Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий

Глава XXXII

Чуть больше суток спустя, когда троица оказалась в плену у Большого Босса и медленно приходила в себя, Ева и Мунин проклинали Одинцова за слова, сказанные в отеле после завтрака: «Когда гонят крысу, она бежит вниз, кошка – вверх, собака – прямо. А мы побежим на тех, кто гонит».

«Бежать надо куда подальше», – разумно возразил тогда Мунин.

«Вообще-то нас пока не гонят», – заметила Ева.

«Вопрос времени. Сыграем на опережение», – объявил Одинцов.

Надо отдать должное проницательности Чэнь: три компаньона с тремя разными типами личности реагировали на стресс тремя разными способами. «Бей, беги или замри», – командуют человеку древние инстинкты. Одинцов бил. Мунин предпочитал бежать. В его голове неотвязно крутилась мысль: если он прямо сейчас отправится из Сиануквиля в международный аэропорт Пномпень, то через сутки встретит Клару в Кёльне, и всё снова станет хорошо. Для Евы привычнее было замереть, обдумывая следующий шаг…

…но тут Одинцов проявил особенную настойчивость, и компаньоны его послушали. В конце концов, им всем хотелось как можно скорее расправиться с тайной препарата Cynops Rex и вздохнуть свободно. Это желание заставляло торопить события – и привело на остров к Шарлеманю.

Выезд из джунглей обозначали ворота: высокая арка из массивных каменных блоков, покрытых богатой резьбой в кхмерских традициях. Рельефные изображения танцующих богинь, письмена и орнаменты побурели от потёков дождя. Ажурные кованые створки ворот были распахнуты навстречу гостям. Ковка изображала стилизованные латинские буквы MLLC – аббревиатуру полного названия Methuselah Limited Liability Company или ООО «Мафусаил», в переводе Евы.

За воротами простирался ухоженный зелёный луг, через который вела идеально прямая дорога. Кортеж электрокаров прокатился по ней до такого же прямого моста через ров, заполненный водой.

Проезжая по мосту, Одинцов на глаз прикинул ширину рва: метров шестьдесят, настоящая река – многовато для декорации, зато в самый раз для охраны. Он утвердился в этой мысли, когда заметил на берегу крокодила. Из воды, побитой рябью дождя, тоже местами выглядывали тёмные крокодильи спины. Сто раз подумаешь, прежде чем лезть в воду – хоть с той стороны, хоть с этой. Можно было не сомневаться: ров опоясывает всю территорию самой клиники, образуя остров посреди острова.

За мостом последний короткий отрезок прямой дороги стрелой пронзал небольшой парк, стелился мимо идеальных клумб в окружении замысловато подстриженных кустов и приводил к воротам стеноподобного трёхэтажного здания, выстроенного на высоком цоколе. Мокрый бурый камень облицовки, как и арку при выезде из джунглей, сплошь покрывала искусная кхмерская резьба. Здание тянулось вправо и влево на добрую сотню метров. Весь первый этаж занимала галерея из множества арок, опиравшихся на стройные колонны. Грандиозное сооружение можно было принять за памятник древнего зодчества, но памятник обитаемый, судя по стёклам в узких оконных проёмах второго и третьего этажей.

Кашин оказался прав: клиника Шарлеманя производила впечатление задолго до въезда на её внутреннюю территорию.

Кортеж миновал ворота, в которые упиралась дорога, и за стеной гости увидели пять многоэтажных корпусов – четыре по углам квадрата и один, самый высокий, в центре. Здания, стилизованные под буддийские ступы, формой напомнили Одинцову остроконечный артиллерийский снаряд. У подножия корпусов зеленел парк, а стена охватывала его справа и слева, служа границей комплекса циклопических размеров.

– Ангкор, – сказал Одинцов. Через много лет после военных командировок ему доводилось приезжать в Камбоджу обычным туристом, и он, конечно, побывал в главном храме страны.

– Ангкор-Ват, – эхом откликнулся Мунин, который во время переезда из Таиланда в Камбоджу внимательно изучил путеводитель.

Ангкор-Ват – крупнейший в мире храм, посвящённый верховному индуистскому божеству Вишну. Строился в древней столице империи кхмеров на протяжении 30 лет при короле Сурьявармане Втором между 1113 и 1150 годами. Общая территория храма в три раза превышает площадь Ватикана с собором святого Петра. Ангкор-Ват был заброшен после захвата и разграбления тайцами в 1431 году, когда кхмерам пришлось перенести столицу из Ангкора на юг, в район Пном-Пень…

Ева ещё не бывала в Камбодже, но и ей клиника показалась уменьшенной копией знаменитого храма: пятиглавое изображение Ангкор-Вата украшает камбоджийский флаг и символизирует пять небесных пиков центра мироздания – священной горы Мру.

Вслед за электрокаром Шарлеманя весь кортеж объехал вокруг четырёх корпусов клиники, чтобы закрепить в памяти гостей произведённое впечатление. Тур закончился у пятой, центральной башни.

– Вы правы, архитектура клиники навеяна храмом Ангкор-Ват, – подтвердил Шарлемань, когда компания расселась на кожаных диванах в холле размером с теннисный корт и безмолвные стюарды в тёмно-лиловой униформе подали бокалы с шампанским. – Конечно, мы не соревнуемся с оригиналом или с Ватиканом. У нас всё гораздо скромнее. Но и о традициях забывать нельзя. Кхмерские храмы никогда не были предназначены для того, чтобы в них собирались толпы верующих. В храмах обитали боги! А мы здесь пытаемся приблизить людей к богам, сделать их бессмертными и для начала продлить жизнь хотя бы раз в десять. Антураж в таком случае играет не последнюю роль.

– Буквы тоже имеют отношение к антуражу? – спросила Ева, имея в виду логотип MLLC на кованых воротах. Тем же логотипом из букв, напечатанных белым рубленым шрифтом по красному полю, были помечены дверцы электрокаров, дождевики служащих и униформа стюардов. – Если читать Эм-Эл-Эл-Си не как название, а как римские числа, взятые по отдельности, в сумме получается тысяча двести…

Компаньоны безнаёжно отстали от Евы в комбинаторике, хотя Мунина кольнула ревность, ведь и он мог догадаться насчёт латинских букв и римских чисел. М означает тысячу, L – пятьдесят, С – сто, а тысяча двести – предельный библейский срок жизни человека, увеличенный в десять раз.

И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет.

Так сказано в Торе и Ветхом Завете, в шестой главе книги «Бытие», а в пятой упомянут Мафусаил, который прожил девятьсот шестьдесят девять лет и подарил клинике своё имя.

Шарлемань с удивлением посмотрел на темнокожую гостью.

– О! Вы первая, кто без подсказки сумел разгадать этот забавный старый ребус. Признаться, не ожидал…

Он добавил, что все сакральные сооружения на планете воспроизводят один из участков Млечного Пути. Египетские пирамиды принято связывать с небесной картиной созвездия Ориона. Расположение строений храма в Ангкоре повторяет рисунок созвездия Дракона, и здешние строители сохранили этот принцип.

– Что ж, догадливая леди и присутствующие джентльмены, – продолжал Шарлемань, – давайте составим программу действий. В моей клинике принято заниматься делом, это место для сосредоточенной целенаправленной работы. Мсье Кашин прибыл, чтобы помочь в настройке синхротрона и обучить персонал. – Шарлемань обвёл троицу рукой с бокалом: – Вас я приглашал на экскурсию. Капитану предстоит коротать время…

– Меня зовут Лёклр, – сказал капитан, не желая оставаться безымянной прислугой.

Шарлемань слегка поднял брови:

– Хм… Вот как?

– В Иностранном легионе любили звучные имена, – ухмыльнулся Кашин, который к трём большим рюмкам водки, выпитым на яхте, добавил столько же бокалов шампанского и пребывал в отменном расположении духа.

Одинцов удивился тому, что физик запомнил брошенную мимоходом фразу о Легионе. В сознании Мунина, занятом Кларой, шевельнулась информация о легионерском прошлом Шарлеманя-старшего, а Шарлемань-младший окинул капитана задумчивым взглядом.

– Каждый, кто служил в Легионе, без труда вспомнит… например, вторую статью Кодекса чести.

– «Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи», – по-французски отчеканил Леклерк. Он хотел было спросить, чем вызван такой странный интерес, но Шарлемань уже в упор смотрел на Дефоржа.

– Позвольте узнать: с какой целью в этой компании оказались вы?

– Нашу вчерашнюю беседу грубо прервали. Без сомнения, вы помните, как и на чём именно. Я хотел бы закончить важнейший разговор не откладывая, – сказал Дефорж.

– Степень важности здесь определяю я, – в привычном тоне заявил Шарлемань и добавил: – Но желание гостя – закон. В порядке приоритетов программа следующая…

Самым важным делом владелец клиники считал работу с Кашиным на синхротроне и повёл гостей к «Велесу». По пути Дефорж спросил:

– Ваш отец похоронен здесь? Клиника напоминает Ангкор-Ват, а храм был усыпальницей кхмерских царей…

Шарлемань презрительно усмехнулся.

– Профессиональный интерес?.. Не трудитесь искать могилу. По завещанию прах отца развеян с вертолёта. Всё, что вас окружает на этом острове, и сам остров – это единый мемориал великого человека и великой идеи.

Одинцов мысленно окрестил центральную высотку на буддийский лад – ступой. Хозяйская ступа действительно была центром всего комплекса. В том числе – мозговым центром. Здесь располагался головной офис, здесь установили синхротрон Кашина, и здесь работал сам Шарлемань. По его словам, остальные четыре корпуса занимали лаборатории, процедурные кабинеты и тренажёрные залы – с таким расчётом, чтобы исключить возможность встречи высокопоставленных клиентов, даже если они окажутся в клинике одновременно. В стене общей протяжённостью больше километра и в зданиях внутри периметра хватило места для суперсовременного санатория, грязелечебниц, бассейнов и технических служб.

Необъятный холл центрального корпуса, широкие коридоры, переходы и даже фойе у входа в лифты были декорированы аквариумами – разными не только по форме, но и по размеру. Те, что поменьше, напоминали жилище аксолотля, которого кормил Одинцов на стойке регистрации в тайском отеле, и выглядели скромно рядом с многометровыми толстостенными бассейнами. За стеклом в голубоватой подсвеченной воде и на островках суши кипела жизнь: кроме саламандр и прочих земноводных, в каждом аквариуме обитали кораллы, рыбы или моллюски, но хорошенько рассмотреть их на ходу не удавалось.

– Позже у вас будет достаточно времени, – пообещал экскурсантам Шарлемань.

Синхротрон располагался посреди просторного зала, хотя занимал не больше места, чем томограф. Обычно медицинское оборудование делают белым, но обтекаемые формы «Велеса» матово поблёскивали нежнейшей зеленью. Установка походила на гигантскую и при этом изящную настольную лампу. От края мощного основания поднималась изогнутая станина. Её увенчивал плоский овальный колпак. Под ним – на полозьях, проложенных вдоль основания, – стояло кресло космического вида, с пологой спинкой, подлокотниками, платформой для ног и подголовником со сложными фиксаторами.

– Это самое совершенное устройство из всех, которые мне известны, – без обычного высокомерия, со странным торжеством в голосе произнёс Шарлемань. Он обращался не только к гостям: на стульях, расставленных вдоль стены в несколько рядов, уже сидели два десятка сотрудников клиники, одетых в халаты того же фисташкового цвета, что и установка. У каждого на груди пламенела красная плашка с белыми буквами MLLC.

Кашин с видом триумфатора осмотрел установку, а когда гости и Шарлемань уселись, подошёл вплотную к своему детищу и заговорил:

– Я рад, что число медицинских физиков растёт. Слишком долго представители моей науки были отодвинуты от медицины. Биологи и врачи доверяли в первую очередь химикам. Но фармацевты не в состоянии справиться с целым рядом актуальных проблем. Позвольте представить вам синхротрон «Велес» пятого поколения. Это революционная установка, которая выводит лучевую терапию на принципиально новый уровень…

Казалось, лицо Кашина даже чуть порозовело под слоем тонального крема. Он говорил о том, что «Велес» формирует подробнейшую трёхмерную модель зоны облучения и с хирургической точностью доставляет в нужное место пучок протонов, фотонов или альфа-частиц. Один из его секретов – сверхкороткий импульс. Это флеш-терапия, когда сеанс длится не пять или десять минут, а доли секунды, и продолжительность лечебного курса снижается на порядок: считаные дни вместо прежнего месяца. Синхротрон многократно повышает разовую дозу облучения цели, но окружающие ткани сохраняются нетронутыми. По сути, сфокусированный пучок заряженных частиц действует лишь в нужной точке, производя там крошечный и очень эффективный взрыв.

Не удержавшись, учёный кончиками пальцев погладил кресло установки – предмет своей особенной гордости. Прежние устройства облучали только голову и шею. Новый «Велес» распространил терапию на любые участки тела.

– Человеческие органы движутся при дыхании, – говорил Кашин, – их конфигурация непрерывно изменяется в процессе собственной работы. Даже такое незначительное движение может быть губительным для пациента, поскольку любой промах луча вызывает намного более серьёзные последствия, чем промах скальпеля. Но мы не просто сделали кресло анатомическим и нашпиговали его датчиками. С помощью системы фиксаторов наш «Велес» полностью обездвиживает пациента…

По словам Кашина, любая погрешность при этом сводится не к минимуму, а к нулю. Кресло идеально повторяет форму тела пациента. Синхротрон сканирует заданный участок, на трёхмерной модели рассчитывает внутренние движения органов и, выбрав момент, ударяет пучком частиц точно в нужное место.

– В принципе это кольцевой магнит. – Кашин указал на колпак над креслом. – Частицы в нём ускоряются по пути от центра до внешней границы. Там они набирают энергию порядка двухсот пятидесяти мегаэлектронвольт, и только тогда пучок стреляет в пациента. Мы с вами знаем,что микроскопическое отклонение такого луча способно убить, но «Велес» действует безошибочно и дарит человеку жизнь…

Кашин говорил о поглотителях частиц, которые приходится устанавливать на ускорители старых моделей, и о замедлителях, долгое время сохраняющих остаточную радиацию.

– «Велес» безопасен и для пациента, и для персонала. – Кашин снова указал на колпак со скрытым излучателем. – Он вырабатывает ровно столько энергии, сколько нужно. Весь тщательно рассчитанный и ускоренный пучок направляется точно в цель. Надобность в поглотителях и замедлителях отпала. Отказ от них позволил максимально облегчить конструкцию. Здесь использован только тонкий кожух, но никакой угрозы нет, и вы сейчас в этом убедитесь…

– Прошу прощения. – Шарлемань остановил Кашина, который уже манипулировал с кожухом. – Думаю, нашим гостям не очень интересны технические детали устройства и особенности эксплуатации. Это дело специалистов. Мы переходим к практике, а им придётся подождать в холле. Для прогулки сейчас не самая подходящая погода… Мисс Квон!

Кореянка изумительной красоты проводила троицу и Дефоржа с Леклерком обратно в холл. По пути она останавливалась возле аквариумов, источавших голубое сияние, и заученно, как экскурсовод, перечисляла тамошних обитателей. По её словам, все они участвовали в научных экспериментах, которыми занимались лаборатории клиники.

– Вскоре вас пригласят на ланч, – пообещала мисс Квон в конце экскурсии. – Могу ли я быть ещё чем-то полезна?

Мисс Квон спешила вернуться к Шарлеманю, своим коллегам и установке Кашина, но Леклерк всю дорогу с аппетитом поглядывал на прелестную девушку и, не желая с ней расставаться, тут же задал первый вопрос, который пришёл в голову. К его неудовольствию, Дефорж топтался рядом.

Ева со смартфоном в руках прилегла на мягкий кожаный диван. Сотовой сети не было, но Wi-Fi работал без пароля, давая возможность листать интернет-страницы в поисках связи между лучевой терапией и генетическими экспериментами.

Размеры холла позволяли Мунину чувствовать себя в одиночестве. Он отошёл подальше от компаньонов и попробовал созвониться с Кларой через мессенджер…

…а Одинцов застыл перед аквариумом. В голубоватой подсвеченной воде по дну неторопливо ступало перепончатыми лапками знакомое пузатое существо величиной с небольшую кошку. Жёлто-розовый, покрытый тёмными пятнами аксолотль таращил бессмысленные глаза-бородавки. Сплюснутая морда с широченным ртом напоминала приоткрытую косточку фисташки. Высокий полупрозрачный плавник от загривка до кончика хвоста едва заметно колыхался в такт малиновым рогам с густой бахромой, которые загибались вверх из жаберных щелей – по три с каждой стороны.

Одинцов щёлкнул ногтем по стеклу и негромко сказал:

– Привет, бедолага!

Глава XXXIII

Долго скучать гостям не пришлось. Ланч для них сервировали в уютном зале для банкетов рядом с холлом. Под конец трапезы туда наведался Шарлемань.

– Мы с мистером Кашиным будем заняты до ужина, – сказал он и неожиданно добавил: – А вы пока можете удовлетворить своё любопытство и взглянуть изнутри на работу моей клиники. Если, конечно, не побоитесь пройти обследование.

Дефорж отнёсся к предложению скептически:

– Хотите знать о нас всё?

– Так же, как и вы обо мне, – парировал Шарлемань. – Только вы интересуетесь чужими секретами, чтобы их рассекретить, а я умею хранить врачебную тайну. Иначе мои клиенты не были бы моими клиентами… Впрочем, я не настаиваю. Если передумаете, обратитесь к любому стюарду.

– Я согласен! – тут же заявил Леклерк.

– В течение часа, – кивнул ему Шарлемань и вышел.

Когда дверь за учёным закрылась, Одинцов спросил Дефоржа:

– В чём дело? Мы затем и приехали, чтобы посмотреть на всё изнутри, а не саламандрами любоваться.

– Мы для него морские свинки, – проворчал Дефорж. – Или те же саламандры. Животные для опытов. Я против.

– А я за, – подал голос Мунин. – Не вижу проблемы. Интересно будет сравнить эту клинику с тайской… А ты сравнишь с израильской, – предложил он Еве.

– Не думаю, что можно быстро провести полное обследование, – ответила Ева. – Тем более после еды. А так, по верхам, они не узнают ничего секретного. Чэнь вообще определила всё на глаз.

Одинцов насмешливо посмотрел на Дефоржа.

– Ты в меньшинстве. Зря упираешься. Когда ещё будет шанс попасть в такую клинику? Сюда же, наверное, очередь на полгода вперёд.

– На год минимум, и не для нищих вроде нас, – продолжал ворчать Дефорж. – Здесь принимают клиентов, у которых под задницей хотя бы сотня миллионов… Ладно, уговорили, чёрт с вами. Давайте удовлетворять любопытство.

Стюард сообщил Шарлеманю, что гости решились на обследование. Им дали час отдыха, чтобы усвоился ланч, и взяли в оборот.

Ни Ева в одной из лучших клиник Израиля, ни Мунин в тайской больнице, ни тем более Одинцов, который мог сравнить клинику Methuselah только с военными госпиталями, – никто из троицы ещё не видел ничего подобного.

Гостей развели по индивидуальным боксам, переодели в свободные длинные рубахи из тончайшего хлопка на голое тело, и каждым занялась небольшая фисташковая армия сотрудников Шарлеманя.

Чёткие слаженные действия персонала напоминали балет на идеальном конвейере. Дефорж был прав, когда говорил о подопытных животных, – именно так и чувствовали себя компаньоны. Им не давали ни минуты покоя: тестировали, укладывали на каталки, перевозили между процедурными кабинетами, поднимали, снова тестировали, снова укладывали… Обследования проводились либо бесконтактно, как на томографе, либо с помощью датчиков, молниеносно установленных и так же ловко снятых. Из медицинской техники Одинцов узнал только фонендоскоп, пульсоксиметр и разноцветные присоски кардиографа. Остальное оборудование выглядело футуристичными диковинками под стать шприц-пистолету Кашина. В каждом тесте участвовала нейросеть: порой казалось, что медики уделяют мониторам компьютеров больше внимания, чем пациенту. Офтальмологический комплекс убедил недавнего очкарика Мунина в том, что сверхсовременные аппараты клиники куплены прямо с выставочных стендов, как «Велес». Разве что кровь для анализа у всей компании взяли привычным способом – при помощи вакуумных контейнеров с иглой.

Лица персонала скрывались под масками, расчётливые прикосновения успокаивали, а бесстрастные голоса произносили только самые простые просьбы – повернуться, расслабить руку, приподнять голову – и задавали самые простые вопросы. Ни слова лишнего. Ева женским чутьём улавливала в кабинетах едва заметный аромат амбры. Брезжили там и другие запахи, но настолько тонкие, что распознать их не удалось.

– Это было круто, – выдохнул Мунин через несколько часов, когда ошалевшая компания получила назад одежду и смогла снова собраться в холле.

Ева согласилась:

– Насчёт осмотра по верхам беру свои слова обратно.

Медицинские заключения всем обещали прислать немного позже. Дефорж потирал руки.

– В каждом файле они укажут аппаратуру, на которой проводилось обследование. Теперь Шарлемань знает почти всё про нас, а мы – про его клинику и про путь, которым проходят клиенты. – Именно поэтому Дефорж согласился подпустить к себе местных врачей.

– Как дела, капитан? Ты в порядке? – окликнул Одинцов притихшего Леклерка. Тот помолчал, глядя в сторону, и нехотя признался:

– Comme ci, comme a… Есть проблема. Тромбы. Сказали, это опасно.

– С тромбами шутки плохи, – посочувствовал земляку Дефорж.

К ужину гостей пригласили в зал на последнем этаже центральной башни, где к ним присоединились Шарлемань и Кашин. Тьма за панорамными окнами почти без остатка поглощала свет луны, просеянный сквозь ночные облака…

…и всё же Ева заметила, что бледное пятно медленно переползает стык стеклянных панелей.

– Мы вращаемся?!

Мужчины дружно уставились в ночь, а Шарлемань с нарочитой небрежностью подтвердил:

– Вращается этаж целиком. Отсюда прекрасно виден весь остров. Посмтрите за завтраком, с утра обещали хорошую пооду.

– При чём тут завтрак? – нахмурился Дефорж.

– У нас дела в Сиануквиле, – добавил Мунин. Связи с Кларой так и не было, поэтому он твёрдо решил, что по возвращении объяснится с компаньонами и тут же улетит в Кёльн.

– Вынужден вас огорчить, – развёл руками Шарлемань. – Во время обследования мсье Лёклеру провели экспресс-процедуру, после которой противопоказано управлять яхтой. Для вашей безопасности лучше дождаться, пока он придёт в себя.

Под взглядами гостей Леклерк смутился:

– Я не знал, честное слово…

Капитан и правда выглядел растерянным. Похоже, он здорово переживал из-за внезапных проблем со здоровьем. Одинцов уже имел возможность убедиться в том, что толку от Леклерка в таком состоянии немного. А если к растерянности, по словам Шарлеманя, прибавилось действие медикаментов, пускать капитана за штурвал точно не стоило.

– Ваш отъезд отложен по моей вине, – сказал биолог. – Я не предупредил сотрудников об особенном статусе мсье Лёклера, и они работали с ним на общих основаниях, в соответствии с протоколом. Аналогичная процедура в случае необходимости была бы проведена любому из вас.

– Я надеюсь… – начала Ева, и Шарлемань успокоил:

– Она совершенно безобидная, но в вашем случае, конечно, мы сперва получили бы согласие. – Он оглядел сидящих за столом. – Я понимаю, что задержка нарушает ваши планы. В мои планы она тоже не входила, но я хотел бы компенсировать возникший дискомфорт. Вас ждёт особенный ужин, а после ужина – лучшие апартаменты, предназначенные для самых дорогих гостей.

Леклерк внезапно зевнул с хрустом, не успев прикрыть рот.

– Простите, – смущённо сказал он, утирая слезу здоровенным кулаком, – глаза слипаются. Боюсь уснуть лицом в тарелке. Если никто не возражает, я пойду в номер прямо сейчас.

Никто не возражал. Шарлемань поднял руку и щёлкнул пальцами. Стюард в лиловой униформе, возникший в дверях зала, с поклоном пригласил капитана следовать за собой. Когда Леклерк вышел, несколько стюардов принялись накрывать на стол. Их балет был таким же слаженным и беззвучным, как у медиков на обследовании.

– Водка есть? – осведомился Кашин. – Мы с коллегой очень удачно начали эту поездку под исторические разговоры… Не желаете закрепить успех?

Он смотрел на Мунина, и тот угрюмо кивнул:

– Желаю.

Вынужденная ночёвка в гостях отодвигала и объяснение с компаньонами, и перелёт в Кёльн, а значит, и телефонный разговор с Кларой. Мунин собирался назначить ей встречу через сутки. Если он снова начнёт мямлить, что задерживается, будет только хуже.

– Водки нет, есть изумительная настойка, – сказал Шарлемань. – Здесь все продукты домашние, я ничего не покупаю на материке.

– Жаль, я выпила бы французского вина, – притворно вздохнула Ева, рассчитывая хоть немного смутить Шарлеманя, но напрасно.

– Вино доставляют с моего собственного виноградника в долине Луары. – Он сверкнул улыбкой. – Сухое «шенн блн» вас устроит? Рекомендую к блюдам с травами.

Дефорж тоже выбрал вино, а Одинцов – настойку в компании любителей истории.

Стюард предъявил Еве и Дефоржу длинногорлую бутылку тёмного стекла. Этикетка была маркирована всего двумя словами – Chenin blanc: вино не предназначалось для продажи, а было сделано для себя. Цифры, размашисто написанные от руки под названием, сообщали год, партию и номер бутылки.

Другой стюард вынес к столу пузатую бутыль с деревянной затычкой, чтобы гости увидели, на чём настаивался местный самогон. Светло-янтарная жидкость в бутыли омывала клубок сплетённых змей.

– Гадюки? – поинтересовался Одинцов.

– Не только. – Шарлемань сделал знак стюарду, и тот отошёл с бутылью в угол к небольшому столу, чтобы наполнить рюмки. – Змей опускают в дистиллят живыми. Они могут прожить ещё многие месяцы. Бывали случаи, когда змея из бутылки кусала дегустатора. Не хотелось бы вами рисковать.

Одинцов кивнул на стюарда:

– А этого парня не жалко? Или у него иммунитет?

– У него опыт. – Шарлемань поджал губы, а Мунин усмехнулся по-прежнему мрачно:

– Хех… Не знал о змеях. Теперь знаю. Должна же быть хоть какая-то польза от всего этого.

Шарлемань с неожиданной серьёзностью подхватил:

– Вот именно. Любая ситуация, любое действие не имеет смысла, если вы не узнаёте чего-то нового. Нет смысла читать книгу, которая вас ничему не научит. Нет смысла смотреть фильм, в котором нет новой информации. Нет смысла вести разговор, после которого вы останетесь прежним. Даже еда…

– Это философия, – прервал его Кашин. – А русский человек, пока не выпил, не ведёт разговоров – ни философских, никаких.

Вскоре Ева, Шарлемань и Дефорж получили от расторопных стюардов по бокалу вина. На столе перед Кашиным, Одинцовым и Муниным появились маленькие запотевшие рюмки с маслянистой янтарной настойкой.

– Её надо пить очень холодной, – объяснил Шарлемань.

– А как же яд? – Ева опасливо взглянула на рюмку Мунина, сидевшего рядом.

– У змеиного яда белковая основа, крепкий спирт её нейтрализует, – успокоил Шарлемань и, когда все выпили, напомнил: – Я остановился на том, что даже еда должна привносить в жизнь что-то новое.

По его знаку повар-китаец выкатил к столу тележку с подносом, на котором лежала скульптура из обожжённой глины размером с арбуз. Терракотовую поверхность покрывали архаичного вида рельефные рисунки с иероглифами. Шарлемань дождался, пока гости хорошенько всё рассмотрят, и снова сделал знак повару.

В руке у китайца появился молоток на длинной деревянной рукояти.

– Цайц! – тонким голосом крикнул повар и аккуратно ударил обухом по скульптуре. Глина треснула.

– Фуц! – Он ударил ещё раз. Трещины разошлись по всей терракотовой поверхности.

– Юньц!

Очевидно, каждый удар был рассчитан по силе и приходился в нужное место. После третьего скульптура раскололась на куски. Внутри полого глиняного панциря лежало нечто, завёрнутое в побуревшие жирные листья. Над столом поплыл изысканный пряный аромат. Ева поняла, почему Шарлемань рекомендовал вино к блюду с травами, а сам он сказал с довольной ухмылкой:

– Это цзяо хуа цзи, «курица нищего». Рецепту то ли триста лет, то ли тысяча. Мне больше нравится тысяча.

Пока повар, откатив тележку в сторону, разделывал блюдо, Шарлемань поделился с гостями легендой о том, как оно появилось.

Некий китайский император любил путешествовать инкогнито и смотреть, как живут его подданные. Однажды, переодевшись простолюдином, он целый день ходил по своим владениям, а к вечеру набрёл на костёр. У огня сидел нищий бродяга, который позволил усталому путнику обогреться и разделил с ним последний глоток рисовой водки.

Под впечатлением от щедрости бродяги император дал ему немного денег на еду для двоих. Нищий не пошёл в лавку: деньги он припрятал, а императора угостил краденой курицей.

Посуды у бродяги не было, поэтому он завернул тушку в листья лотоса, обмазал глиной и завалил раскалёнными углями. Курица нищего оказалась настолько вкусной, сочной и ароматной, что император по возвращении во дворец велел придворному повару сделать это блюдо украшением своего меню.

Конечно, для императорского стола рецепт многократно усложнили. С тех пор и до наших дней блюдо подают в лучших азиатских ресторанах по предварительному заказу, но основа неизменна: это тушка птицы, обёрнутая листьями лотоса и запечённая в глине.

Одинцов не стал подначивать Шарлеманя и воздержался от вопроса о том, что сказано в рецепте о происхождении курицы: обязательно ли надо её украсть?

Мунину незамысловатая легенда напомнила истории об индийском падишахе Акбаре Великом, багдадском правителе Гаруне ар-Рашиде, османском султане Сулеймане Великолепном и русских царях Петре Первом и Николае Первом – все они были большими любителями переодеваний и хождений в народ.

Ева на всякий случай обмолвилась о том, что предпочла бы перед сном что-нибудь более лёгкое и диетическое.

– Курица вам не повредит, – уверил её Шарлемань. – К тому же я не думаю, что вы скоро ляжте спать. Это блюдо – чистое удовольствие. А без удовольствий живут только немцы.