит ему вести себя черт-те как, – а как предписано.
Высшая сила всемогуща, грозна, и не очень-то постижима. С ней необходимо ладить. Она – это безусловность и неизменяемость нашего существования, ее не обманешь. Можно словчить перед соплеменниками, можно преступить закон, когда никто не видит, – но Он видит все, знает все, и правит всем. И если что – накажет ужасно!
Религия – это рациональное оформление категорического императива, вышедшего из группового инстинкта. Это мы уже говорим на уровне регламентации поведения. Животное не рассуждает и поступает так, как велит инстинкт выживания группы. Даже во вред лично себе. Человек рассуждает и спрашивает: фиг ли я не могу поступить к своей пользе, и хрен с ним, с обманутым сородичем. Рассуждение о групповом выживании для него сложновато и, главное, души может не затронуть. И вот совесть, то бишь тот самый инстинкт группового выживания, спроецированный на плоскость моральных внутренних отношений, вылезает из-под придавившей ее личной пользы и облекается в слова и понятия: сделаешь так – Мужик Сверху тебя изуродует!
Религия – это рационализированная совесть. Это совесть с кулаками. Это совесть, которая не смогла иссосать тебя изнутри – и тогда взяла кнут и стала сечь снаружи.
6. Религия – это объяснение, посул, угроза, утешение и приказ в одном флаконе.
Религия отвечает умному, хитрому, жадному, эгоистичному, трусоватому человеку, почему надо вести себя по совести.
Религия – это ум совести.
Бог – это совесть, повелевающая миром.
Бог – это совесть с неограниченными возможностями.
7. Гм. Христос – не единственный бог в этом мире. Бывали боги и похуже. Им приносили в жертву собственных детей. Боялись до посинения. Суеверия имеют побочные следствия хуже чумы, и это бывает. Но люди были убеждены, что действуют во благо своего народа, и ставят общие интересы настолько выше личных, что бросают в жертвенный огонь самое дорогое – своих первенцев. Это надо понимать: групповой инстинкт не всегда цветет розами. Групповой инстинкт может принимать уродливые и отвратительные формы. А люди слезно убеждены, что они правы и благородны!
Совесть может проявляться в страшных и отвратительных формах. Таки увы. (Всем привет от Павлика Морозова и от пламенных рыцарей ВЧК).
Совесть было имя орла, жрущего печень Прометея.
8. Религия – это регламент и одновременно обоснование безусловной и высшей необходимости этого регламента.
Религия – это единообразие чувств, мыслей и поступков, обязательных для всех в основных, типичных, главных (и даже второстепенных) ситуациях.
Из всех функций религии нам сейчас важно отметить именно эту – религия структуризирует социальное, культурное, психологическое пространство, придавая ему стройность, логичность и организованность системы.
9. Пример простой и яркий, как прожектор на карнавале.
Каким образом хилое, гонимое, плебейское, примитивное и нелогичное Христианство завоевало Великий Рим? Языческий Рим исповедовал древние культы, превыше всего ставил доблесть и был терпим к любым верованиям. Как христианство, религия слабых, предлагавшее «возлюбить врагов», «подставить вторую щеку», и вообще отрицающее насилие, – как оно могло перенести гонения и казни, овладеть душами имперской аристократии, и стать государственной религией?
Гм. Из добросовестности заметим вначале, что. Во-первых, Рим существовал уже давно и жаждал перемен. Коснеющая система хочет отрицать консервативные ценности и утверждать что-нибудь новенькое. Во-вторых, в мировой империи, где сосуществовали десятки культов, еще преобладала центростремительная тенденция, и приход к единой религии был проявлением системной тяги к единству. Но главное еще – к какому единству и как к единству?
Рим был толерантен, мультикультурен и терпим. Вседозволен, развратен и продажен. Можно было все – почему нет? Вольноотпущенники, торговцы и разноплеменная знать – то есть сливки бизнеса и космополитическая элита – сорила деньгами, перетирала вопросы, покупала и продавала политиков и услаждалась всеми мыслимыми услаждениями, не давая себе засохнуть и беря от жизни все, ведь мы этого достойны. В этом царстве морального релятивизма критериев не осталось, кроме своего хотения, удовольствия и личной пользы. Сначала разруха произошла в головах.
Жизнь потеряла смысл, потому что не было ничего, за что ее можно было бы отдать. Высшие ценности растворились в праве на удовольствие. Жертвовать собой ради кесаря не хотел ни один идиот, хотя это произносилось. Легионеры получали жалованье и выполняли приказ, от профессионалов требовался боевой дух, но не политические убеждения, которые достаточно было продекларировать, чтоб не возникали стукачи.
Это называется распад, развал, духовный упадок, деградация. Ткань социума расползалась. Разноплеменная, маргинализирующаяся, эгоистичная масса потребителей – переставала быть народом, социумом, группой.
Христианство же… О, внешне оно было бесконечно мягко, терпимо, доброжелательно и скромно. Оно говорило о любви, смирении и бедности. Но внутри!!! Внутри оно было тверже камня, острее меча, огненней пламени!!! Оно давало жесточайший императив поведения. Вот так поступать обязательно надо – вот так нельзя ни в коем случае! Вот это похвально – вот это наказуемо! Абсолютно терпимое снаружи – оно было абсолютно нетерпимо внутри. Добро и Зло, Приказ и Запрет, Награда и Казнь, – подавались христианством с жестокой неотменяемостью закона военного времени. Расстрельные приказы коменданта были заменены молитвами, военно-полевой суд назывался Высшим Судом! Хорошим – вечное блаженство, плохим – вечные адовы муки.
Христианство дало Риму жесткие моральные критерии. Суровую модель поведения. Дало смысл жизни: вот чего ради стоит жить правильно, вот кому ты принадлежишь, вот для чего явлен в сей мир дольний.
Христианство структуризировало морально-психологическое пространство Рима. А людям необходима единая система координат. Единая ценностная шкала. Единые моральные критерии. И чтоб они как-то аргументировались! Чтоб их благость была ясна и доходчива.
То есть. Социальный инстинкт повелевал людям как-то структуризировать из аморфной толпы систему. Как-то организоваться в каком-то единстве. Люди не хотят кто в лес кто по дрова, даже если в тех дровах много удовольствий. Это подсознательное, групповое, системное стремление: быть не толпой единиц, а народом, социумом, сильным, эффективным – с высшими ценностями, с общим выше личного, с причастностью к великим целям и истинам.
Христианство врастило в рыхлую массу стальной системный каркас. Дало императив поведения. Дало аргументацию этого категорического императива. И людям это было нужно. Нужно было ограничить себя во вседозволенности удовольствий – ради моральной координации и обретения смысла. Хм, – ради структуризации… Христианство удовлетворило социопсихологическую потребность народа в системообразующих ценностях.
…Ну, а дальше Христианство стало транснациональной религиозной корпорацией, и Великая Империя рассыпалась, ибо не было в ней христианского смысла. (Ну, конечно, она не только поэтому рассыпалась…)
10. Римские легионеры-христиане были в бою отличными солдатами. «Не убий» здесь отменялось несложной религиозной казуистикой: ради блага родины Бог грех отпустит, на врага обязательность заповеди не распространяется и т. п.
То есть: Христианство давало смысл жизни, моральные критерии, шкалу ценностей, единство с народом, поддержку духу. Но исполнять свои обязанности оно могло и не мешать. Что по жизни надо – мы как бы… отменим… частично так оговорим, что раз надо – значит надо. А в основном мы христиане.
Когда батюшка освящает ядерную боеголовку в стратегическом ракетоносце, я резко делаюсь антиклерикалом.
11. Немытые варвары перенимали римское христианство как один из важных атрибутов высокой римской цивилизации. Хлодвиг крестил германцев, примерно как в XX веке Рауль Кастро подавлял забастовку гаванских докеров, проходя с маузером вдоль строя, в смысле с палицей. «Ты – будешь христианином?» – и трах несогласного по немытой балде. Крестились франки!
Они не убавили жестокости. Не убавили жадности, сластолюбия, гневливости и коварства. Они были такими же христианами, как вы канатоходец. Они были обрядопоклонники. Сменили языческий обряд на христианский. Капище на церковь, руны на латынь, одну молитву на другую.
Но. Единое религиозное пространство Европы делало народы ближе и понятнее друг другу. Давало общие точки соприкосновения. Общие культурные ценности. Общие представления о добре и зле. Даже если эти представления попирались – но все-таки о них знали.
Христианство стало общей канвой единой европейской цивилизации. А резали друг друга, а грабили, а лгали! – о Господи…
12. Вот и Владимир Святой принял христианство для Руси. И почему не ислам и не иудаизм, рассуждают умные уже тысячу лет. Пошутил летописец насчет «вино пити, веселию быти» (или то переписчик развлекся в скуке монастырской?) – и рядят всерьез потомки.
Принять христианство означало войти в культурную сферу Византии. Стать равноправной страной европейского культурного мира. Подстегнуться к самой процветающей цивилизации. Облегчить, стимулировать, продвинуть связи династические, культурные, военные, экономические.
В Константинополе с V века действовал первый в мире университет. Русь разворачивалась к цивилизации.
А еще с самого начала христианство на Руси было под рукой государя, шло в народ от престола, и призвано было служить государственным задачам. Религия в России отчетливо работала на государствообразование, государствоуправление, централизованное подчинение. Православие как идеология, внедренная стольным князем для пользы и процветания державы, и свою княжью власть подкрепить словом пастыря.
* * *
(Заметка на полях:) И двух тысяч лет не прошло – и ах! – вот мы снова в процветающем, толерантном, мультикультурном, морально-релятивистском (или то же самое аморальном) мире. Все есть, все можно, все классно, все дерьмо, все не имеет смысла.
Христианство все более терпимо к любым грехам: журят педофилию, защищают гомосексуализм, заботятся об удобствах для убийц, и твори каждый что хочет. Педофилы борются за статус сексуального меньшинства, воры – экономического меньшинства, убийцы – гуманитарного меньшинства (вы уверены, что это шутка?).
Жизнь масс обессмыслена тем, что высшие цели отсутствуют. Нет ничего выше твоего личного блага, счастья и удовольствия, дорогой потребитель. Идеалом человека провозглашен богач, наслаждающийся самыми престижными товарами. Товаропроизводящая цивилизация все разгоняется в закольцованном тупике. Не хлебом единым.
Перед смертью больной всегда чувствует себя лучше. Господи, куда меня несет?..
М-да. Сегодня, в 2010 году, уже мало кто сомневается в близком конце нашей цивилизации. Слово «эсхатология» всегда ассоциировалось у меня со скотоложеством. Мы здесь – только о системообразующей функции религии. Когда религия жестка, категорична, дает ясный идеал поведения и шкалу ценностей, когда религия категорически противопоставляет грех добродетели, зло добру, награду наказанию – она нужна. Потребна. Отвечает глубинным чаяниям. Соответствует великому социальному инстинкту. Работает на создание и крепление народа, страны, культуры, государства, цивилизации.
Таким было христианство в деградирующем Риме.
Таков фундаменталистский ислам сегодня.
Хорошая картина? А что? Просвещенные римляне тоже считали серых христиан ограниченными фанатичными варварами.
Мораль, семья, искусство, образование, патриотизм, трудолюбие, – во всей нашей цивилизации падает все ниже и распадается. А нет четких моральных критериев, нет жестких норм общежития, – и нарастающая свобода разваливает систему на атомы-индивиды.
Ортодоксальный ислам дает жесткий свод поведения. Жесткую мораль. Четкие критерии нравственности, добра и зла. Ясность вознаграждения и страх наказания. Категорическую обязательность соблюдать законы. Это ничего, что он ограничен, нетерпим, низкоцивилизован и агрессивен. Зато – он дает системообразующие ценности. Следуя им, масса может обрести идеалы и систематизироваться в народ.
Заметьте: все больше христиан переходит в ислам все последние десятилетия – однако все меньше мусульман переходит в христианство, что-то о таком вообще стало не слышно.
Готовность умереть за свой идеал – это серьезный индикатор жизнеспособности и потенциала системы. Не смейтесь над самоубийцами и не считайте себя выше их. Лучше спросите себя: способен ли я так же умереть за свои идеалы – и есть ли у меня такие идеалы?
Повторим: ценность жизни измеряется тем, за что ты готов ею заплатить. Так за что ты готов – кроме собственной семьи?
А вы что, канальи, собрались жить вечно?
Ортодоксальный ислам способен придать жизни такую цену, что есть за что жизнь отдать. Завидуйте, шакалы.
Цели и ценности ортодоксального ислама можно отрицать, презирать, ненавидеть, – но сам факт их наличия невозможно не уважать.
Религия – это системообразующая совокупность безусловных надличностных ценностей.
Когда постулаты религии теряют силу безусловных надличностных ценностей – религия мертвеет и не может выполнять свое предназначение, свою главную социальную функцию: структурировать толпу в социум, связанный единством мировоззрения и морали.
Сегодня ислам культурно ниже христианства и энергетически потентнее христианства. Это означает, что у него – оба выше! – выше культурный ресурс (возможность будущего развития, эволюционный потенциал) – и системообразующий, структурирующий ресурс тоже выше. Закуривай, ребята, сейчас не время бороться с курением, сейчас время сушить сухари и писать завещания.
Наступает Новое Средневековье.
Падение рождаемости, сокращение численности всех цивилизационных народов, этническое замещение их народами третьего мира, разрушение морали и семьи, идеология потребления, рост числа паразитов-социальщиков-бездельников и предшествующий этому вывод производств в дешевые страны, терпимость к преступникам, объявление жизни убийц священной, падение уровня образования и повсеместный рост коррупции, – этот список можно продолжать долго.
Людям Рима III века тоже казалось невозможной антиутопией, что исчезнет грамотность, гигиена, искусство, торговля, ремесла, не станет книг, бань, театров, врачей, тонких тканей, воинское искусство выродится в свалку разновооруженных групп, без больших масс, без строя, без единообразия оружия, исчезнут большие города, поля зарастут лесом, население сократится в несколько раз, камни с Колизея будут растаскиваться для примитивных жилищ, и т. д.
Это называется смена цивилизаций.
Она казалась невозможной в Египте, Вавилоне, Кикладах. Вот везде, где цивилизация была, ее конец казался цивилизованцам невозможным.
Если вы умнее людей прошлых цивилизаций – ну так готовьтесь заблаговременно к тому, что наступает. Будет интересно, но не всегда радостно.
Это и будет новая исламская цивилизация. С простой, обязательной и жесткой религией. Которая обвалит мир в варварство. Чтобы через положенное количество времен все настало вновь своим чередом.
Почем, спрашиваете, опиум для народа? Дороговат.
Политкорректность
Политкорректность – есть фигура вежливости, такта, условности, смягчения, преувеличения, терпимости, лицемерия, лжи. Ее ясный и бесспорный вред в том, что она называет белое черным, отрицает разницу между добром и злом, нарушает справедливость между поступком и воздаянием, искажает связь между причиной и следствием, и дает ложную картину мира вместо истинной.
Милый продукт человеческого разума. Ну – а хорошего-то в ней что? В чем смысл ее наличия? Для чего она может быть полезна? Каково оправдание ее уродства, ее деструктивного воздействия на картину действительности в нашем мозгу?
1. Она уничтожает информацию даже ретроспективно: перевирает историю, проще говоря. Когда в голливудском кино негр входит в экспедицию древнего грека Язона, или служит римским центурионом, или он папа Офелии, который убитый Гамлетом Полоний, или он ковбой с кольтом на Диком Западе, – это стопроцентная ложь. За исключением казусов типа Арапа Петра Великого – африканцы стали встраиваться равноправно в еврохристианскую культуру после 60-х гг. XX века. Историческая киноложь должна поддать им чувства расовой полноценности.
Негры могут играть исторических героев Европы не раньше, чем белые будут играть африканских вождей в набедренных повязках, ведущих в бой орды черных копьеносцев. Когда Дездемона будет негритянка, а Отелло – блондин, вот тогда можно говорить хотя бы о симметричной лжи. Покуда бред носит асимметричный характер – что уже демонстрирует ложь насчет равенства всех культур: изображать африканцев причастными к европейской культурной истории престижно – но снять белого в роли африканца вызовет хохот и непонимание.
2. Политкорректность асимметрична в этническо-социальном плане. Двойные стандарты, зоилова мера.
Китаец, араб, индус, негр, – имея французское (американское, английское, немецкое) гражданство, убежденно заявляет: я не китаец! (не африканец, не араб!) Я француз! Я англичанин! Я американец! Его возмущает, что в нем заподозрили того, кем он является по происхождению, это унижает его, – он хочет считаться тем, кто он есть по гражданству. И белые дружно защищают его: и вообще это белые придумали политкорректность и научили ей других.
А француз, приняв гражданство Китая, – станет китайцем? Англичанин в Египте, с языком и гражданством, – станет ли арабом?
Люди менее цивилизованных народов хотят считаться людьми более цивилизованных народов по праву гражданства и языка. Это престижно. Это служит к самоутверждению. Отказ в этом унижает. – При этом они еще хотят сохранять свою религию, обычаи, ментальность, даже одежду и язык. И политкорректность утверждает, что это – истинно, и так и должно быть.
Политкорректность цинично отрицает, что групповая самоидентификация по культуре, этнической общности, религии, – может доминировать над групповой самоидентификацией по гражданству. Что исламский фундаменталист с арабской культурой может ненавидеть Англию, гражданином которой является, не отождествлять себя с ней и ее историей, работать на ее уничтожение и превращение в исламское государство.
Политкорректность утверждает, что цивилизованное государство принадлежит в равной мере всем, кто в нем законно живет, независимо от того, откуда и когда они взялись и хотят ли они вообще разделять культурные ценности этого государства. То есть:
Политкорректность легитимизирует пребывание внутри социума антисоциальных, социально чуждых элементов без их ассимиляции. Работая тем самым на разрушение социума.
3. Утверждая равноценность самых развитых и самых отсталых культур, политкорректность отрицает развитие культуры, отрицает создание культурой ценностей по сравнению с изначально-первобытными, что есть уже глумление над здравым смыслом и сущностью культуры. Отрицание культурной эволюции, отрицание культурных богатств, созданных в процессе истории – это уже психопатология.
4. Требуя сохранения и самобытного развития всех культур Земли, политкорректность отрицает сложение человеческих и групповых энергий и воль в единые русла, где только и создаются великие культуры. Без слияния частностей в целое невозможно мощное и высокое. Проповедовать развитие племенных и местечковых малых культур вместо мощных народных и великой общечеловеческой – глупость, антиисторизм, попытка пустить культурную эволюцию в обратное направление… что возможно только в Новое Средневековье с упадком нынешней культуры.
В культурном плане политкорректность работает на уничтожение современной культуры и возврат к множеству малых примитивных культур.
5. Политкорректность охраняет неприкосновенность жизни злостных убийц, садистов, извергов и маньяков, запрещая социуму очищать себя от раковых клеток, губящих окружающие ткани. Под вывеской «запрета смертной казни» политкорректность утверждает примат человека над обществом, что равносильно примату отдельного органа над человеком в целом.
Я утверждаю:
6. Политкорректность – это социальный СПИД.
Политкорректность – это патологическое снижение социального иммунитета, перестающего подавлять инородные включения, разрушающие социум.
Читать бесплатно другие книги:
