Когда умирает король Бакман Элина

Часть III

1 ИЮЛЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК, ХЕЛЬСИНКИ

— Что это с тобой? — вырывается у Яна при виде Хейди. Они вместе садятся в машину, чтобы еще раз съездить в Суоменлинну.

— Ничего, — говорит Хейди, перепрыгивая с первой передачи сразу на третью. Отголоски застарелых алкогольных паров вылетают изо рта Хейди вместе с ответом.

— Ладно, просто ты выглядишь так, будто всю ночь бухала и трахалась, — сообщает Ян и ухмыляется. Это первое подобие улыбки на его лице за очень долгое время.

Бестактность Яна оправдывалась тем, что в любой момент она могла бы вернуться к нему же самому. Между ним и Хейди с самого начала установились теплые дружеские отношения, частью которых были шуточки на грани фола. К удивлению Яна, комментарий повис в воздухе, как бы ожидая в ответ шпильку от Хейди. После долгой паузы раздается ворчание:

— Да серьезно, ничего такого. Так, слегка развезло.

Однако крошечный, почти незаметный прищур в уголке Хейдиного глаза выдает ее с головой, и Ян ясно видит, что она лукавит.

У Королевских ворот Хейди сообщает, что остро нуждается в пицце или гамбургере. Ян тут же сворачивает эту тему: еда не первая на повестке дня. По текущему делу до сих пор всего ничего информации. В Суоменлинне около 350 квартир и 800 жильцов, однако лишь один из них рассказал о лодке. Да и то — лишь о лодке. И ни слова, ни намека о том, кто в этой лодке был.

Ян наблюдает за Хейди, которая буквально порхает по ступенькам, несмотря на похмелье. Хейди по жизни прохладно относится к спорту, хотя для боевых искусств делает исключение. Ян в курсе, что сейчас она ходит в тренажерный зал и время от времени боксирует. Глядя на легкую женскую поступь, Ян вдруг осознает, что не имеет ровным счетом никакого представления о жизни Хейди. Она виртуозно владеет умением отмалчиваться и уводить разговор от обсуждения своей персоны.

— Да неужели это и правда настолько просто, — вслух размышляет Ян и щурится, глядя на солнце.

— Что именно? — спрашивает Хейди и достает из кармана баночку снюса. Привычным жестом табак проскальзывает в ложбинку между десной и нижней губой.

— Убить человека посреди большого города и оставить для полиции труп у всех на виду.

— Большого города! — Хейди заливается смехом. — Серьезно? Это Хельсинки-то?

Яну не смешно. Он чувствует соленое море на своем лице и дает порывам ветра освежить разум.

— По количеству убийств Хельсинки уже давно наравне с большими городами, — говорит Ян, игнорируя смех коллеги. Большой и серый город смерти.

После обеда Ян едет в Вантаа, где находится главный офис ЦКП, обсудить с руководством дальнейший ход расследования и количество ресурсов, которыми их группа располагает, занимаясь этим убийством. Прокурор, Мертанен и Ян выбрали для разговора небольшой конференц-зал. Кофе в стаканчиках подходит к концу, когда телефон Яна начинает вибрировать. Звонит отец.

— Извините, это срочно, — говорит Ян, хватает телефон со стола и выходит в коридор. Мертанен наблюдает за ним исподлобья.

Отец здоровается и тут же замолкает. Ян сообщает, что у него прямо сейчас идет важное совещание. Что-то срочное? Отец говорит, мол, нет, ничего такого. Просто до него внезапно дошло, что есть птички, по названию которых сразу понятно, какие звуки они издают при пении. Потрясающе удобно, подумать только.

— Ну… да, — говорит Ян. Ему не хочется подгонять отца, но сейчас все эти милые байки действительно не ко времени.

Глава пресс-службы полиции приветствует Яна, проходя мимо по коридору с встревоженным видом. Ян напряженно кивает в ответ.

— Ну, там, курица или цыпленок, сова-сплюшка, — продолжает отец. — Вот они такие.

Ян слушает отца вполуха, посматривая через стекло в конференц-зал, где продолжается совещание. Прокурор и Мертанен предельно серьезны.

— В английском языке такой птичкой будет, допустим, кроншнеп. Curlew, ке-лю. Но нет, кроншнеп.

— Точно, — говорит Ян.

— Почему бы не келюн, к примеру? Было бы намного легче распознавать звуки. Логичнее было бы, — рассуждает отец и опять смолкает. — Келюн пополнил бы компанию курицы и совы-сплюшки. — Опять пауза.

— Ну, а так-то все в порядке? — решается спросить Ян, когда пауза затягивается. По какой-то причине ему всегда тяжело и неловко спрашивать отца о том, как тот себя чувствует. Отец всегда держался молодцом — или делал вид, по крайней мере. Всегда был весь в работе, и отцовский мир в глазах Яна зиждился на вполне конкретных идеях и проектах. Яну приходит в голову мысль о том, что у отца сегодня выходной.

— Все в порядке, — отрезает отец. Слишком быстро. И снова молчание. — Говорят, с-сегодня ночью ей стало хуже, — сообщает он, слегка заикаясь.

— Мгм, — сразу реагирует Ян. — Приеду, как только смогу.

— Хорошо, — говорит отец и кладет трубку.

В полной задумчивости Ян возвращается в конференц-зал. Остаток совещания превращается в некое подобие щебета, который он, конечно, слышит, но не до конца разбирает. У них остались сутки до того, как пресса обнародует сведения об убийце с клеймом. А вот о том, сколько осталось маме, не знает никто.

Хейди внимательно и долго смотрит на Яна по возвращении того с совещания. Ян понимает, что от проницательной женщины не укрылась его грусть, но говорить об этом именно сейчас — выше его сил. Хейди явно спешит, и ему не хочется утомлять ее всем этим. Яна гложет ощущение того, что расследование зашло в тупик. У них труп Ларса Сундина, выжженное на теле клеймо и… все. Больше ничего, по сути-то. На горячую линию звонки, конечно, поступают, но содержание сообщений, мягко говоря, сомнительно. Психи и товарищи, которым нечем заняться, названивают с поразительным упорством. Понятно, что их фантазии только мешают расследованию. Территорию вокруг дома Ларса еще раз прочесали, но опять вернулись ни с чем.

Ян смотрит на телефон. Очередной звонок. Номер не определен. Ян думает на многочисленных журналистов с чрезмерно пытливыми умами. Присутствие прессы создаст дополнительное давление на полицию, хотя в ход расследования репортеры вмешаться и не смогут — было бы во что вмешиваться. Яна подтачивает необъяснимый страх, предчувствие того, что некто играет с их временем: сейчас великодушно позволяет вот так прохлаждаться, а потом вдруг решит подкинуть улик. Ну а им остается лишь надеяться, что подкинутые улики не окажутся трупами.

3 ИЮЛЯ, СРЕДА, ХАРТОЛА

Саана прячет мобильник в карман. Она стоит в очереди на кассу в S-Market. Несмотря на то что людей перед ней всего ничего, никакого движения не происходит. Саана вытягивает шею, чтобы глянуть поверх пожилой женщины на то, кто там притормаживает на кассе. Оказывается, дело еще и в кассирше, вовсю любезничающей с покупателями. Саана тут же вспоминает, где находится: в Хартоле, в месте, где никто никуда не спешит. Кассирша с удовольствием обменивается новостями с клиентами — почему бы и нет? И хотя Саана и сама не особо торопится, от чужой неспешности ее все же слегка потряхивает. В очередях у нее всегда активизируется встроенный механизм беспричинного беспокойства.

На сей раз в корзине Сааны лишь картофель, лакричные конфетки и ванильное мороженое. Тетя пообещала приготовить знаменитую уху. Волшебный бульон уже варится, а вот молодая картошка не подоспела, пришлось докупать. На десерт будет мороженое с клубникой.

Саана косится на очередь в соседнюю кассу. Кажется, будто та рыжеволосая кассирша как-то порасторопнее. Саана меняет очередь, подспудно понимая, что это мало чем поможет. Она собирает волосы в конский хвост и мысленно посмеивается над собой, наблюдая за тем, как покинутая ею очередь внезапно приходит в движение. Потому что нечего было перебегать. Вот и пускай стоит теперь, вкушает местную неторопливость. Саана разглядывает пачки жевательной резинки и шоколадные батончики, разложенные около кассы, и старается придать своему лицу доброжелательное выражение.

— Вам нужен пакет для замороженных ягод? — спрашивает кассирша, глядя на Саану.

— Нет, спасибо, — быстро отвечает та. Уму непостижимо, как за какие-то пару лет все кассирши в Финляндии выучились на автомате спрашивать про эти дурацкие пакеты.

Саана сгребает покупки в холщовую сумку, оставляя при себе только пачечку лакричных конфет. Она обожает лакрицу. Конечно, лучшую лакрицу до сих пор делают в Коуволе, но ее еще поди найди. Остается довольствоваться конфетками «Панда» — этого добра везде полным-полно. Саана вспоминает, как в детстве ездила из Хартолы на завод фирмы «Панда» в Вааякоски. Она запихивает в рот целую горсть мягких, скользких конфеток и с наслаждением смакует получившийся лакричный комок на пути к велосипеду. В паре метров от своего железного коня Саана замечает прикрепленную к корзинке багажника бумажку. Она может поклясться, что до похода в магазин никаких бумажек там не было.

«Не вмешивайся не в свое дело. Дай Хелене покоиться с миром». Такое вот послание.

— Какого хрена? — бормочет Саана с набитым ртом.

В расстроенных чувствах Саана въезжает на тетин двор и пристраивает велосипед к красноватой стене амбара. Она аккуратно снимает пакет с рогов на руле и в задумчивости шагает к веранде. Записка прожигает карман джинсов. В голову лезут мысли об угрозе, прикрепленной к багажнику. Что она означает? Что Хартола исподтишка наблюдает за ходом ее расследования? Да кому это может так сильно мешать?

Саана входит в дом, и ноздри начинает щекотать восхитительный аромат ухи. Она проносит свои покупки на кухню — Инкери хлопочет у плиты. Враждебность хартольцев так и крутится на языке, и Саана, не выдержав, начинает жаловаться тете.

— Что стряслось? — интересуется тетя.

— Только что я получила записку, в которой меня просят прекратить копаться в деле Хелены, — отвечает Саана и аккуратно кладет овощи на большую деревянную разделочную доску: их нужно очистить и порезать. Инкери хмурится, однако удивленной не выглядит.

Через полчаса уха уже готова, а стол накрыт. Саана намазывает масло на тетину фирменную картофельную лепешку.

— На самом деле в истории этой девочки и правда есть белые пятна. Но хартольцы — темноватый народ, который ощутимо тушуется в ответ на малейшее вмешательство со стороны. Слова приходится клещами вытягивать, — рассуждает Саана, жадно глотая лепешку. В сочетании с теплым, подтаявшим маслом каждый кусок кажется пищей небожителей.

— Ну… не думаю, что кто-то из местных горит желанием помогать какому-то чужаку, мутящему воду по поводу старых дел, — смеется Инкери и берет себе кусочек.

— Мне нужна помощь того, кто был бы в курсе всех здешних событий, — говорит Саана и с энтузиазмом наливает в тарелку половник ароматной многообещающей ухи.

Какое-то время тетя размышляет над подходящей кандидатурой, а потом начинает посмеиваться.

— Тогда тебе прямая дорога в парикмахерскую «Салон Эйлы». Запишись к Эйле, — говорит она, с аппетитом жуя. Сколько Саана помнит тетю, та по жизни любительница поговорить с набитым ртом. — Уж кто-кто, а Эйла тут прямо всевидящее око, ничто от нее не укроется: знает о прошлом, настоящем и будущем, — сообщает тетя, гордясь собственной идеей, и Саана с воодушевлением кивает. Ей нужно больше историй. Рассказов, в которых могут притаиться важные кусочки мозаики Хелениной жизни.

Уговорив две лепешки и две плошки ухи, Саана душевно благодарит тетю за угощение и ищет контакты «Салона Эйлы». Она хочет записаться на подравнивание кончиков прямо на завтрашний вечер, если получится.

— Особенность таких вот деревушек — немыслимое количество историй. Они передаются из уст в уста и постоянно меняются: приукрашиваются, обрастают деталями. Каждый год условный сборник деревенских баек пополняется новыми сюжетами и теориями, потому как здесь, на отшибе, ничегошеньки не происходит. И кое-что тебе стоит знать заранее, дабы потом не обижаться на местных, — говорит тетя и начинает убирать со стола. — Много кто верил в то, что тогда произошло нечто очень плохое, подозрительное, однако со временем все эти подозревающие оказались в опале. И я в том числе. В кругу своих до сих пор любят посплетничать, но, сама понимаешь, мало у кого вызывает восторг любопытная девица из Хельсинки, которая своими расспросами грозит пошатнуть величие королевской общины, — она смеется.

Сквозь тетин смех Саана чувствует едва уловимую горечь.

4 ИЮЛЯ, ЧЕТВЕРГ, ХАРТОЛА

Следующим утром Саана чувствует себя необыкновенно бодрой и встает без привычной ленивой дремы. На сегодня запланированы три важных дела. Навестить отца того экскурсовода в доме престарелых, зайти к пожилой учительнице Хелены и Эйла в 16 часов. Давно у нее не было таких насыщенных событиями дней. На часах всего 09:05, а Саана уже верхом на велосипеде направляется в «Икипихлая», самый большой дом престарелых в Хартоле.

Долго искать не приходится. Саана решительно погружается в мир ходунков, больничных коридоров, кружевных скатертей и антисептиков для рук. В окошке регистратуры ее приветствует дружелюбная брюнетка. Саана рассказывает о цели своего визита, и женщина бросает на нее слегка настороженный взгляд.

— То есть вы хотите повидаться с Ээро Фальком? И его сын Лео знает о том, что вы здесь? — уточняет женщина, на лице которой крупными буквами написано: «Зачем?». — Как вы сказали, вас зовут? — еще раз спрашивает она.

— Саана Хавас, — отвечает Саана, намеренно глядя женщине прямо в лицо, подернутое нескрываемым подозрением.

— Комната 33.

Саана замечает, как женщина постепенно проникается к ней любопытством. Вероятно, такие неожиданные чужаки в доме престарелых — явление из ряда вон выходящее. Бейджик на груди женщины сообщает: «Катя». Проходя через стеклянные двери и продолжая путь по линолеуму томатного цвета, Саана затылком чувствует взгляд женщины.

В коридоре пахнет каким-то дезинфицирующим средством. Неуверенно и неловко Саана стучит в дверь. Из комнаты, к ее удивлению, доносится довольно бодрое приветствие, и Саана с облегчением улыбается. Возможно, этот визит будет приятен обеим сторонам. Ээро Фальк — сутуловатый пожилой мужчина в очках. Саана пытается разглядеть в нем черты Лео Фалька, но, похоже, этих двоих роднят только очки и рост. Старик жестом приглашает Саану расположиться на деревянном стуле у окна.

— Фон Райхманн? — лицо старика вдруг оживает, губы трогает усмешка, когда Саана объясняет, что ее привело. — Да, весьма любопытная персона, — говорит старик, и Саане кажется, что само воспоминание о бароне трогает его до сентиментальных слезинок в уголках глаз.

Разговор не продлился и часа. Саана закрывает за собой ворота дома престарелых. Ээро Фальк оказался весьма приятным человеком, однако сразу после короткого знакомства выяснилось, что он живет в каком-то своем мире и имеет расплывчатое представление даже о текущем моменте — о прошлом нечего и заикаться. Фон Райхманн и время, проведенное в Коскипяя, превратились для старика в пучок разрозненных фраз и ассоциаций, из которых Саана мало что почерпнула. Венецианские карнавалы в Коскипяя, уход за усадьбой и долгие-долгие рабочие отношения, отложившиеся в памяти старика как дружеские… Фон Райхманна он рисовал широкими мазками, добавляя красок во все: и павлины с цесарками, гуляющие по двору, и лучшие в Финляндии орхидеи, выращенные руками барона, и дорогущие шелка хозяйских облачений (которым барон, впрочем, предпочитал какое-то тряпье).

О Хелене Ээро Фальк так и не смог рассказать ничего вразумительного. Однако с пустыми руками Саана все-таки не ушла: она заполучила адрес в Потсдаме.

— Осенью 1989-го фон Райхманн внезапно уехал сразу же по окончании праздника, — сообщил Ээро Фальк. — Просто взял и исчез, мы даже попрощаться не успели. Позже мне пришла открытка из Германии, и на этом все.

Саана изучает пожелтевший уголок открытки, где извилистой, старомодной каллиграфией написан адрес. Это самая настоящая ниточка, единственная зацепка в Германии, все, что у Ээро Фалька осталось от фон Райхманна. Кто знает, вдруг этот адрес куда-нибудь приведет? Если удастся переговорить с бароном, расследование сдвинется с мертвой точки. Саана зевает и отчаянно желает оказаться в полной тишине, даже вздремнуть. Все-таки активная социальная жизнь берет свое, и батарейка нуждается в подзарядке.

— Стучался кто или нет, не пойму, — слегка удивленно произносит пожилая дама с белоснежной сединой, открывая Саане дверь. Через какое-то время становится ясно, что хрупкая на вид рассеянная старушка еще и глуховата. Леена Лехтонен, бывшая учительница Хелены и директриса школы. Объект номер два.

Саану тут же гостеприимно усаживают в гостиной на диван в цветочек. Пока старушка, кряхтя и запинаясь, шерстит полки в поисках старых папок, Саана оглядывается по сторонам. Простенько, чистенько. В глаза разве что бросается темный домотканый коврик. Комнату заполняет громкое тиканье настенных часов. Саана завороженно следит за стрелками на циферблате. Лехтонен движется так, будто ее кто-то поставил на режим замедленного воспроизведения, но Саана согласна подождать.

— В восьмидесятых школьный участок был огорожен двухметровым проволочным забором, такой сеткой, у некоторых все это ассоциировалось с концлагерем, — развеселившись, сообщает старушка и подходит к дивану. — Сейчас на месте школы центр занятости населения.

Саана вежливо кивает, ни на секунду не забывая о необходимости сохранять на лице легкую улыбку.

— В то время молодежь развлекалась в основном на пляже. Звенел школьный звонок — и всех как ветром туда сдувало, там же и выпивали частенько, — продолжает женщина и игриво подмигивает, намекая на то, что годы, проведенные в компании подростков, до сих пор держат в тонусе ее мозг. И даже очень. — Ну а зимой, или еще когда, им нравилось собираться в баре Unioni. Раньше со школьниками как-то проще было, — говорит учительница, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям.

— Но Хелена была еще такой юной, боже, никто бы из них не смог, нет, хотя компания была еще та. А Хелена, такая милая и прилежная девочка… Ее подруга, Йоханна, вот та была бунтаркой. Не любила слушаться. Но обе были все же классными девчонками. Кстати, я ее тогда видела.

— Тогда — это когда? Извините, я не совсем понимаю, — Саана резко выныривает из своих размышлений и подается вперед, задавая вопрос громче, чем стоило бы, почти кричит.

— Тем вечером, перед ее смертью. Видела Хелену у заправки Kesoil. Она сидела там, будто ожидая чего-то, и выглядела такой радостной, ведь вся жизнь была впереди. Кто ж знал… — произносит старушка, ее голос дрожит. — В жизни ничего не можешь знать наверняка.

— Может, вы помните, с кем была Хелена? Или одна? В какое время вы ее видели?

— Перед походом в сауну, в субботу — это я хорошо помню. Где-то пять вечера было. Хелена просто сидела там и чего-то ждала.

Саана чувствует, как внутри просыпается жгучее любопытство, однако женщина начинает явно уставать от разговора. Цепь событий уводит их все дальше в прошлое, переставая виться исключительно вокруг Хелены. Саана записывает: «Йоханна» и «17 часов вечера». Начинают вырисовываться последние часы девочки: карнавал, сидение около заправки. Кого именно она там ждала?

После обеда Саана уже стоит в дверях парикмахерской, и колокольчик звонко возвещает о ее приходе.

— Проходите, проходите, — доносится из подсобки чей-то каркающий голос. — Я сейчас!

В крошечный зал крошечной парикмахерской вплывает Эйла, и Саана будто оказывается в одном из фильмов Альмодовара[43] прямо посреди Хартолы. На голове Эйлы замысловатый начес из угольно-черных волос, на глазах — синие тени, на ушах — кислотно-желтые пластмассовые клипсы.

— Эйла, — представляется дама и протягивает морщинистую руку.

— Саана, — отвечает Саана, разглядывая яркий маникюр Эйлы.

— На лето к нам приехала, да? — спрашивает Эйла, не особенно нуждаясь в ответе. Она усаживает Саану в парикмахерское кресло и ловко набрасывает на нее защитную накидку. Указательным пальцем приподнимает Саанин подбородок и проводит расческой по волосам, рисуя ровный пробор посередине. — Как будем стричься?

— Просто кончики подстригите, сантиметров пять максимум, — говорит Саана. Не для того она с потом и кровью отращивала длинные волосы, чтобы вот так взять и доверить их своенравному мастеру старой закалки.

— Ну, рассказывай, что привело тебя в Хартолу. Захотелось подышать деревенским воздухом или все же есть что-то интересненькое на уме? — скрипуче произносит Эйла.

Саана выдавливает из себя широкую улыбку.

— Я племянница Инкери, сюда приехала просто отдохнуть на лето, — отвечает она доброжелательно. — Дух перевести. Хотя, если честно, меня уволили, — признается Саана. Вероятно, собеседников типа Эйлы нужно брать искренностью.

— Вон оно что, — говорит Эйла и ровнехонько подстригает светлые, почти белоснежные волосы Сааны.

— Меня тут всерьез заинтересовало одно старое дело, и тетя Инкери намекнула, что вы знаете обо всем, что творится в Хартоле.

Эйла останавливается и смотрит на Саану в зеркало.

— В смысле, наша Инкери? Ее племяннице помочь — дело, конечно, святое, и я буду рада подсобить, но понятия не имею, чем именно. Толку-то от меня! — смеется Эйла, всем своим видом отрицая эту ложную скромность.

Саана рассказывает об истории, услышанной от Инкери, мол, пару десятков лет назад из пороговых вод выловили тело девочки, и тайна этой смерти до сих пор не раскрыта. Ведь не факт, что это было самоубийство или несчастный случай, как тогда говорили.

Эйла кивает и задевает расческой уши Сааны, перебирая пряди волос.

— Трагическая смерть Хелены стала одним из самых громких событий из всех, что происходили тут за время существования усадьбы, — сообщает Эйла. — Вот ты знала, что тогда этот случай привлек в наши края журналистку из одной крупной газеты?

Саана отрицательно трясет головой.

— Да, и ходила эта женщина тут, вынюхивала все и в итоге написала статью на два разворота о загадочной смерти в маленьком городке.

— А нет ли у вас этой газетки, случайно? — с надеждой спрашивает Саана.

— Да нет, конечно, я такое не храню, хотя по натуре страстный коллекционер, — усмехается Эйла. — «О чем молчит городок: Тайная жизнь девушки». Ну или как-то так, — припоминает Эйла, рукой рисуя в воздухе, прямо перед носом Сааны, огромный газетный заголовок.

— Хартольцы сначала обрадовались: надо же, приковали к себе внимание всей страны! Но радость быстро схлынула, когда они прочли статью, — продолжает Эйла. Берет с полочки пульверизатор и опрыскивает водой волосы Сааны. — Статья прямо вывела их из себя.

— А что это была за газета, не помните?

— Как ее там… «Хюмю»[44] или «Сэура»[45], это журнал, — отвечает Эйла, попеременно брызгая водой на волосы и расчесывая их.

Саана клянется себе во что бы то ни стало добыть нужный номер журнала.

— От статьи-то все слухи и пошли. В журнале были истории и других девушек, судьбы которых оставили после себя большой вопросительный знак. За два года до смерти Хелены без вести пропала некая Лаура. Вполне возможно, она просто сбежала, но журналисты намеренно сгустили краски.

— Лаура? — уточняет Саана, Эйла кивает.

— Лаура Мальм. Ее мать регулярно ходила ко мне, пока они не переехали в Йоутса.

Саана бормочет себе под нос это имя.

— Вот вы обычно в курсе всего, — продолжает Саана, понимая, что эта женщина просто кладезь информации, — расскажите о Хелене. Какой она была?

Эйла хитро рассматривает Саану. Она чувствует заискивание, однако на вопрос отвечает более чем охотно.

— Хелена была порядочной девочкой из порядочной семьи. Вся такая правильная и воспитанная. Готовая прийти на помощь в любую минуту, — говорит Эйла, широко улыбаясь Сааниному отражению в зеркале. Она пинает табуретку и оказывается перед Сааной: будет подравнивать передние пряди.

— Единственный ребенок в чопорной религиозной семье, добрая и вежливая девчушка, — тихо бормочет Эйла. — Ну, была. До того самого лета. Тогда в ней что-то изменилось. Прикрой рот, если не собираешься ужинать волосней.

Саана с любопытством пялится на Эйлу и смыкает губы. Она кивает, прося женщину продолжать.

— Хелена стала скрытничать. В ней появилось что-то новое, чего раньше точно не было. Увереннее стала, что ли, самолюбивее. Будто ей доверили тайное знание, ей одной — и больше никому.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спрашивает Саана и быстро захлопывает рот, чтобы волоски с челки не попали на язык.

— В начале августа. Она пришла сюда и пожелала чего-то особенного. Хотела сменить стиль, начать носить другую прическу, — вспоминает Эйла. — Никогда этого не забуду. Она ушла, а я потом обо всем этом думала. Но буквально сразу поняла, что именно так меня озадачило: из Хелены прямо перла энергия, причем энергия не простая — такая появляется лишь в одном случае, — Эйла заговорщицки ухмыляется и вновь принимается за дело. — Когда кто-то не на шутку влюбляется.

Саана обдумывает эту информацию. В кого же, интересно, влюбилась Хелена?

— Что еще вы помните? — она не оставляет Эйлу в покое.

— Она вечно крутилась с девочкой по имени Йоханна, но про любовь ничего сказать не могу — не знаю. О каких-то вещах не болтают даже здесь.

Саана смотрит на Эйлу в зеркало.

— А еще кого-нибудь Хелена упоминала в разговорах?

Эйла отвечает на Саанин взгляд в зеркало и глубоко задумывается.

— Кажется, нет, — говорит она и ненадолго замолкает. Еще какое-то время комнату заполняет ритмичное клацанье старых парикмахерских ножниц.

— Хелена была натурой утонченной. Пописывала стихи на летних каникулах, занималась творчеством — и в школе тоже. Тем летом она еще была в конфирмационном лагере, — после паузы продолжает Эйла. — Ее смерть стала шоком для всех. В память о Хелене друзья по лагерю организовали минуту молчания в церкви Хартолы. Люди горевали, и никто не мог понять, почему Хелена захотела убить себя. Этот случай вызывал самые противоречивые эмоции, но горе всех объединяло. Такой конец для нашей любимой девочки… — задумчиво вспоминает Эйла и состригает последние волоски то с одного края, то с другого.

Стрижка готова, Эйла подносит Саане зеркальце в синей пластмассовой рамке и поворачивает парикмахерское кресло так, чтобы Саана взглянула на свои волосы со всех сторон.

— Ну, что скажешь? Не многовато обрезала? — спрашивает Эйла, уже даже не глядя на Саану. Она вовсю подметает пол, очищая его от серебристых волосков клиентки.

Саана разглядывает результат в зеркале. Да, руки у Эйлы откуда надо. Волосы сразу словно стали гуще, богаче. Голова преобразилась. И хотя светлая кучка на полу кажется пугающе внушительной, длина не пострадала.

— Замечательно, спасибо, — отвечает Саана, даря Эйле искреннюю улыбку. — Может, вспомните что-то еще о том случае?

Несмотря на грубоватость и некоторую суетливость женщины, Саана чувствует к ней симпатию.

— Ну, между нами, девочками, я так тебе скажу: полиция отнеслась к делу неожиданно прохладно. Как по мне, плоховато они расследовали, — доверительно сообщает Эйла и идет к маленькой стойке, чтобы пробить Саане чек на старомодном кассовом аппарате.

Саана осыпает Эйлу благодарностями, расплачивается и, довольная, покидает парикмахерскую. Несколько важных и весьма интригующих подробностей стоили ей всего-то кучки посекшихся кончиков.

ЛЕТО 1989, ХАРТОЛА

— Прикоснись губами к моему перстню — и тогда мы сможем стать друзьями, — сказал барон и протянул Хелене руку, на мизинце которой поблескивало изысканное украшение. Хелена опустила взгляд на холеные пальцы барона и тут же устыдилась своих рабочих клешней, пожизненно отливающих красным клубничным цветом. А руки мужчины были дивно гладкими, что не совсем вязалось с его возрастом. Безупречные ногти на бледной коже. Барона забавляла реакция Хелены, но он все еще ждал. Хелена подумала, что это, наверное, одно из замысловатых правил европейского этикета — она и понятия не имела о подобных вещах. Поэтому она легонько коснулась руки барона и поцеловала ее. Ноздри затрепетали от аромата дорогущего мыла.

— Положение человека легко вычислить по его рукам, всегда помни об этом, — произнес барон, когда Хелена отстранилась. — Вот есть, скажем, руки рабочего: сухие безразмерные лопаты, которые, разумеется, полны силы, однако напрочь лишены той нежности, что может сводить с ума женщин. Понимаешь? Настоящий аристократ не позволит себе зачерстветь.

Пока барон говорил, они прогуливались по коридорам и комнатам усадьбы. Великолепное внутреннее убранство огромного дома лишь подогревало любопытство Хелены, а мужчина уводил ее все дальше, в гостиную — или зал, как назвал гостиную сам барон. Комната поражала воображение своей небесной глубиной, в ней все было выполнено в синих тонах: плотные бархатные портьеры, стены.

На одной из стен висело внушительное полотно в золотой раме. Оно изображало сцену, разыгравшуюся вблизи чернеющего водоема. Талантливо написанная почти обнаженная девушка была в воде. Хелена наклонила голову, ее взор был захвачен этой картиной. Чуть дальше из воды поднимался широкоплечий мужчина в меховой накидке и с костяной короной на голове. Словно речной бог. Хелена перевела взгляд с полотна на барона. Она не понимала, как вести себя в такой обстановке. Ей нужно сесть за стол или опуститься на диван? Чего от нее ждут? Барон внимательно посмотрел на девушку. Хелену прошиб холодный пот при мысли о том, что он сейчас спросит что-то о картине или вообще об искусстве. Нет, ей, конечно, нравилось разглядывать рисунки и прочее, но навскидку она бы припомнила лишь парочку имен известных художников. Пикассо да Галлен-Каллела[46] — вот, пожалуй, и все.

— О чем ты думаешь, глядя на эту картину? — спросил мужчина, оправдав все страхи Хелены, и жестом пригласил ее сесть на один из кроваво-красных диванчиков в стиле рококо.

— Не знаю, — растерянно ответила Хелена. — Я плохо разбираюсь в искусстве, — с горечью прибавила она.

— Нет необходимости разбираться в искусстве, чтобы наслаждаться им. Красота субъективна. Впечатления тоже субъективны, — произнес мужчина, пытаясь обнадежить робкую Хелену.

— Хмм, — задумалась Хелена и вновь посмотрела на картину, но уже с диванчика. Никто и никогда раньше не говорил ей, что искусством можно просто наслаждаться. В школе мало что ценилось выше зубрежки имен и дат.

— Глядя на нее, я думаю о власти, о силе. Почему девушка выглядит такой расстроенной, когда рядом с ней мужчина, похожий на короля или бога? Стало быть, она напугана, — сказала Хелена. Слова давались ей с трудом, взгляд не хотелось отводить от картины. Барон одобрительно кивал, стоя подле девушки.

— Krl wody, — сказал он. — Это картина по мотивам польской народной сказки о Короле воды.

Хелена снова взглянула на полотно. У нее никак не получалось проникнуться к этому строптивому мужчине с костяной короной хоть какой-то симпатией. Его лицо поглотил туман над водой.

Барон ненадолго скрылся на кухне, откуда вышел с огромным серебряным подносом в руках. На подносе красовались ягоды, привезенные Хеленой, а также свежий ароматный хлеб и кусочки сыра с белой плесенью.

— Угощайся, пожалуйста, — любезно сказал барон. — Могу приготовить омлет, если хочешь.

— Спасибо, но я уже позавтракала, — тихо произнесла Хелена, однако не удержалась от одной из клубничек, которые сама же в усадьбу и привезла. «Нужно проявить вежливость по отношению к хозяину и принять угощение», — эхом пронеслись в голове слова матери, но что-то в поведении и манерах барона бросало вызов приличиям, толкало на опрометчивые поступки. Хелена испытала какое-то странное удовольствие, отказавшись от завтрака, с чем себя и поздравила.

— Не надоела еще клубника? — спросил барон.

— Никогда не надоест, — рассмеялась Хелена; теперь она держалась посмелее, разомлев от чужого внимания. От внимательного взгляда барона, от его странных вопросов и от того, что аристократ обращался с ней как с ровней.

Когда они обошли зал и остановились перед очередным внушительным полотном, Хелена почувствовала на своей пояснице почти невесомое прикосновение мужской руки. Он прощупывает границы дозволенного? В семье Тойвио было не принято обниматься, поэтому чужое касание, даже такое легкое, казалось необычным — неловким и волнующим одновременно. Хелена опять подумала о причудливых европейских манерах и позволила руке барона остаться на месте. Она и так перешла все границы в тот момент, когда в одиночестве переступила порог дома совершенно незнакомого мужчины. Снаружи все так же припекало солнце и все шло по-прежнему, но мир Хелены буквально перевернулся с ног на голову. Они с бароном беседовали до самого вечера.

2 ИЮЛЯ, ВТОРНИК, ХЕЛЬСИНКИ

Маму, сидящую в инвалидном кресле, они отвозят в тот самый лес, что по соседству с летним домиком. Ян и отец неотрывно наблюдают за ней, завороженно глядящей на деревья и небо. Мама бережно, поглаживая, касается коры вековой сосны. Она вслушивается в созвучие голосков дрозда, трясогузки и зяблика, принюхивается к ароматам воздуха, дышащего землей и следами дождя. Ян не может не думать о том, каково это — видеть белку в последний раз. Становится ли от этого ее шерстка более красочной и мягкой на вид? Неужели вот эта белка станет последним животным, увиденным мамой в жизни? Подобные вопросы сводят Яна с ума. К горлу уже подкатывает комок. Вдалеке кукует кукушка. Мама слушает мир сосредоточенно, не смея шелохнуться, оставляя природе свое безмолвное прощание.

Есть ли у мамы последнее желание? Хотел бы Ян знать, но спросить отчего-то не решается. Конечность оставшегося времени, его беспощадный бег делают все каким-то неловким, буквально парализуют. Порой Ян подумывает о том, что, будучи при смерти, попросит себе дозу героина. Тогда встреча с неизбежным произойдет в состоянии блаженной эйфории. Но сейчас эта идея кажется немного наивной. Радует то, что маме дают морфин и она не сильно страдает от боли. Выходит, поездка в лес — это ее личный наркотический приход. Мама вдыхает струящийся от сосен лесной аромат, будто выкуривает очень дорогую сигару. Она обменивается прикосновениями с листочками, наслаждаясь птичьим концертом. Она протягивает руку к огромному камню и нежно оглаживает его мшистую поверхность.

— Мои дорогие мальчики, родные мои, — вдруг говорит мама, и Ян с отцом прислушиваются. — Пообещайте мне, поклянитесь, что не будете сильно горевать.

— Не беспокойся о нас, милая. Куда мы денемся — справимся, конечно, — успокаивает отец, опуская руку на инвалидное кресло. Какое-то время они стоят, безмолвно переводя взгляд друг на друга. Все читается по глазам, тут не нужны слова.

— Наверное, неплохо бы уже и поворачивать назад, пока ты не озябла, — нарушает звенящую тишину отец и тихонько поворачивает мамино кресло в сторону тропинки.

На пути к машине мама уверяет, что ее жизнь не закончится вот так. Она надеется, что сможет перерождаться и возвращаться в мир прекрасной розой или мурлыкающей кошкой.

— Так все и будет, — с улыбкой произносит мама, ее глаза сияют. — И тогда вы снова меня увидите. А я увижу вас, — говорит она. И вот это уже слишком. Ян сглатывает и часто-часто моргает, пытаясь унять стремительно набегающие слезы.

Пока они едут, у Яна звонит телефон. Прокурор. Работа — это, конечно, важно, но сейчас Ян уверенно смахивает в сторону красного значка. Потом перезвонит. Отец тихо ведет машину, мама смотрит в окно уставшим взглядом. Ян начинает невольно клевать носом. Перед глазами проносятся образы из детства: лето, бесконечные солнечные дни, оттенки далеких ароматов.

Стало известно, что прощание с Ларсом Сундином будет проходить в ресторане «Театтери». Хейди прибывает на место с небольшим запасом времени, чтобы перейти дорогу и оказаться у Академического книжного магазина. Не нужно привлекать лишнее внимание, появляясь в числе первых. Хейди лучше даже немного опоздать. А сейчас можно взять кофейку из «Старбакса». Наверное, эти дутые кофейные гурманчики умерли бы от одного глотка их офисной бурды. От мыслей о хипстерах Хейди становится весело. В отношении кофе она всегда была человеком предельно простым: кофеварка, фильтр, кофе — вот и все. Прямо эталонная финка. В таких размышлениях Хейди изучает длинное меню кофейни.

— Обычный черный кофе, пожалуйста.

— Можно ваше имя? — спрашивают на кассе.

— Простите?

— Ну, ваше имя. Я его назову, и вы заберете свой кофе.

— Хейди, — отвечает она, чувствуя, как покрывается пленочкой раздражения. Так случается всякий раз, когда молодые самоуверенные миллениалы выкрикивают ее имя.

Со стаканчиком кофе в руках Хейди бродит в лабиринтах книжных полок, размышляя о том, не слишком ли по-свински она себя ведет. В рабочее-то время. Но как же это приятно. Хейди неспешно подплывает к стеллажу с детективами. Сколько всего написано об убитых и пропавших! Уму непостижимо. С подобной литературой Хейди в натянутых отношениях, потому как о работе полиции у большинства писателей представление, мягко говоря, абстрактное. В жизни все работает по-иному. Хейди вдруг спрашивает себя: а что, если ей, полицейскому, пришло бы в голову от кого-то избавиться? И, допустим, она просто взяла бы и убила. Родилась бы из этого всего интересная книга на сотни страниц? Вряд ли.

Хейди берет один из бестселлеров в мягкой обложке. Опять какой-то швед. В последнее время шведские детективы прямо везде. Хейди изучает аннотацию на обложке и спокойно констатирует, что всякой дряни и в жизни хватает, даже в книги заглядывать не нужно. И она снова думает о работе. Серьезно, почему было просто не убить жертву? К чему все эти многоступенчатые приготовления? Токая массивную дверь Академического книжного магазина, Хейди ловит себя на мысли: убийца им что-то сообщает. Но что именно? Зачем топить человека, а потом аккуратненько укладывать его труп на суше?

Хейди поднимается наверх в «Театтери». Со стен на нее смотрят коричневые обои с диковатым узором. Хейди они кажутся уродливыми. Когда она была тут в последний раз? В голове мелькают образы пережитых вечеринок, но все они проходили не в «Театтери». На входе в помещение в нос ударяет ядреный аромат лилий. По обе стороны дверей стоят огромные вазы с цветами — они безмолвно скорбят в память о жертве. Хейди терпеть не может запах лилий. Он прямо с ног сшибает, не продохнуть.

Хейди подходит к столу с угощениями и берет бокал шампанского. Шампанское — на прощании? Оригинально. Народ давно уже подтянулся, однако официальная часть еще не начиналась. Все в ожидании. Навскидку в помещении около шестидесяти людей, одетых в траурный черный. Кажется, будто они ждут каких-то указаний.

Интересно, ей одной все происходящее напоминает пышный банкет с едва уловимым налетом поминок? Хейди рассматривает нарядных гостей. Они, конечно, в черном, но особого горя никто не выказывает. Глаз сразу цепляется за парочку знаменитостей. Актрисы, известные предприниматели, хоккеисты и рестораторы. Инфлюенсеры, модели и художники. Некоторые из звездной компании известны Хейди по причинам, скрытым от широкой публики: одних обвиняли в насилии, другие хранили или употребляли наркотики, третьи попадались на финансовых махинациях.

Взгляд Хейди скользит по стене и резко останавливается на знакомом силуэте. Он-то что здесь забыл? Стоит ли ожидать неприятных сюрпризов? Или их доблестный босс Мертанен решил поиграть в гражданского? Создается впечатление, что Ларсовы щупальца добрались до самой верхушки бомонда и он правда был знаком со всеми присутствующими.

Хейди силится перехватить взгляд Мертанена. Он видит ее, однако смотрит как-то расфокусированно. Да неужели не узнал? Мысль Хейди резко прерывается: внезапно накатывает чувство, будто за ней пристально наблюдают. Чувство сильное, его не стоит игнорировать. Хейди делает вид, что не подозревает о направленном на нее, насквозь прожигающем взгляде, и отправляется к столику с нетронутыми бокалами. Она выигрывает время, профессионально вычисляя наблюдателя: у двери, слева от тех самых лилий, такая незаметная и прекрасная одновременно, стоит Юлия. У Хейди внутри все холодеет.

Мозг лихорадочно припоминает ночь, проведенную с блондинкой. Точно, Юлия упоминала что-то о частных вечеринках. Хейди удивляет то, насколько легко воспоминания о ночи сбили весь рабочий настрой. Это довольно странно. Обычно она без проблем дистанцируется от людей на физическом и ментальном уровнях. Причем всегда успевает сделать это первой. От дальнейших раздумий Хейди спасает внезапно стихшая музыка: сейчас все начнется. Хейди моментально берет себя в руки. Она с облегчением замечает, как Юлия удаляется в подсобку. И вновь на помощь приходит работа, не давая жизни скатиться в пустоту, защищая от холодного дома и беспокойных мыслей.

Всех присутствующих в зале знакомят с правилами поведения на церемонии прощания. «Телефоны убрать. Ларс хотел бы услышать о себе что-то хорошее. О плохом не надо. Оставьте при себе все эти лютеранские причитания и плачи. Это вздор. Почтим его память весельем и радостью. Поскольку это последняя вечеринка Ларса, пусть она будет незабываемой».

Хейди прислушивается к голосу за барной стойкой. Это голос Элиаса, работника Ларсовой фирмы.

Стоящий у двери молодой человек с усиками вытаскивает из кармана белый пакетик и кидает его на стол. Внушительное количество кокаина тут же вызывает одобрительный гомон гостей. Снова включают фоновую музыку — теперь она звучит куда громче. Хейди не знает эту песню.

Сегодня опьянеют не от жизни, а от смерти. Хейди разочарованно наблюдает за моделями, вдыхающими порошок с поверхности стола. Она пытается найти глазами Мертанена, но того нигде нет. Никто не скрывается, никого ничего не смущает. Зал ресторана будто на весь Хельсинки кричит: раз уж Ларс собрал вас всех вместе, то этим вечером можно все, не стесняйтесь.

Хейди кусает зубами внутреннюю сторону щеки. Сегодня ей нельзя стоять на страже моральных ценностей или следить за соблюдением закона. Сегодня ее задача — наблюдать, вливаться в кишащие болтовней массы, подслушивать беседы о Ларсе. Сегодня важно пустить все на самотек и не мешать. Не исключено, что виновник, тот самый субъект, убийца, находится совсем рядом.

3 ИЮЛЯ, СРЕДА, ХЕЛЬСИНКИ

Ян разглядывает поднятые из воды обугленные останки лодки. Огонь поработал на совесть: едва ли им удастся извлечь из этой находки хоть какую-то пользу. Однако это был первый раз, когда Яну удалось повторить ход мысли убийцы. Он и правда сжег лодку. И что теперь? Он закончил или нам ждать еще жертв?

Ян и Хейди возвращаются обратно к машине. С минуту они просто сидят, размышляя о следующем шаге.