Виньетка тутового шелкопряда Качур Катя
– Пахдан5, – брезгливо сказала она. – А мужика-то узнал?
– Неа, поп какой-то. В длинной одежде.
– Поп? Да ты, мусульманин, попов-то откуда видел? – усмехнулась Эля.
– Залез в собор, этот, Успенский, однажды, – Левка понизил голос. – Только матери не говорите.
Все трое переглянулись. Эля отковыряла от лепешки маленький кусочек и начала нервно катать его по столу.
– За Равилем нужно каждый вечер следить, – подытожила она.
– С меня хватит, – отрезал Фегин, – я и так чуть в штаны не наложил.
– Значит, мы с Аркашкой вдвоем пойдем, – Эля как шпагой пронзила взглядом своего синеокого брата.
Аркашка затих. Они шагали от Фегина в собственный двор, и он проклинал себя за бахвальство перед этой неуемной девчонкой. Ему совсем не хотелось следить вечером за Равилем, а старая котельная возле ледяной речки Саларки, бурное течение которой сбивало с ног даже взрослых, и без того рождала в нем мистический ужас. Во дворе на лавочке гоголем сидел Леша Палый, харкался на пыльный бетон и травил байки. Вокруг него, заглядывая в рот, толпились пацаны всех возрастов и мастей.
– Ну, ладно, ты иди, – сказал Аркашка сестре, – здесь мужская компания.
– Кто этот прыщавый в центре? – не смущаясь, спросила Эля.
– Палый это и есть. Племянник старлея.
Лиля резко повернула к пацанам и села на край лавки. Аркашка, стыдясь родства, присел с другой стороны.
– Ой, какая цаца! – обернулся к ней Палый, – ты не заблудилась?
Пацаны загоготали, брызгая во все стороны ядовитой слюной.
– А что говорит твой дядя? Кто утопил мужика в туалете? – Эля была похожа на бесстрашного сурка перед толпой гиен.
– А ты вообще кто? – Леха сплюнул, угодив кому-то но ботинок.
– Побереги слюну, рот пересохнет, – Эля не отводила глаз. – Я дочь прокурора Душанбе. Если бы у нас в городе такое случилось, все бы уже через два дня знали убийцу в лицо!
Леха сглотнул слюну и поперхнулся.
– Может, Равиль его убил? – напирала она.
– Дура, что ли? Равиль – свидетель. Да он ничего и не видел. Неделю его допрашивали.
– У нас в городе Равиля держали бы за стенкой, – продолжала бесстрашно блефовать Эля, – а потом бы выпустили в качестве приманки, чтобы настоящий убийца попытался с ним встретиться и выдал себя. У вас что, уголовный розыск только в носу ковырять умеет?
Толпа мальчишек оцепенела. Аркашка встал и гордо подошел к Эле.
– У нее отец – прокурор, понятно? – он тоже сплюнул сквозь зубы, попав себе на штаны. – Пошли, Элька, у нас дел по горло.
После выходного, в классе Левка Фегин дернул Аркашку за рукав и прилип к его уху.
– Слыхал, Равиля сажают, хотят заставить преступника волноваться.
Аркашка впал в ступор. Он не мог понять, это Элина фраза обросла новыми подробностями, или дядька Палого, услышав глас народа, принял жесткие меры. После уроков они с Левкой рванули на рынок. Равиль по-прежнему точил ножи, на сей раз дяде Додику. Врач огромной ладонью проверял клинок и одобрительно цокал.
– А что, твой Додик полевым хирургом был? – прошептал Фегин.
– Ну, да вроде.
– А как он таким кулачищем нитку в иголку вставлял, да людей зашивал?
Аркашка зажмурился. Он понял, что отныне обречен подозревать даже самых близких ему людей. Успокаивало только одно: его отец Ефим был низеньким, прыгучим, с маленькими, цепкими пальчиками, которыми он ласково трепал сыновью лысину или ловко давал подзатыльник.
Рынок гудел. Продавщицы косились на Равиля, недоумевая, почему он до сих пор на свободе.
– Он видел убийцу, видел, кто выходил из туалета! – шептали они. – Почему его отпустили? Он с преступником заодно!
Аркашка чувствовал себя поверенным главнокомандующего, источником, рождающим свет, ключом, пробивающим камни живительной водой. За ужином дома они сидели с сестрой на одном стуле и многозначительно шептались. Борис, отец Эли, улыбнулся, обращаясь к взрослым:
– Элька впервые нашла себе друга. Она у нас бука. Зачитывается детективами, Конан Дойль, Джордж Сименон, мечтает стать начальником московского МУРа.
– С такой худобой и выворотностью стоп ей нужно идти в балет, – засмеялась Бэлла Абрамовна.
– Что эта выворотность стоп в сравнении с выворотностью ее мозга, – парировала Груня, – она даже по поводу дохлой кошки в нашем дворе начинает расследование.
Дети хихикали и щипали друг друга за тощие коленки.
– А пошли я тебя с Мишигине познакомлю! – предложил Аркашка.
Они ворвались в комнату к вечно радостной Лидке и уселись вокруг коробок с чавкающим шелкопрядом.
– Фу, какая гадость, – сказала Эля, испытывая брезгливость от близости белосахарной полуголой женщины и серебристых червей, пожирающих тутовник.
– Ты что? – Аркашка замер, погружаясь в блаженный мир. – Смотри, как красиво наш король Муся режет листья, прямо виньетками, завитушками.
– Виньедгами! – загоготала Лида, – гразиво!
Эле представился разворот детектива Яна Флеминга с виньетками из бородавчатых червей и обглоданных ими побегов.
– Да, вы тут оба мишигине! – воскликнула она, и все трое взорвались неудержимым смехом.
– Я коробку с Музей на самый верх шкафа поставлю, – утирая счастливые слезы, сказала Лидка, – поближе к окошку. Мы с ним вместе будем ждать принца.
– Какого еще принца? – Эля притворилась, что не знает секрета.
– Гразивого, – Лидка закатила глаза, – зильного. Он придет и заберет меня.
– Правда? И ты ему веришь? – усмехнулась Эля.
– Верю! У него грезд на шее, а значит, он всегда говорит правду. С грездом можно только правду говорить, только правду, понятно?
Часть 4. Мотив.
Эля с родителями готовилась к отъезду. Наутро они должны были отправиться на вокзал, отец Аркашки собирался их провожать.
– Наверное, мы никогда не увидимся, – грустно сказала Эля.
– Почему? – Аркашке тоже не хотелось расставаться.
– Папу отправят на Север, а оттуда до Ташкента не добраться ни в жизнь. Давай сходим ночью к старой котельной?
– Зачем?
– Вдруг Равиль снова туда пойдет?
– По математическим законам, это один шанс из трехсот, – подсчитал Аркашка.
– По законам интуиции, именно сегодня это и должно произойти. Тем более, когда я уеду, вы с Левкой уж точно зассыте туда ходить.
Аркашке не хотелось прослыть трусом напоследок. Они расстелили вечером раскладушку около двери, легли вместе, и, дожидаясь пока послышится храп родителей, сами задремали. В сон ворвался какой-то неровный стук сапог с улицы, Аркашка перевернулся на бок, поднял несмыкающиеся ресницы и взглянул в Элино лицо. Решимость даже во время крепкого сна не покидала ее черты. Он облегченно вздохнул, ему не хотелось никаких подвигов. Дремота снова обняла его своими мохнатыми лапами, он провалился в небытие и даже успел посмотреть обрывок нелепого сновидения, как вдруг кто-то постучал в окно. Аркашка вскочил на раскладушке, она прогнулась и заскрипела. Эля, как вспугнутая бабочка, распахнула глаза. Аркашке показалось, что от этого пространство комнаты прострелило сквозняком. Стук в окно стал истерично-назойливым. Он накрылся простыней и босиком подошел к подоконнику. Дворовый фонарь освещал перекошенное лицо Фегина, который что-то кричал и махал руками.
– Пошли, – скомандовал Аркашка, – Левка пришел.
Они с Элей бесшумно оделись, перелезли через раскладушку, и, подперев дверь отцовской майкой, чтобы не скрипела, вышли во двор. Левка дрожал, стуча зубами.
– Я в окно увидел, как Равиль выходит из дома, побежал за ним, он снова направился к котельной, а я сразу к вам! – захлебываясь, протараторил Фегин.
– Да, ты – смельчак, оказывается! – восхитилась Эля.
Левка просиял. Ради ее одобрения он все эти дни душил в себе животный страх.
– Бежим! – и они ринулись к речке Саларке.
Руины котельной из красного кирпича напоминали средневековый замок. Днем она отражалась в дрожащей воде, будто позировала великому художнику, а ночью под мусульманским полумесяцем казалась согнутой зловещей старухой в парандже. Ни окон, ни дверей здесь давно не было, лишь кромешной чернотой зияли проемы входов с разных сторон здания. Аркашка с Левкой хорошо знали этот лабиринт. Они часто всем классом играли здесь в прятки или казаков-разбойников. Забежав в один проем, поплутав среди стен, переходов и небольших цехов, можно было выйти на улицу совсем с другого конца. Окрыленный Элиным восхищением Левка пошел вперед, за ним на цыпочках, тихо ступая по битому кирпичу и гравию, крались Аркашка с Элей. В абсолютной тишине несложно было услышать чей-то полушепот. Троица пошла на звук и замерла за обвалившейся стеной большого помещения с гигантским паровым котлом. Внутри разговаривали двое мужчин, один напирал, другой оправдывался. Сквозь большие пробоины в кирпичной кладке можно было различить фигуры исполинов, одним из которых был явно Равиль в своей привычной куртке и кепке, а другой оказался облаченным в длинный балахон.
– Да, говорю тебе, никто меня никуда не собирается упекать, я на допросах все уже рассказал: ничего не видел, ничего не слышал. Когда заходил в туалет, никакого трупа не было. Они мне поверили, отпустили, – испуганно шептал Равиль.
– Почему весь район жужжит, что тебя снова дернут и начнут колоть? – давил мужик в балахоне.
– А я почем знаю? Даже и дернут, ничего от меня не услышат. Не видел я тебя в ту ночь. Точка.
Разговор, по-видимому, был начат давно и уже подходил к финальной фазе. Казалось, о чем-то договорившись, мужчины двинулись к дверному проему в сторону цеха, где стояли дети. Те в ужасе прижались к стене и буквально окаменели. Равиль шел впереди. Мужик в балахоне сзади. «Так вот почему поп!», – ужасная догадка промелькнула в голове Аркашки, когда на расстоянии трех-четырех метров сбоку, кроша гравий мощными ботинками, прошли переговорщики. От черной фигуры в балахоне оторвался и прорезал ноздри отчетливый запах церковных свечей. Тот запах, к которому Аркашка прикипел с детства, который успокаивал и умиротворял его всякий раз, когда он подходил к родному дому. Это были янтарные пары канифоли, и, сползая по стене, встретившись глазами с Левкой, Аркашка беззвучно произнес губами: «Паяльник!» Фегин закрыл рот руками и втянул голову в плечи. Эля была неподвижна, как нефритовая статуэтка. Внезапно, прежде чем скрыться за проходом в следующее помещение, Паяльник сделал резкое движение, и с коротким хриплым вскриком Равиль рухнул на месте, будто его ноги подсекли ковбойским лассо. Паяльник еще двумя глухими ударами, видимо, ножом, проткнул тело Равиля, выдохнул, сел рядом с мертвой тушей и закурил. Красный огонек бесконечно долго мерцал в кромешной темноте, описывая адскую дугу, которая впечаталась в нежную Аркашкину память раскаленной добела подковой. Он ждал, что вот-вот дядя Гриша обернется и кожей почувствует в противоположном углу пустого цеха детское прерывистое дыхание, возведенное смертельным ужасом в геометрическую прогрессию. Но Паяльник не обернулся. Докурив, он встал, с тяжелым кряхтением подцепил за ноги Равиля и потащил его по предательски шумному гравию к ближайшему выходу. Спустя пару минут, обезумевшая от страха троица услышала мощный всплеск. Тело рыночного заточника торопливо приняла в свои объятья ледяная вода Саларки.
Придя в себя, ни сказав друг другу ни слова, дети рванули в разные стороны. Левка змеей скользнул в ближайшие дворы, Аркашка с Элей галопом понеслись к своему дому. По дороге Аркашка упал, разбив в кровь локти и колени, но не почувствовал боли и поскакал дальше. Рядом с домом Эля остановилась.
– Если он уже вернулся, скажем, что искали клад в дворе.
– Свет в его окне не горит, – прохрипел Аркашка, и они тихо прокрались в свою комнату.
Сонная Бэлла Абрамовна стояла в дверях с полотенцем.
– Вы где были, паршивцы? – не включая свет, гневно прошипела она.
– Мам, мы там во дворе…ну, мы прощались, слушали цикад…Давай спать…
Эля пошла за занавеску к родителям и отключилась, только положив ухо на подушку. Аркашка лежал с открытыми глазами и чувствовал, как холод наполняет каждую клетку его тела, затвердевает и рвет в клочья оболочки сосудов и органов. Его трясло, как всегда бывало при растущей температуре, раны на локтях и коленях буквально извергались болью. Невыносимо хотелось пИсать, но перспектива выйти в общий с убийцей коридор и дойти до туалета, ужасала тело и разум. Кое-как он погрузился в сон, в котором несколько раз подходил к унитазу в надежде облегчить мочевой пузырь, но вожделенный унитаз исчезал, в уборную набивались какие-то люди, смеялись над ним и тыкали пальцем. От последнего тычка он проснулся и увидел над собой Элю, пахнущую зубной пастой и одетую в нарядное платье.
– Мотив, – прошептала Эля.
– Чтоооо??? – застонал Аркашка.
– Главное, понять мотив его убийств, это тебе не виньетка тутового шелкопряда, – она была спокойна как всегда, и Аркашке показалось, что все увиденное ночью – его персональный бредовый сон.
– Аааа, – прохрипел он невнятно.
– Когда выяснишь, напиши мне письмо. Я буду ждать. Очень буду ждать.
Часть 5. Полет шелкопряда.
Шумные родители Эли уже расцеловались с Аркашкиными отцом и матерью, взяли чемоданы и начали штурм раскладушки, пытаясь переступить через Аркашку, спотыкаясь и толкая его в бока.
– Да, проснись уже! – крикнул ему отец, – убери свою развалюху, люди не могут выйти!
Аркашка поднялся, нащупал тапки и, не обращая ни на кого внимание, болтаясь, как паутина на ветру, побрел к туалету. В коридоре он наткнулся на дядю Додика, который по красным треснутым губам пацана, сразу понял, что у того лихорадка и жар.
– Дя-дя До-дик, – стуча зубами, выдавил Аркашка. – Мне на-до что-то вам рас-ска-зать.
– Давид, я за тобой умываться! – из дальней комнаты, как ни в чем не бывало, выглянул Гриша и приветливо помахал огромной пятерней.
Аркашка осекся, юркнул в уборную и трясущимися пальцами долго задвигал за собой шпингалет. Струя лилась бесконечно долго, то стихая, то набирая силу, будто кто-то подкачивал в бездонный резервуар горячую желтую жидкость. До комнаты он дошел, держась за стены, и сразу рухнул в родительскую кровать – раскладушку уже свернули.
– Бэлла, намажь его водой с уксусом, опять горит, – крикнул из коридора дядя Додик.
Аркашка вцепился в мамин рукав и, распахнув безумные глаза, прошептал:
– Если уйдешь на работу, закрой меня на ключ, чтобы никто не мог зайти!!!!
– Боже ж ты мой, опять Фегин тебе ужасов понарассказывал! – вздохнула Бэлла Абрамовна, гладя сына по худому раскаленному плечу.
Аркашка отключился до самого вечера. Перед глазами мелькали математические формулы, тяжелые, горячие, свинцовые, они падали в реку с жутким всплеском и застывали на дне. На их месте возникали новые, начертанные в кромешной темноте горящим огоньком от сигареты. Эля, тонкая, с вывернутыми стопами, танцевала в пуантах на стене краснокирпичной котельной, и не падала, словно была невесомой шестилапой мухой. Рядом с ней кружился уменьшенный до размера сверчка Фегин, и она шептала ему на ухо: «мотив, мотив, мотив…».
Очнулся он от звука льющейся воды, и, не открывая глаз, по запаху пахлавы и привычным голосам, понял, что родители пьют в комнате вечерний чай в компании дяди Додика и Гриши. Они обсуждали смерть Равиля, найденного в реке, выдвигали разные версии. Аркашка застонал, и отец поднес стакан чая к его губам.
– Ничего, к утру придет в себя, – окинув его взглядом, сказал дядя Додик, – лихорадка не инфекционная, а психическая. Опять что-то увидел или услышал.
– Ну, да, – ответила мать, – они ведь с Элькой ночью где-то шарахались. Вон, с разбитыми коленями вернулся, будто гнался от кого-то.
Отец откинул одеяло, показывая всем Аркашкины колени, заботливо промытые мамой и намазанные зеленкой.
– От кого убегал, малой? – хохотнул Гриша.
Его голос был добрым, привычным, так же как и запах канифоли, исходящий от одежды. Аркашка подумал, что все произошедшее – мираж: не было никакой слежки, никакого Равиля, никакой Эли и в помине. После отъезда родственников комната была ухоженной и спокойно вздохнувшей, без лишних шмоток, обуви, чемоданов и возбужденных голосов. Он вдруг тоже выдохнул и облегченно сел на кровати: сознание упорно отбрыкивалось от пережитого.
– Да, ни от кого, – сказал он излишне весело. – Мы с Элей клад зарывали во дворе. Чтобы откопать, когда она вернется в следующий раз. Ну, на коленках рыли, ободрался.
– Покажешь, клад-то? – подмигнул Гриша.
– Ну, это секрет вообще-то.
– А что ж у тебя ботинки чистые, не в земле, не в глине? – Гриша кивнул в сторону пары истертых Аркашкиных бот возле кровати.
– Ну, там песок был. В основном.
Гриша, не вставая с табуретки, протянул огромную ногу и поддел носком Аркашкин ботинок с жеваными, распустившимися шнурками. Тот подлетел в воздухе и шлепнулся на пол, оставив облачко пыли. Со звонким щелчком на непрокрашеные доски вывалился крупный осколок гравия. Аркашка задохнулся.
– Песок, говоришь? – зловеще улыбнулся Гриша.
– Да, что ты пристал к нему, – перебила Бэлла, – видишь, он не в себе?
Соседи разошлись по комнатам. Аркашка снова впал в ступор. Он хотел было рассказать все отцу, но тот быстро расстелил ему раскладушку и отправил умываться. Когда бледный и качающийся сын вернулся, озираясь по сторонам, родители уже лежали в постели и шепотом ворковали.
Ночь была невыносимой. Аркашка закрыл дверь на ключ и подпер ее стулом. Думал разбудить отца, но понимал, что сейчас ему никто не поверит. Прошло пару часов пыточного ожидания рассвета, когда за стеной он услышал мужской голос и хохот Лидки. Капризный дурацкий смех постепенно перешел в сдавленное бульканье, а затем в безудержный плач. Аркашка закрыл голову подушкой. Плач нарастал и даже сквозь пух-перо перекрывал майорский храп отца. «Иди! – услышал он в мыслях Элин голос, – иди, пахдан!» «Я не трус», – взвизгнул Аркашка, резко вскочил с постели, накинул куртку и разбаррикадировал дверь. Осторожно ступая по коридору босивыходнком, трясясь от ужаса, он шел прямиком на Лидкины рыданья как крыса на дудочку Нильса. Перед комнатой замер, приложив ухо к деревянной плотной двери.
– Он не придет за тобой, идиотка! – мужской голос то срывался, то набирал силу под женские вскрики и странные, пугающие шлепки, – ему не нужна чокнутая, он все врал, никогда не придет! Он бросил тебя, поехали, дура! Я – твой принц, я отвезу тебя на море!
– Неет! – кричала в запале Лидка, – ненавижу тебя! Он не врал, у него грезд на шее от вранья!
Аркашка, ведомый чьей-то непостижимой волей, во сто крат превышающей силу страха, распахнул дверь и увидел разъяренного Гришу с армейским ремнем в руке. С кровати в разорванной сорочке белыми рыхлыми телесами, как убежавшее из кастрюли молоко, свисала хрипящая Лидка.
– Не трожь ее! – голосом, срывающимся на визг, заорал Аркашка, – убью!
Гриша молниеносно отскочил к окну, схватил со стола кухонный тупой Лидкин нож и вскинул руку. Аркашка нащупал в кармане куртки лисью лянгу на свинцовой пуговице и ловко швырнул ему в лицо. Удар пришелся по уху, Гриша увернулся, Аркашка вдогонку запулил Лидкин тяжелый башмак. Ботинок врезался в коробку с шелкопрядами наверху посудного шкафа, куча пупырчатых червей на пожеванной ими подстилке веером хлынула Грише в лицо, рассыпаясь вокруг серебристо-зелеными брызгами.
– Музяааа! – завизжала Лидка, кидаясь к подоконнику.
Аркашка оцепенел, время для него остановилось, страх снова взял верх над всеми чувствами, и под медленное круженье шелкопрядов с изрезанными виньетками тутовника, он начал падать в обморок. Последнее, что он видел – это Гришу, сигающего в открытое окно.
Сознание вернулось к Аркашке в момент, когда Лидка орошала его лицо холодной водой, набрав ее в рот из глиняного кувшина. На руках и голых ее ляжках отпечатались следы пятиконечной звезды, что была на Гришиной бляхе.
– Он не врал тебе, – измученно выдавил Аркашка. – Он не приехал, потому что был убит и утоплен в туалете, на рынке. Вместе со своим крестом на шее. Я сам видел.
– Убит драгоном? – Лидка закрыла руками зареванное лицо.
– Драконом, – выдохнул Аркашка.
Обессиленный, он вернулся в свою комнату и под яростный предутренний храп родителей сел за стол. Достал тетрадку в линейку, вырвал лист, и, макая перо в чернильницу, написал: «М = S+R, где М – мотив , S – страсть, R – ревность». Затем свернул листок треугольником, старательно выведя на обороте: «Эле. На Север».
Стрелки будильника показывали 4:30. Утренние сумерки цвета сигаретного дыма заполняли комнату. На попутном грузовике, крытым брезентом, навсегда уезжал из Ташкента Гриша. Поезд дальнего следования увозил куда-то в Сибирь способную девочку Элю. Плотно прижавшись в кровати к мамке, с липкими каплями пота на лбу, дрожал Левка Фегин. Ворочался на вдовьих простынях дядя Додик, утомленный вечным ночным визгом полоумной соседки. Раздавленный солдатским сапогом, распластался на подоконнике король шелкопрядов Муся. А в окно, разрываясь от безысходности и нерастраченной любви, рыдала безумная Лидка. Бело-рыхлая, зефирно-сливочная, вожделенная, не доставшаяся никому Принцесса. Что-то среднее между ангелом и лягушкой-альбиносом.
Катя Качур, март 2021.
В офомлении обложки книги использовано фото из личного архива.
Читать бесплатно другие книги:
