Страж Перевала Логинов Святослав

Поверхность воды застыла, обратившись в блестящее ртутное зеркало, и в нем Марина увидела городскую улицу, подстриженные тополя, горящие фонари, в свете которых кружили первые в этом году снежинки. И по этой улице шел Сережа. Он был не один, рядом с ним, держа его под руку шла незнакомая Марине девушка. Она что–то увлеченно говорила, а Сережа то и дело зашагивал вперед и, смешно морща брови, заглядывал ей в лицо, совсем так, как глядел в лицо Марине, когда они вместе гуляли по городу. Но самое страшное, что в руках девушка несла три больших полураспустившихся тюльпана, завернутых в прозрачный целлофан. Это к ней, к Марине, он приходил на свидания с тюльпанами, а когда она спрашивала, откуда он берет среди осени такое чудо, загадочно улыбался и отвечал:

— Секрет фирмы. Только для тебя.

Верно бабушка сразу почуяла неладное, потому что забормотала:

— Не смотри, не смотри, это неправда, морок это… — а вода замутилась, тут же прояснилась снова, и Сережа оказался в какой–то комнате, сидящим над книгой. Обман был очевиден, комната казалась нарисованной, лицо Сережи неживым, словно снятым с фотографии, и книги перед ним лежали, конечно, не учебники, а скорее нечитаемые бабушкины манускрипты. Только три тюльпана, очутившиеся в стакане на краю стола, остались теми же, что и были.

— Не надо… — простонала Марина, и все исчезло.

— Ну что ты, право, — уговаривала бабушка. — Не убивайся ты, беда невелика, ну, прогулялся парень с другой, не дурное же что сделал. А хочешь, я его так присушу, что шага от тебя не отойдет?

— Не надо, — мучительно повторила Марина.

Они немного помолчали, а потом Марина тихо начала говорить:

— Бабушка, я поеду завтра в город. Ты не думай, я не из–за него, плевать я на него хотела, но просто лучше мне там быть. Не нужно мне пока твое волшебство, это все потом, а сейчас… я еще сама не знаю, что мне нужно…

Утром они попрощались возле избушки.

— Я обязательно приеду, — говорила Марина. — Вот сдам сессию и тут же к тебе. Хорошо?

Бабушка молчала и часто крестила Марину, чего прежде никогда не делала. Наконец Марина оторвалась от нее и исчезла в припорошенном чистым снежком лесу.

Больше Марину не охватывало страшное чувство беды, но она все время помнила, что с бабушкой может быть нехорошо, и торопилась разделаться с учебой как можно скорее. Это было тем легче, что Сергей исчез из ее жизни. Все произошло удивительно просто и быстро. Марина лишь спросила при встрече, как зовут ту девушку. Сергей рассмеялся, хотел что–то рассказать, но Марина вдруг ясно поняла: врет. И хотя там у него пока нет ничего, но и здесь тоже ничего нет и быть не может.

Она еще не знала, что с этой минуты обречена понимать других людей и, значит, навсегда останется одна.

Зимнюю сессию Марина сумела спихнуть досрочно и уже на следующий день мерзла в нетопленной электричке, спешащей прочь от города. Дорога до деревни была хорошо укатана, а дальше приходилось пробивать лыжню по нетронутой снежной целине. Особенно тяжело было в лесу, где снег лежал такими огромными и пушистыми холмами, что лыжи тонули в нем и не помогали, а мешали двигаться. За два часа Марине не попалось ни одного человеческого следа. Не было следов и возле избушки, перед дверью намело сугроб, ее пришлось откапывать концом лыжи.

Избушка встретила холодом и непривычным порядком. Бабушки нигде не было. А посреди стола лежало составленное у нотариуса завещание, согласно которому дом и все имущество отходили «внучке моей Машеньке — Шубиной Марине Сергеевне».

На третий день приехала мать. Она вошла в дом со скорбным выражением на лице, держа в руках заранее приготовленный платочек, но, увидев, что в избушке нет никого, кроме Марины, сразу же обрела деловитую уверенность. Не говоря ни слова, обошла горницу, поколупала ногтем стены, неодобрительно покачала спинки стульев.

— Труха! — наконец заявила она. — Все можно выкидывать. Дом удастся продать рублей за восемьсот, сейчас такие дачки в моде, я уже покупателя присмотрела. А вещи никуда не годятся, вот только взглянуть, где–то платок должен быть пуховый. И еще иконы, они теперь в цене… — мать направилась к бабушкиной божнице.

— Не смей!.. — свистящим шепотом выдохнула Марина.

— Что?.. — мать обернулась.

Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, стояли, не двигаясь, и с лица матери сползало выражение трезвой озабоченности, и пятнами выступал страх. Неизвестно, что почудилось ей, но вдруг она ойкнула, попятилась, а потом, тихо взвыв, метнулась в сени и дальше на улицу. Только там к ней вернулся голос:

— Ведьма!.. — заголосила она и, проваливаясь по пояс в снежные заносы, бросилась прочь.

Марина сухими глазами смотрела, как барахтается в снегу эта чужая женщина.

В город Марина вернулась через неделю. О бабушкином наследстве больше не было сказано ни слова. Но именно с этих пор Марина усвоила в отношении матери злое словечко «мамаша» и перешла к оскорбительному для родителей обращению на «вы».

А мать как–то сразу сникла, здоровье ее хизнуло, из цветущей женщины, на которую даже молодые люди на улице порой оборачивались, она в одночасье превратилась в сгорбленную, морщинистую старуху. Она мгновенно растеряла аристократические замашки, перестала заботиться о внешнем блеске, стала нечистоплотной, приобрела способность непрестанно жаловаться и брюзжать.

Одна страстишка сохранилась в ее дряблом сердце — копить уже ненужные ей деньги. Целыми днями она была способна раскладывать на столе разноцветные купюры, планируя фантастические, воображаемые покупки. Марина не препятствовала ей в этом и так же, как когда–то бабушка, щедро дарила сиреневые двадцатипятирублевки.

Шло время. Из уходивших лет неприметно складывалась жизнь. Марина стала детским врачом. Вначале она ничем не отличалась от прочих участковых педиатров, разве что чаще других прописывала травы, а когда их не находилось в аптеке, то давала свои, почему–то помогавшие лучше покупных. От трав общеупотребительных постепенно она перешла к тем, что по редкости или неизвестности не попали еще в фармакопеи. И наконец, однажды, впервые со дня бабушкиного ухода, применила заговор. У нее просто не оставалось другого выхода — ребенка надо было спасать.

Но и потом, когда о ней пошла молва как о ворожее, Марина Сергеевна пользовалась бабушкиными приемами, только когда аптека уже не помогала. По–прежнему было неловко твердить замшелые молитвы, Марина Сергеевна предпочитала просто бормотать неразборчиво и лишь иногда ловила себя на том, что шепчет в такт ювелирным движениям пальцев: «Свят! Свят!»

Слухи о чудо–докторе разбегались мгновенно. О ее способностях рассказывали чудеса, но только сама Марина Сергеевна знала, как мало она умеет. Каждый отпуск и почти все выходные проводила она на хуторке. Читала писанные славянской вязью книги, собирала травы, рассматривала вещи, которыми не умела пользоваться.

Кое–что открывалось, но медленно и тяжело. Порой, когда было ради кого стараться, буквально из ничего возникал праздничный обед, иной раз удавалось непонятным образом позвать нужного человека, и он немедленно приезжал, как бы далеко ни находился. Как–то пожелтевшая от времени расписная бабушкина чашка сорвалась со стола, но не упала, а зависла в воздухе, так что Марина Сергеевна успела подхватить ее.

Марина Сергеевна долго пыталась восстановить жуткое чувство грозящей потери, которое обдало ее при виде падающей чашки. Она даже специально купила красивейший сервиз и, не обращая внимания на причитания матери, хладнокровно расколотила его в куски. Но через полгода она все–таки поймала это ощущение, когда на улице какой–то мальчишка, разогнавшись на катульке, поскользнулся, кубарем полетел под колеса спешащим машинам, но на самом краю тротуара был остановлен взглядом задохнувшейся от ужаса Марины Сергеевны.

Но тайн все же было больше. Взять хотя бы чудо с колечком: был ли это морок, как уверяла потом бабушка, стараясь успокоить Марину, или в самом деле смотрели они в тот день за полтораста километров?

Бережно собирала Марина Сергеевна случайные находки, запоминала чувства, приемы, но видела, что успеет ничтожно мало. А сколько сумеет передать? И кому?

Конечно, немало находилось народу, желающего стать ее наследниками. Шарлатаны и хапуги, вертящиеся вокруг медицины, осаждали ее со всех сторон, мечтая получить волшебный рецепт. Мистики всех сортов от тупоголовых сектантов до моднейших телепатов, являлись косяками, пытаясь заполучить в свои ряды настоящего чудотворца. Всех их Марина Сергеевна узнавала за сто шагов по непрерывно тлеющей бессильной истерике и гнала беспощадно. Встречались и бескорыстные искатели истины. С ними было особенно трудно, ведь нельзя же открыть тайное искусство кому попало, не поймет этого случайный, чужой человек. Чудо передается только с любовью.

Частенько теперь думала Марина Сергеевна, что, если бы у нее была ученица, ей самой было бы легче искать новое. К сожалению, поняла она это, когда своих детей заводить стало вроде бы уже поздновато. Если же взять чужого… Ведь он должен стать больше, чем свой, а попробуй отними малыша ну хоть у той мамы, что приходила сегодня лечить младенцу пупок…

Но когда что–то очень нужно, то рано или поздно это найдется.

Марина Сергеевна резко встала, пригладила волосы и вышла из квартиры. Спустилась на два этажа, остановилась перед дверью, плотно обитой жирным дерматином. Подняла руку и опустила, не коснувшись лаковой пуговки звонка.

К ней смутно донесся дробный топот бегущих ног, тяжелая дверь распахнулась, и худенькая девчушка лет семи с виду, радостно взвизгнув, повисла на шее у Марины Сергеевны.

— Мила, что за шум? — послышался из глубины квартиры недовольный женский голос.

— Тетя Марина пришла! — возвестила девочка.

— Заходите, Марина Сергеевна! — голос сразу изменился. — Извините, я немного неприбрана, обождите одну секундочку, я сейчас выйду!

— Тетя Марина, — тихонько спросила девочка, потянув Марину Сергеевну за край платья, — а мы поедем летом в бабушкину избушку?

— А тебя родители отпускают? — тоже шепотом спросила Марина Сергеевна.

— Мама сказала, что еще очень подумает, но я подслушала, как она говорила, что очень удачно сумела меня вам на лето спихнуть. Только они с папой боятся, что вы у них много денежек попросите…

— Ничего, — счастливо улыбаясь, шепнула Марина Сергеевна, — мне ведь не денежки нужны, а ты, правда, Машенька?

Замошье

Наша родина Псковшина да Доншина

КОМАР

Весь август с Петрова дня держалась мокрая жара, травы никак не могли отцвести, а маслята и волнушки в березняке сгнивали, не успев появиться на свет. Зато в сентябре, когда все — и дачники, и деревенские кинулись на мох за ягодой, в низовом бору высыпало видимо–невидимо лубянок и толстых слизких серух. И хотя Настя знала, что внучка с мужем не сегодня–завтра прикатят забирать клюкву, но все же отправилась в сосняк. Жить зиму чем–то надо, а кадка, в которой обычно солились грибы, с самой весны сохнет кверху дном в клетушке.

Идти в сосняк тем же путем, что и на мох: полем мимо огородов, а потом через ивовые заросли по дороге пробитой трактором. Так просто через иву не пройдешь — кусты переплелись и стали стеной. Сейчас стена поднималась сухая, безлистная и просматривалась насквозь. Кусты погибли летом, после того, как полный день кружил над полями самолет, поливая их сверху какой–то пакостью. Летчик попался нежадный — досталось и огородам, и ивняку по ту сторону поля. Огороды оклемались, картошка выбросила новую ботву и пошла в рост. Лишь у дачников (свои баловством не занимаются) сгорел горох на грядках. А вот ивняк засох, стоял черный и хрусткий. После зимы выгонят в поле коров, Ванька–пастух по бездельной привычке начнет палить сухую траву, с нею заполыхают мертвые кусты, а там и лес возьмется негасимым низовым пожаром. Потом на пожарище явится вездесущая ивовая поросль, и через несколько лет все станет по–старому, только леса будет меньше, а ивы больше. Дело знакомое, так уже бывало.

Налитая водой тракторная колея выходила к лесу и обрывалась. Дальше машине пути нет, трактористы, собравшись за ягодами, оставляли здесь трактора и шли своими ногами. Тропа на мох уводила прямо. Настя сошла вправо, где в черничном кочкарнике приглядела грибные места.

Желтая лубянка, каждая побольше блюдца, гриб спорый и чистый. Червь ее портит редко, боится белого сока. Попадались и подберезовики с черной головой и синеющей мякотью. Их Настя тоже брала — сушить. А то Леночка приедет, спросит ведь сушеных грибков. Скоро набирка оказалась полна. Настя присела на поваленную соснину, переложить грибы в заплечный короб.

Сзади захрустели под тяжелыми сапогами ветки. Нюрка, соседка и дальняя свойственница перешагнула через соснину и уселась рядом с Настей.

— Ага, — гулким басом сказала она, — а я–то гадаю, кто все грибы обломал…

— Лес большой, — отозвалась Настя. — Все не оберешь.

— Не говори, — прогудела Нюрка, — повадилось народу…

Она развязала мешок, принялась быстро перекладывать грибы. Берестяная набирка была у Нюрки чуть не с ведро, и короб вдвое побольше настиного. За глаза Нюрку звали Хап–бабой. Она была чуть не самой молодой в деревне, всего год как вышла на пенсию, и единственная держала справное хозяйство. Остальные по старости и одиночеству уже не могли исполнять всех работ.

— Комарья–то сколько, ворчала Нюрка, на секунду распрямляясь и отмахиваясь рукой. — Когда они только пропадут, ироды? Сентябрь уже.

— А вот будет январь, так и пропадут, — подзудила Настя.

— Ну тебя, — обиделась Нюрка. — Как ты их только терпишь? Так и вьются над тобой.

— Пусть вьются. Они меня не кусают. Покружат и улетят.

— Ври–и–и!.. — протянула Нюрка. — Вон на лбу сидит, как нажрался.

Настя провела ладонью по лицу, с легким удивлением глянула на окровенившиеся пальцы.

— Значит, ему надо, — сказала она.

— Коли надо, зачем раздавила–то?

— А чтобы не хапал больше, чем унесть может.

Нюрка поняла насмешку, сердито засопела, отбросила в сторону последний гриб — смявшийся старый подберезовик с мокреющей губкой, по которой уже ползали желтые черви, затянула мешок и поднялась.

— Гляди, Наська, — пробасила она, — доегозишься. Семьдесят лет бабе, а дурная, ровно девчонка.

— За мою дурь с меня и спросится, — ответила Настя и тоже поднялась.

Добрать опустевшую набирку было делом нескольких минут, и Настя двинулась к тропе. Уже при самом выходе ей снова повстречалась Хап–баба.

— Наська! — крикнула она издали. — Я там комара пришибла! На тропе лежит, бедненький, смотри не задави!

Вот шалая баба! — Настя в сердцах плюнула и пошла в сторону деревни. И лишь через несколько шагов поймала себя на том, что зорче обычного смотрит под ноги, словно и впрямь может среди стоптанного мха углядеть прибитого Нюркой комара.

На болотную ягоду год случился удачным, и хотя целыми толпами бежали с поезда городские, Насте они не были помехой. Пришлых поджимал обратный поезд: не поспеешь на «шанхай» — куда деваться с ягодой? Городские паслись по закраинам, лишь длинноногие мужики успевали дошагать к островам в середине мха, но времени им оставалось совсем немного, и, стоптав ягоду, мужики убегали пустые.

Настя же, натянув поверх сапог сшитые из пластиковых мешков чулки, захаживала в такие места, где другие старухи опасались появляться. Парни в высоченных болотниках, конечно, портили ягоду и там, но все стоптать не могли, так что меньше чем по ведру Настя со мха не притаскивала. Нюрка тоже не боялась мокрющих мест, и иногда Настя замечала посаженный на верхушку усохшей сосенки ком мха, а где–нибудь неподалеку и согнутую спину товарки. Подходить друг к другу на мху, выхватывать из–под рук ягоду было не принято, и Настя сворачивала в сторону.

Осень шла богатая. В холодной кладовке добирался второй мешок клюквы, в кухне над печкой множились вязки черных грибов. Двухведерная кадушка была уже полна, и пожелтевшие лубянки доходили под толстым слоем смородинного листа. Со дня на день должна была приехать Леночка.

К концу сентября пошли заморозки, по утрам трава седела инеем. Грибы пропали, только городские ковыряли зеленухи и опят, которые Настя за тонконогость почитала поганками. Зато клюква размягчела и стала сладить, на нее слетелась вся птица, клики журавлей прорезали холодный утренний туман.

Настя с мешком за плечами возвращалась со мха. Издали она заметила, что верхушки яблонь в саду возле дома ходят ходуном. По тому как открыто, по хозяйски обтрясали яблони, Настя сразу поняла, что Леночка приехала.

Возле дома стояли сколоченные из бревен тракторные санки. На краешке санок сидел зять Володя и сосредоточенно курил. Увидав Настю, он поднялся.

— Вот и хозяйка! — сказал он. — А я уж хотел уезжать, не повидавшись.

Леночка, разроняв собранные яблоки, бежала из сада.

— Бабуля! А я ключей не нашла!

— Ты еще реже приезжай, так и вовсе позабудешь, и где ключи лежат, и где дом стоит.

Дома Настя первым делом стала затапливать печь. Раз приехала Леночка, значит, на столе должна быть драчена. В плите ее как следует не изготовишь.

Володя вытащил и уложил на санки оба клюквенных мешка.

— Негусто однако, — заметил он. Знал бы, что тут столько, Саню с трактором подряжать бы не стал.

— Бабушка, это что, все?.. — страшным шепотом спросила Леночка. — Тут только–только самим хватит! Я же тебе говорила, что в этом году за сданную клюкву сапоги итальянские дают.

— Ноги за сапогами не ходят, — сказала Настя. — Молода была, так зараз по полмешка приносила.

— Пять рублей ведь Сане отдал, — посетовал Володя. — Ему все равно, на тракторе сколько везти.

— Яблок возьми, — сказала Настя.

— К бесу яблоки, — вдруг оживился Володя, — ты баб–Настя, лучше скажи: лук родился?

— Родился. Возьми, сколько там надо…

За молоком и яйцами для драчены пришлось бежать к Нюрке. Сама Настя не справлялась уже с коровой, а в этом году и кур не завела. Только поросенка за пятьдесят рублей купила весной. Яичками, молоком и сметаной на скоромные дня приходилось одалживаться.

Леночка уныло ковырялась в сковородке. Уплывшие сапожки не давали ей покоя. Володька быстро, почти не жуя, глотал куски драчены.

— Эх, — сказал он вдруг, — такая знатная закусь и всухую пропадает!

Настя промолчала.

— Ну ладно, не жидись, — настаивал Володька. — Я же знаю, у тебя есть.

— Ты что ли привез? — хмуро спросила Настя.

Водка у нее действительно была. Целая еще непочатая поллитра. Но стравить ее Володьке Настя никак не могла. Пора уже навоз под будущую картошку в огород вывозить, это значит, идти к Ваньке–пастуху или к одноглазому Лехе в Андреево. А теперь, после постановления, мужики за деньги стараться не будут. Ныне к деревне без водки никуда. Не Володька же будет таскать навоз. И Настя осталась сидеть, не пошла за припрятанной бутылкой.

Володя понял, что угощения не будет.

— Жадная у тебя бабка, Ленок, — сказал он, вылез из–за стола и исчез в сенях.

Под окном затарахтел санькин трактор.

— Вы уже? — спросила Настя. — И не заночуете?

— Я останусь до завтра, — успокоила Леночка. — А Володя поедет. Ему с утра на халтуру надо.

Настя убралась с посудой, вышла в сени. Все двери: на улицу, в хлев, кладовку были распахнуты. Леночка, стоя посреди кладовки, сосредоточено запихивала в мешок заплетенные в косы вязки чеснока. Два мешка с луком уже стояли рядом с клюквой. Красный от натуги Володька, обхватив двумя руками кадушку с грибами, волок ее к саням.

— Кадушку–то куда? — тихо ахнула Настя.

— Не бойсь, никуда твоя кадушка не денется, — отдуваясь сказал Володя. — Сказал, что привезу обратно, значит так и будет.

Настя больше не вмешивалась и не помогала. Она только стояла и смотрела.

Встала на сани кадушка, рядом поместились три ведра пареной брусники и перевязанный старой юбкой короб с набранными Леночкой яблоками.

— Ой, тяжело как! — сказала Леночка. — Ведь в поезд не сядешь.

— Ничего, мужики на станции пособят, — успокоил Володя.

Он уселся на соломе рядом с вещами, обняв их сколько мог, чтобы не попадали от толчков, и кивнул ожидающему в тракторе Сане. Трактор дернул, санки, оставляя в земле две глубокие борозды, потащились следом.

— Как он там справится, бедный? — сказала Леночка.

— Грибы сушеные забыли, — словно отвечая ей, проговорила Настя.

— Ничего, они не тяжелые. Я завтра поеду — захвачу.

Настя обошла дом, аккуратно прикрывая распахнутые двери.

Володька уехал — ну и ладно. Теперь они вдвоем с Леночкой посумерничают. Загребущие все–таки руки у парня. Надо же, дубовую кадушку уволок! И назад не привезет. Поленится. Теперь грибы в ведра запасать придется. Лубянок уж не найти, остается опята брать. Ну так что ж, другие берут и хвалят. Опенок, хоть и малый гриб, но тоже спорый, кучами растет. Только сегодня, возвращаясь со мха, Настя заметила здоровенный выворотень весь желтый от молодых опят. Вот и пригодится находка, все–таки зима будет с грибами.

Леночка, отправившаяся в обход дома, спустилась с чердака.

— Что я нашла!.. — сказала она. — Там наверху еще мои куклы лежат. Я думала их давно в печке пожгли. А они лежат.

— Пусть лежат, — сказала Настя. — Пригодятся.

— Ты у меня запасливая! — засмеялась Леночка. — Пойдем чай пить.

Ночью спалось плохо. Вроде бы вечер прошел как надо, за чаем и разговорами, а спалось плохо. Мыши ли громче обычного шуршали за обоями, или слишком жарко было в дважды топленной избе, но уснула Настя далеко за полночь. И почти сразу проснулась от того, что сквозь сон ей почудился тонкий, зудящий, комариный писк. Хотя какие тут могут быть комары? Пропали комары давно.

Настя медленно провела ладонью по лицу и вздрогнула, почувствовав, что пальцы стали влажными и липкими. И так странно–знакомо было это ощущение, что Насте померещилось, будто она различает в сплошной тьме кровавые пятна на концах пальцев.

— Зачем раздавила–то? — вспомнился нюркин голос.

— А чтобы не хапал больше, чем унесть может…

Настя поднялась с постели. Непонятная тоска холодными пальцами сжала грудь. Шумно сдвинув стул, Настя сделала в темноте три шага, опустилась на холодные плахи пола. Где–то впереди, в красном углу висели иконы. Настя не часто вспоминала о них. По праздникам ходила в церковь в Погост, остальные дни обходилась так. Домашнее благословение не казалось святым, и, когда случалось, по одиночеству Настя беседовала с ликами, то в этих разговорах было немного почтительности. Егория–победоносца фамильярно звала судариком, Николу — старичком, деву Марию — так и вовсе «девахой».

— Что, деваха, жалеешь своего парня–то? — спрашивала Настя, обтирая пыль. — Жалей.

И вот теперь, стоя на коленях перед невидимыми досками, Настя била поклоны, не зная, на что жаловаться, чего просить.

Леночка заворочалась под одеялом и, проснувшись, испуганно позвала:

— Бабуля, ты что?..

— Грех… — выдавила Настя.

— Да какой у тебя грех? — Леночка нашарила на столе коробок, зажгла спичку.

— Комара убила. Совсем, насмерть.

— Ты что, с ума рехнулась?!

Леночка прошлепала босыми ногами к выключателю. Комнату залил яркий, чужой свет.

— Что ты, бабуля, опомнись, какой комар?

— Комар, — повторяла Настя. — Он ко мне по–хорошему, без трактора, а я его насмерть убила. Грех…

ЯЩЕРА

Последние сотни метров дались особенно тяжело, кочкарник шел как специально неровный, выдергивать ногу из хищно хлюпающего мха было все труднее. А под конец у самого берега, как это обычно бывает, встретилась топкая полоса, и пришлось тащиться вдоль нее, выискивая упавшую березу. И как странно было почувствовать под ногами твердую землю, идти, удивляясь быстроте и легкости ходьбы.

Впрочем, легкости хватило ненадолго. Крутой, словно искусственно насыпанный склон и высокая, никогда не кошенная трава останавливали не хуже болота. Пройдя лишь несколько метров, мужчины, не сговариваясь опустились на землю, отставили туески, на дне которых перекатывались шарики морошки, и освободились от рюкзаков, полных все той же твердой ягоды. Георгий принялся с кряхтением стаскивать сапоги, Артем, знающий, сколько еще предстоит идти по мокрому, благоразумно не стал разуваться.

Дети же повели себя совершенно по–разному. Андрюха, впервые попавший в подобную передрягу, и не нашедший никакой прелести в хождении по болоту, даже не вышел на материк, красный и потный уселся на валежине, зло отмахиваясь от наседавших слепней. Даша, ради которой, собственно, был сделан этот почти двухкилометровый крюк, сначала вертелась вокруг Андрея, уговаривая его скорее бежать на вершину, где земляника, и откуда все–все видно, но Андрей и от нее отмахивался, словно от кусачей мухи. Поняв, что от Андрюшки толку не добьешься, Даша ускакала на вершину одна. Вскоре сверху донесся крик:

— Папа, гляди, где я!

Артем отыскал фигуру дочки среди ветвей и крикнул:

— Молодец!

— Смотри, куда забралась? — удивился Георгий, — как бы не убилась…

— Не убьется, — успокоил Артем. — У нее тут все деревья освоены. Тарзанит вовсю, совсем одичала.

Мимо с независимым видом прошел Андрей. Земляника и неохватные сосны с толстыми, удобными для лазания сучьями соблазнили и его.

— Пошли и мы, — позвал Артем. — С вершины вид потрясающий.

— Чего смотреть–то? Болото, — сказал Георгий, но тоже поднялся.

Остров, к которому они так долго шли, представлял собой крутой холм, метров на двадцать взлетавший над окрестными мхами. Он плотно зарос строевым лесом и от этого казался еще выше. Было совершенно невозможно понять, как на ровном месте могла образоваться эта чудовищная по величине и к тому же совершенно правильной формы куча песка.

Тяжело дыша, мужчины выбрались на вершину.

— Да!.. — потрясенно протянул Георгий.

Одно дело знать, что находишься в самом сердце мохового болота, рассуждать, что в длину в нем километров сорок, а в ширину чуть меньше десяти — другое дело увидать это своими глазами. Пейзаж, казалось бы примечательный лишь своим однообразием, в таких масштабах обретал значение вселенского символа. Всюду, покуда различал взор, топорщили японски–изогнутые ветки, усаженные почернелыми старыми шишками, чахлые в рост человека сосенки. Свободные от карликовых сосен мокрые речажины уходили вдаль длинными ярко–зелеными языками. Пятна высокого красного мха казались каплями охры, сорвавшимися с кисти титанического живописца, осмелившегося писать этот слишком большой даже для него простор. И без того далекий лес отодвинулся еще дальше, окунувшись в голубой туман горизонта. Лишь несколько островков вроде того, на котором они стояли, но поменьше, создавали необходимую каплю разнообразия.

— Страшно, — сказал Георгий, кивнув вниз. — Туда спустишься, и ты как на блюдце у кого–то. Или, еще хуже — под микроскопом. Ты — инфузория, а оно сверху, огромное. Теперь понимаю, почему предки бога изобрели.

— Лось бежит, — перебил Артем, показывая пальцем на серое пятно, плывущее среди засохших вершинок. — Ребятня, лося видите?!.

— Ура!.. — завопили с соседних деревьев.

Лось продолжал двигаться, не меняя хода, и вскоре скрылся за одним из островов.

— А ведь нам пора, — спохватился Артем. — Дома уже волнуются, что нас с детьми так долго нет.

Когда они спустились вниз и гуськом двинулись по вымешенной ногами ягодников моховой тропе, Артем произнес, обращаясь сразу и к товарищу, и к обоим детям:

— Больше всего меня на мху поражает несоответствие огромного пространства и тщательности отделки детали. Видели, сколько здесь всего, а ведь любая нитка плауна ювелирно отделана, всякая сосенка в сад камней просится, на каждой кочке росянка ютится, пьяника, другая травка. Лягушата разные…

— И слепни, — вставил Андрюха.

— И слепни тоже, — согласился Артем. — Живут, чем–то кормятся, ведь не нами же, мы для них — так, заблудший деликатес. Только тут понимаешь по–настоящему, что природа не для людей, а сама по себе. Все эти лоси, кабаны — они здешние, а мы — гости…

— Мой Андрюшка, когда маленьким был, — вставил Георгий, — не верил, что звери действительно в лесу живут. Утверждал, что они только в сказках по лесу бегают, а взаправду живут в зоопарке.

— Подумаешь, — сказал Андрей. — Ты так и сейчас веришь в динозавров. Будто в Африке динозавры водятся.

— А что? — возразил сыну Георгий. — Запросто. Видал, какая здесь глухомань? А в Африке болота во сто крат больше здешних, а людей во сто раз меньше. К тому же, дикари, необразованные. Нашли же в Южной Америке тапира, так почему не найти и динозавра?

— Ты еще про целакантуса расскажи, — подначил ученый сын, — и про дракона с острова Комодо.

По всему было видно, что Андрюшка не раз слыхал отцовские доводы и изрядно наскучил ими.

— Вот она — современная молодежь, — нравоучительным голосом лицемера сказал Артем, — полагают, что все в мире уже открыто и упрятано в зоопарк. А между тем, вовсе не обязательно ездить за динозаврами в Африку. Или ты думаешь, наши места менее глухие? Или деревенские бабки сильно образованные? Вон, Дарья Артемьевна соврать не даст, они тут все вместо «маринованные грибы» говорят «эмалированные».

— Что–то ты не туда разогнался, — Георгий не мог спокойно наблюдать профанацию любимой идеи. — Для динозавров здесь слишком холодно, а старухи местные, хоть и малограмотны, а в родных местах каждую травинку знают. Знахарки все подряд.

— Не говорил бы, чего не понимаешь, — снисходительно усмехнулся Артем. — Вот, определи, что это за трава?

— Дудка! — в один голос откликнулись Георгий с сыном, а Андрей добавил:

— Мы не бабки, можем и не знать.

— Вот и неправда! — закричала Даша, завороженно слушавшая отца и ожидавшая минуты, чтобы встрять и поразить присутствующих своими знаниями. — Это горичник болотный, у него стебли красные, а на горе большущие дудки — дягиль лекарственный, а у деревни в старом мочиле — вех ядовитый, а вдоль дороги — купырь лесной и тмин. А называются они зонтичные, потому что у них наверху зонтик как у укропа. И морковка тоже зонтичная, и пастернак, только у них зонтики на другой год бывают!..

— Видите?.. — засмеялся Артем. — Дашка все знает, а попробуй местных спроси — тот же ответ: дудка. Есть у нас в Замошье одна — Панька. Знахаркой слывет, чуть не ведьмой. Я с ней говорил, так для нее и репей, и татарник, и даже лесной василек, все на одно лицо, всему одно название колючий дед! А вы говорите: динозавры вымерли. Хотя здесь их действительно нет, — продолжил он, перейдя на задумчивые и даже печальные интонации, как говорил всегда, когда начинал импровизировать какой–нибудь, чаще всего бесцельный розыгрыш. — Прав Жора, холодно для них. Здесь царство земноводных: тритоны в каждой луже, лягушки так из под ног и брызжут. И сохранились здесь древнейшие земноводные, а вовсе не рептилии.

— Величайшее открытие века — неведома лягушка! — проскандировал Андрюха.

Артем прикинул, что они уже незаметно прочвакали почти полпути до леса, и, вздохнув, сочувственно обратился к Георгию:

— Плоховато твой сын естественную историю знает. Объяснил бы ты ему, что был когда–то за Земле каменноугольный период, и жили тогда стегоцефалы — симпатичные такие зубастые лягушата, а вернее — тритончики, длиной до пяти метров…

— Правда? — восторженно переспросила Даша.

— Чего мне врать–то?

— И ты говоришь, они тут сохранились? — спросил Георгий.

Было непонятно, спрашивает ли он всерьез или разгадал приятеля и подыгрывает ему.

— Пятиметровых теперь, конечно, не встречается, — отступился Артем, а вот метр, даже полтора, это запросто. Местные их называют гадами, как змей. А иногда говорят: ящера. Ящерка — маленькая, так обычных ящериц кличут, а ящера — большая, это стегоцефал. Лежит такая тварь в мокрой траве, пасть распахнута — живой капкан да и только. Его не заметишь, пока прямо на хвост не наступишь.

— И тогда он тебя слопает.

Артем не разобрал, кто сказал это, но среагировал мгновенно:

— Нет, конечно. Стегоцефалы добычу целиком глотают, так что человека ему не одолеть, разве что Дашку. Они лягушек едят, зайца могут схватить зазевавшегося, куропатку. Ну, еще падаль едят, дрянь всякую.

— Чего тогда его бояться? Пойти да поймать… — голос Андрюхи звучал неуверенно, боясь, что его сейчас поднимут на смех, он оставлял себе путь к отступлению, но серьезный вид взрослых и правдоподобные детали начинали убеждать.

— Ты попробуй. Во–первых, стегоцефал зверь редкий, можно здесь всю жизнь прожить и ни одного ни увидать. На открытый мох он не выползает, в сухом лесу не встречается, прячется в кустах у речажин, в мокрых завалах. Ты там без топора шагу не сделаешь, мимо пойдем — покажу. К тому же, стегоцефалов ловить не так уж безопасно. Это тупая тварь, хватает все, что движется. Стегоцефал — значит плоскоголовый. Здоровая зверюга, а ума ни на грош. Я с ними дважды встречался, и охоты их ловить эти встречи мне не прибавили. Первый раз я просто струсил и удрал. А второй и того хуже. Я его не заметил, так он мне в сапог впился. Приличный экземпляр сантиметров семьдесят. Сапог прокусил, я еле ногу успел вытащить. Потом полчаса мучился, пока сапог отнял.

— Зачем отнимать, он все равно уже прокушенный, — скорее для порядка придрался убежденный рассказом Андрей.

— Что же мне потом в одном сапоге тащиться? Но главное не это. Желудок у стегоцефала, конечно, луженый, что угодно переварит, но резинового сапога и ему не осилить. Заглотал бы сапог, а потом издох. Жалко.

— Я бы, — сказал Андрей, — схватил его, когда у него зубы в резине увязли, и связал.

— Чем? Штанами? — вмешался Георгий. — А потом тащил бы его на руках. Сколько там было верст?

— Пять.

— Вот именно. Тоже удовольствие хорошее.

— Я бы все равно его поймал, — не сдавался Андрюха, но тут же, спохватившись, невпопад брякнул: — Только никаких стегоцефалов нет, это вы выдумываете.

— Есть! — сказала Даша. — Я сама видела. Вот такой, — она развела руки. — Только я думала, это крокодил. Он в кустах за деревней у ям, где раньше лен мочили, прячется.

«Вот и союзник появился», — подумал Артем, а вслух сказал:

— Зачем его ловить, пусть себе живет. Сами подумайте, мы в Европе. До Питера триста километров, до Москвы немногим больше. Если там узнают о доисторических чудовищах, сюда миллион самодельных натуралистов нагрянет. Каждый первым делом захочет чучело набить. Так они за месяц не только стегоцефалов, но и простых лягушек повыведут.

Беседуя таким образом, путешественники добрались к следующему острову, низкому и болотистому, где, словно подтверждая слова Артема, на каждом метре тропки нежились в лучах низкого солнца десятки разнокалиберных лягушек. Затем тропа по широкой дуге огибала повалившийся горелый лес. Покрытые мохом деревья лежали внахлест в несколько ярусов. Мох и мелкая травка нивелировали местность, путь казался довольно ровным, так что Георгий неосмотрительно предложил пройти прямиком.

— Давайте, — согласился Артем, но сам остался на тропе.

Андрюха, балансируя на стволах, углубился в завал метров на пятьдесят, но потом сорвался и по пояс провалился в выгоревшую яму, по счастью сухую.

— Хватит, — испугался Георгий. — Ноги переломаем.