Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий

Глава L

– Зачем тебе понадобилось убивать Шарлеманя? – спросила Ева.

Одинцов не спешил с ответом. Тело восстанавливалось быстрее, чем мозг. Поначалу Одинцова едва понимали. Со временем речь вернулась, но превращение мыслей в слова пока ещё требовало усилий.

– Зачем? – допытывалась Ева.

Одинцов кончиками пальцев нащупал панель управления в подлокотнике электрического кресла-каталки. Он не мог сказать: «У меня не было выбора», потому что выбор был. Если бы Одинцов посоветовался с компаньонами, то Ева предложила бы свой вариант, Мунин – свой, и общими усилиями троица, как всегда, нашла бы оптимальное решение. Но Шарлеманю становился известным любой разговор. Чтобы не подвергать Еву и Мунина смертельной опасности, Одинцов принял решение самостоятельно. Из многих ответов на вопрос «что делать?» он выбрал тот единственный, который наверняка забраковали бы компаньоны – и который годился лично для него.

Как и предупреждал Кашин, к облучению Одинцова не допустили, но его компаньонам предстояло стать первыми пациентами «Велеса», и Шарлемань разрешил их сопровождать. Во время утренних процедур Одинцов немного вздремнул после бессонной ночи, а к назначенному часу вместе с Евой, Муниным и Кларой поднялся на лифте почти на самый верх центральной башни – в зал, где был установлен синхротрон.

Шарлеманя, как всегда, сопровождали два крепыша-телохранителя, вооружённые тазерами. Кашин и Чэнь тоже приехали раньше. Одинцов заранее расспросил физика о начале работы синхротрона и знал, что первый рабочий пуск не будут превращать в театральное представление. Пять недель назад Шарлемань собрал множество сотрудников на демонстрацию установки. Сейчас ряды стульев для зрителей стояли пустыми…

…а сам «Велес» почти не изменился – только анатомическое кресло, над которым нависал плоский овальный излучатель, теперь было заключено в прозрачный саркофаг. Рядом застыл охранник; его наплечную кобуру оттягивал массивный тазер. Станина, похожая на гигантскую настольную лампу, матово сияла фисташковым пластиком. От неё почти до окна тянулась длинная тумба. В её электронной начинке жила нейросеть, а столешницу занимал барьер из компьютерных мониторов, как в центре управления космическими полётами. Перед мониторами сосредоточенно колдовали два неприметных техника под руководством красавицы-кореянки мисс Квон.

Шарлемань пригласил Чэнь, Кашина и троицу с Кларой следовать за собой. Ещё один вооружённый боец распахнул перед ними молочно-белую остеклённую дверь, которая вела в соседний зал. Пространство зала занимали компьютерные столы и оборудование лабораторного комплекса. Десятка два специалистов готовились к тому, чтобы обследовать пациентов сразу после облучения.

Войдя, Шарлемань собрал их вместе со своей свитой на свободной площадке при входе и произнёс речь. Пожалуй, впервые Одинцов увидел его по-настоящему взволнованным. Шарлемань говорил об извечной людской мечте, о титаническом труде учёных, о победах и неудачах в борьбе со старостью – и о грандиозном нынешнем событии, которое радикально изменит судьбу человеческой цивилизации. Одинцов стоял в толпе рядом с компаньонами, переводя взгляд с телохранителей Шарлеманя на соседей в традиционных фисташковых халатах.

– Имена каждого из вас навсегда войдут в историю, – пророчил Шарлемань. – И конечно, в историю войдёт имя первого человека, сделавшего последний решительный шаг навстречу совершенству. При других обстоятельствах джентльмены уступают очередь дамам. – Он указал на Еву. – Но сегодня все будут вторыми. Первым стану я.

Слушатели зааплодировали. Общее движение отвлекло телохранителей, стоявших по обе стороны от Шарлеманя…

…и этим воспользовался Одинцов. Прыгнув к ближайшему крепышу, он подсечкой сшиб его с ног, добил ударом в горло и выдернул из кобуры тазер. Второй телохранитель тоже схватился за оружие, но сперва толкнул Шарлеманя к себе за спину, ожидая выстрела. Этой секундной задержки Одинцову хватило на следующий прыжок с кувырком к выходу. Стрелять он не собирался и, оказавшись снаружи, захлопнул дверь в тот момент, когда женщины завизжали, а пневматический тазер второго телохранителя звонко хлопнул. Электроды на длинных проводах с лязгом ударились в армированное дверное стекло.

– Не-е-ет… – простонал Мунин. Клара изо всех сил стиснула его руку. Ева обняла обоих и прижала к себе.

Одинцов успел заклинить дверь. Её вышибли за минуту, и толпа хлынула в зал, где стоял синхротрон. Перед дверью корчился в судорогах охранник, из груди которого торчали воткнутые электроды. Провода от них тянулись к брошенному тазеру: аккумулятор продолжал бить жертву током. Возле тумбы с мониторами без сознания лежали оба техника и мисс Квон в нескромно задравшемся халатике…

…а боец, который стерёг синхротрон, сцепился с Одинцовым у окна, притиснув его к раме. Телохранитель Шарлеманя не успел помочь коллеге. Спустя мгновение рама треснула, Одинцов спиной высадил стекло, в обнимку с охранником перевалился через невысокий подоконник – и оба исчезли в зияющем проломе.

Шарлемань подбежал к разбитому окну, оттолкнул телохранителя и выглянул наружу. Далеко внизу, на брусчатке возле сада камней, чёрных на белом, – будто новые камни, но светлые на тёмном, распластались два тела.

Шарлемань обернулся. Лицо его перекосило от ярости, взгляд скользнул по ногам лежащей кореянки.

– Смену дублёров, живо!

На это и рассчитывал Одинцов. Большой Босс педантично следовал намеченной программе и отступать от неё не собирался. Сегодня должно произойти историческое событие. Точка.

Шарлемань указал телохранителю в сторону окна.

– Этого ко мне в лабораторию. Этих… – он кивнул на компаньонов Одинцова, – пока под замок.

Теперь уже у Евы подгибались ноги, а Мунин и Клара поддерживали её с обеих сторон. Когда набежавшие охранники повели компанию к выходу, Шарлемань крикнул вслед:

– Никто не сможет мне помешать! Слышите? Никто! Не сможет! Мне! Помешать!

Кашин, Чэнь и дублёры, стрекоча клавишами компьютеров, проверяли настройки синхротрона. Шарлемань в сопровождении техников осмотрел установку. «Велес» был цел и невредим, прозрачный саркофаг и кресло нетронуты: добраться до них Одинцову помешал охранник.

– Что у вас, мсье Кашин? – спросил Шарлемань.

– Без изменений, – отрапортовал Кашин. – Показатели в норме. Всё готово.

Шарлемань запретил техникам лезть в нутро синхротрона. Для этого «Велес» пришлось бы вывести из рабочего режима, а потом настраивать заново – и ждать исторического события ещё минимум сутки.

Обычная улыбка Шарлеманю не удалась, лицо подрагивало от нервного тика, но к сотрудникам он обратился спокойным голосом:

– Леди и джентльмены, прошу занять штатные места. Мы продолжаем.

Если не считать ещё нескольких скудных реплик перед самым началом облучения, это были последние слова Большого Босса.

– Зачем тебе понадобилось его убивать? – спрашивала Ева.

– Не придумал ничего лучше, – медленно роняя слова, наконец ответил Одинцов.

– Куда уж лучше, – мрачно усмехнулся Кашин. – Даже я проморгал. Ставлю вам пятёрку по физике.

Одинцов снова умолк.

Можно было напомнить Еве о том, как она обнаружила ошибку в расчётах Жюля Верна из книжки. Негоро изменил показания компаса, но привёл корабль совсем не туда, куда собирался.

Можно было напомнить Мунину о саде Рёан-дзи у подножия башни. Сверху видны все пятнадцать камней, но это не превращает наблюдателя в просветлённого, и Одинцов стал тем невидимым камнем, о который споткнулся Шарлемань.

Можно было напомнить малютке Чэнь, которую едва не затоптали, выламывая дверь из лабораторного зала, что её любимый Лао-цзы учил не ждать, пока росток превратится в крепкое дерево. Корчевать деревья намного сложнее, чем истреблять ростки…

Мыслей в голове теснилось много, но тратить на них слова Одинцов не стал. Его электрическое кресло на колёсах, тихо жужжа, ползло вокруг белой песчаной площадки с чёрными валунами. Ева, Мунин за руку с Кларой, Чэнь и Кашин шли по обе стороны от Одинцова.

– Зачем вы устроили это дикое шоу? Зачем выбросились из окна? – возмущённо говорил Мунин. – Почему не убили Шарлеманя так же, как телохранителя?

«Потому что мог помешать второй телохранитель», – мысленно отвечал Одинцов. И потому что другие могли помешать. Народу кругом хватало, за дверью стоял вооружённый охранник, а в считаных шагах у синхротрона – ещё один: через несколько секунд их было бы уже не застать врасплох. Убить смертного просто, а почти бессмертного – наверняка нет, и Одинцов придумал более эффективный способ.

Шоу понадобилось, чтобы решить две задачи.

Во-первых, Одинцов на глазах у всех разбился вдребезги, а значит, уже не представлял опасности. Бдительность притупилась. И во-вторых, его гибель отвлекла внимание от странной пропажи.

Одинцов с оружием телохранителя выскочил за дверь, заклинил её и всадил электроды в грудь оторопевшему бойцу при входе. Уже из его тазера спустя мгновение он подстрелил охранника возле синхротрона, ещё через миг отключил щадящими ударами техников с кореянкой, стараясь не повредить её красоту: девушка ни в чём не провинилась. За миг до того, как толпа высадила заклиненную дверь, Одинцов добил второго охранника, уже на глазах у всех сымитировал схватку с трупом – и в обнимку с ним выпал из окна. При этом каждый свидетель видел, что охранник боролся до последнего и сумел защитить «Велес».

Возле бойца, бившегося в судорогах у двери, нашли первый тазер. Второй лежал ближе к окну. Его приняли за оружие охранника, тело которого из сада камней забрали санитары; в их обязанности не входил подсчёт стволов. Пропажу третьего тазера сразу никто не заметил, а когда спохватились – было уже поздно.

Синхротрону не нужна сложная защита из поглотителей частиц и замедлителей, которые долгое время сохраняют остаточную радиацию. Кашин этим гордился – и демонстрировал, как лёгкий кожух из пластика закрывает магнит облучателя: сняли – надели, проще простого. Одинцов нейтрализовал всех свидетелей в зале, а перед падением из окна успел спрятать под кожухом третий тазер.

Тяжёлое оружие с электродами, мотком проводов и мощным аккумулятором сыграло роль стального топора, с помощью которого Негоро изменил показания компаса. Капитан корабля не догадывался, что стрелка отклонена. Кашин, проверив настройки синхротрона, был уверен, что «Велес» по-прежнему готов к работе. Шарлеманя зафиксировали в кресле, кольцевой магнит разогнал протоны, нейросеть рассчитала упреждающую поправку, и облучатель выстрелил пучком заряженных частиц…

…но тазер отклонил траекторию пучка. Крохотные Хиросимы выжгли совсем не ту цель, которую для них наметили. Протонный скальпель в доли секунды убил головной мозг Шарлеманя.

Формально Большой Босс оставался живым. Клетки его тела продолжали делиться, обновлённый Cynops Rex делал их практически вечными, а курс лучевой терапии на синхротроне позволял закрепить феноменальный эффект. Только теперь это была жизнь бессмысленного существа в прежнем теле.

Одинцову повезло больше. Воин идёт в бой готовым умереть, но на тренировках до автоматизма отрабатывает действия в экстремальных ситуациях. Падая из окна многоэтажной башни, Одинцов использовал труп охранника для смягчения удара и в последний миг оттолкнулся от тела, чтобы хоть немного погасить инерцию. И всё же вместо Одинцова санитары подобрали в луже крови на брусчатке кожаный мешок с месивом из раздробленных костей и разорванных внутренностей. Если бы не интенсивный курс препарата Cynops Rex до падения; если бы не такая же интенсивная реанимация, за которую сразу взялись блестящие врачи клиники, – спасти Одинцова не смогло бы даже чудо.

– Схема «три эр», – сформулировала порядок возвращения к жизни лаконичная Чэнь. – Реанимация, регенерация, реабилитация.

Ева боялась, что учёные проверят на Одинцове предположение, о котором рассказывал Дефорж, – мол, обрубки аксолотля, сложенные в миску, способны регенерировать до полноценной особи. Шарлемань как-то так и поступил бы: ценный биологический материал пропадать не должен. Но теперь руководство исследованиями перешло к Чэнь, и Мунин убедился, что переоценивал её научный цинизм.

Одинцов действительно сделался объектом бесчисленных экспериментов. Его собрали по частям. Сшили, соединили, срастили… Главное – уцелел повреждённый мозг. Ткани Одинцова регенерировали, следы травм постепенно исчезали, а месяца через полтора он уже восстановился настолько, что консилиум врачей решил выводить пациента из комы.

Реабилитация пошла намного быстрее обычного. Возле Одинцова сутками кружил хоровод из реаниматологов, реабилитологов, неврологов и физиотерапевтов. Остеопаты занимались костями и суставами, массажисты восстанавливали работу мышц, психотерапевт ежедневно донимал проникновенными монологами. Одинцов охотно выполнял упражнения лечебной физкультуры и терпеливо – упражнения, которые придумывал логопед…

…а с разговорами о том, как Шарлемань собирался заменить временные элиты «лис» и «львов» вечным крокодилом, вполне можно было подождать.

Эпилог

Ската на гриле в этот раз готовил Мунин.

– Чёрную шкуру со слизью соскребаем, спинка должна быть чистой. Хвост полагается отрубить… – бормотал он себе под нос, повторяя за Одинцовым слово в слово.

Под присмотром Клары тушка размером с портфель была очищена и тщательно выпотрошена. Мунин обмазал её маринадом, как учил Одинцов, – правда, рецепт по настоянию Чэнь пришлось немного изменить. После этого замаринованный скат отправился в холодильник на пару часов.

Такая же рыбина украшала стол компании под конец августа, в день приближённого значения числа пи. Сезон дождей, Таиланд, бунгало в полупустом отеле, мечты об отдыхе… Теперь это вспоминалось, как странный сон. Дожди отшумели ещё в октябре, Таиланд сменила Камбоджа, домом для компаньонов надолго стала клиника, и об отдыхе пока речи не шло, хотя впереди маячили новогодние праздники.

– Тогда всё и отметим, – предложила Ева, но Кашин воспротивился:

– Давайте не смешивать поводы!

Физик желал ещё до Нового года выпить за другое радостное событие: врачи признали Одинцова полностью здоровым и позволили ему вернуться к прежней жизни без ограничений. Такой повод в самом деле заслуживал внимания.

Отмечали в узком кругу – кроме троицы с неотъемлемой Кларой, в этот круг теперь вошли Чэнь и Кашин. После того как Одинцова вывели из комы и позволили ему елозить в кресле-каталке вокруг сада камней, вся компания собиралась нечасто, а встречи её участников между собой были связаны только с работой.

Работы хватало.

Кашин осваивался в роли главы Methuselah LLC. Он десятилетиями был бизнес-партнёром Большого Босса и хорошо изучил его финансовые схемы. В то же время ключевые сотрудники знали Кашина как босса номер два. Ему и выпало занять освободившийся пост председателя правления.

Ева помогала физику с математикой. Мунин и Клара увлечённо систематизировали документы: как положено историкам, они занялись подробной летописью создания препарата Cynops Rex, начиная с середины прошлого века.

Чэнь возглавила в клинике исследовательскую часть. Механизм действия препарата опирался на труды китаянки, и никто лучше неё не смог бы продолжить работу над вакциной от вирусов саламандры. Чэнь по-прежнему использовала в качестве подопытных троицу во главе с Одинцовым. Выбирать компаньонам не приходилось – на кону всё ещё стояли их жизни.

Кашин самостоятельно урегулировал проблемы со своим российским бизнесом, чтобы проводить основное время в Камбодже. А вот сохранить клинику, взять её под управление и справиться со множеством организационных сложностей помогли руководители «Чёрного круга» вместе с руководителями страховой группы INSU…

…но боссов агентства и страховщиков не сразу оповестили о гибели Дефоржа и о происшествии с Шарлеманем. Перед тем как вызвать их в клинику на переговоры, компания дождалась, когда Одинцов придёт в себя, перестанет отмалчиваться и расскажет, почему выбрал такой странный ответ на вопрос «что делать?».

Его первое, с трудом произнесённое объяснение – мол, не придумал ничего лучше – никого не устроило. Даже скупой на похвалу Кашин восхитился блестящей выдумкой с тазером.

Еву поразил ювелирный расчёт всех действий Одинцова во время последней схватки – от нападения на телохранителя до прыжка из окна. Слишком многое надо было успеть за минуту, без единой ошибки, понимая, что второго шанса не будет. Одинцов сработал точно, как часы, – значит, хорошо всё продумал и много раз отрепетировал в уме.

– Он не тот человек, который поддаётся эмоциям и не представляет себе возможных последствий, – согласилась Чэнь, когда Одинцов ещё был в коме, а компания обсуждала произошедшее.

Мунин тут же напомнил китаянке её слова:

– Отдать свою жизнь за великую идею – это не наказание, а награда.

– Я говорила об учёных, – парировала Чэнь. – У него другая профессия и другая идея. Мне хотелось бы знать, ради чего он так рисковал.

– Ради нас? – предположила Клара, но это само собой разумелось и ничего не объясняло.

– Кто без риска победил, тот без славы торжествует, – стихами Корнеля высказал свою версию Кашин, который продолжал уделять винным шкафам регулярное, хотя и сдержанное внимание.

Витиеватую формулу забраковали. В риске ради адреналина Одинцов не нуждался, в наградах тоже, и уж точно его не интересовала слава, тем более посмертная. Во время первой прогулки он, едва ворочая языком, поблагодарил Чэнь:

– Спасибо, что живой, – и обратился к Кашину: – Как вы говорили? Насчет технологии…

– Третий закон Кларка, – сообразил Кашин. – Любая хорошо развитая технология неотличима от магии. Так и есть.

Благодаря технологии, почти неотличимой от магии, Одинцов быстро возвращался к жизни, а вскоре смог поблагодарить уже всю компанию:

– Я сам ничего не придумал бы. Это вы меня надоумили.

– Мы?! – изумилась Ева.

– Надоумили убить Шарлеманя?! – возмущённо переспросила Чэнь.

Остальных такое заявление тоже не обрадовало. Пришлось Одинцову заново раскладывать мозаику своих ночных размышлений. Мысли порой путались, история выходила недостаточно связной, и всё же – кусочек за кусочком – он собрал для компании картину, которую видел сам.

– Ты цитировал Кларе: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись», – сказал он Мунину. – На самом деле у Киплинга речь как раз о том, что Запад и Восток могут объединиться для хорошего дела. Там английский офицер гоняется за индийским бандитом, а потом они дружат. Перечитай.

Забегая вперёд и обдумывая, как повернутся события, когда Шарлеманя не станет, Одинцов сделал ставку на сотрудничество Чэнь с Кашиным и на взаимодействие их обоих с его компаньонами. Он рассчитывал, что учёные поведут корабль правильным курсом, и расчёт оказался верным.

– Миссис Чэнь, вы говорили об улитке на вершине, которой страшно увидеть то, что видит Шарлемань, – напомнил Одинцов. – Причём говорили, не зная об уничтоженных мигрантах. Вам хватило Бутсмы и Моретти. Кто начал убивать даже вроде бы с благими намерениями, тот уже не остановится… А вы, – он повернулся к Кашину, – постоянно спорили с Шарлеманем на принципиальные темы. Это дорогого стоит, особенно когда люди за столько лет не смогли притереться, тем более в вопросах политики…

– Политика меня не интересует, – сердито пробурчал Кашин. – Кому что. Кому политикой заниматься, кому физикой, кому кулаками махать.

В ночных раздумьях Одинцов решил, что это и есть червяк, глодавший Кашина изнутри. Учёный догадывался о последствиях затеи Шарлеманя, но запрещал себе о них думать и тщательно ограничивал круг своих компетенций.

– От вас я узнал про цунь, – снова обратился Одинцов к китаянке. – Это же вы рассказывали, что активные точки у каждого индивидуальны. Чуть в сторону – и уже другой эффект. Вы показывали, как цунь определяется по фалангам пальцев…

Тут слушатели вспомнили необычно длинные пальцы Шарлеманя, которые, оказывается, могли натолкнуть на мысль об изменении точек воздействия. К тому же Кашин часто повторял, что пучок протонов может спасти, а может убить.

– Вы называли микровзрыв крохотной Хиросимой. Но с Хиросимой шутки плохи…

– А если бы ничего не получилось и Шарлемань уцелел? – некстати спросила Клара.

– Может, кто-то придумал бы что-нибудь получше. Когда впереди вечность, на это есть время… Я сделал, что мог. А Шарлемань сам себе накаркал… Конрад Карлович, как там у него было в эпиграфах?

Мунин мигом вспомнил первую страницу бестселлера Шарлеманя:

– «Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы» и «Ненавижу смерть. В наше время человек может пережить всё, кроме неё». Смотрите-ка, ведь и правда…

Трюк с тазером подсказал Шарлемань, рассуждая о трюке Негоро с топором. А Ева надоумила Одинцова, обнаружив ошибку в расчётах Жюля Верна.

– Ну, знаешь… – фыркнула Ева. – Я совсем не это имела в виду! И вообще непонятно, почему Шарлемань с тобой откровенничал.

Одинцов тоже не мог этого понять и в очередном приватном разговоре с Шарлеманем спросил в лоб: «Почему вы так откровенны?» «Ищете подвох? – усмехнулся Шарлемань. – Его нет. Я хочу сделать вас своим единомышленником, а для единства мыслей вынужден ими делиться, только и всего».

Позже он объяснил подробнее: «Со мной перестали спорить. Даже Кашин и Чэнь, а тем более все остальные принимают мои слова за истину в последней инстанции. Будь я поглупее и помоложе, меня это радовало бы. Но я умнее и старше. Мне нужны постоянные сомнения, которые я могу развеять. Мне требуются каверзные вопросы и нестандартный подход ко всему, что я говорю. От ваших компаньонов пока толку мало, им не до меня. Вся надежда на вас… Ну, что вы молчите?»

Одинцов помялся. Есть древняя китайская мудрость: когда не знаешь, что сказать, процитируй древнюю китайскую мудрость. Можно было вспомнить Лао-цзы: «Знающий не говорит, говорящий не знает», но не стоило понапрасну дразнить Шарлеманя. И Одинцов признался: «Я с вами чувствую себя школьником. Вопросы задавать могу, но для сомнений знаю пока слишком мало». «С каждым днём вы будете знать всё больше, – пообещал Шарлемань. – Я об этом позабочусь. И как ученик вы меня вполне устраиваете. Не зря говорят: если учёный не может объяснить восьмилетнему ребёнку, чем занимается, – он шарлатан…»

Когда Одинцов рассказал об этом, Чэнь подтвердила:

– Шарлемань много лет преподавал. Конечно, не восьмилетним детям, но… Учёному необходимо учить других. Когда ищешь доходчивую формулировку, приходят новые идеи. А когда студенты задают, на первый взгляд, глупые вопросы, можно взглянуть на привычный материал их глазами: это развивает творческое мышление… Шарлемань вас использовал, и я его хорошо понимаю.

– Ну да, использовал, – согласился Одинцов. – Вроде боксёрской груши, чтобы форму не терять. Со мной можно было говорить о чём угодно. Я всё равно не жилец. Попользовался, размялся, потом убил. Как и любого, кто слишком много знает.

Он бросил красноречивый взгляд на компаньонов. Мунин поёжился.

– Если вы были уверены, что нас убьют, могли бы и рассказать.

– Не мог. А если бы рассказал – вы не стали бы меня слушать.

Одинцов не ошибся и в том, что Шарлемань собирался пойти дальше, чем Негоро. Изменить направление движения человечества – маловато для Большого Босса. Он хотел изменить сам способ движения.

– У него почти получилось, – заметил Одинцов. – Единственный прокол вышел с вирусом, который начал убивать элиту.

Тут вмешался Кашин:

– Шарлемань всё прекрасно знал. Всё, кроме конкретного вируса, потому что их слишком много и они недостаточно изучены. В том же, что вирус-убийца обязательно появится, он не сомневался ни секунды. Поэтому придумал для нас временную защиту. Для себя, для меня, ещё для некоторых. Сыграл на опережение. А я подкрепил это синхротроном… Вирус убивал старую элиту и расчищал путь для новой.

– То есть вы тоже всё знали, – констатировала Чэнь.

– Всё или, по меньшей мере, многое, – прокурорским тоном добавил Мунин.

– И вы по-прежнему будете утверждать, что политика вас не интересует? – ехидно спросила Ева.

– Не интересует, – подтвердил Кашин. – Терпеть её не могу. Я работаю на завтрашний день. Даже на послезавтрашний. А политика мне только мешает. Люди от животных тем и отличаются, что формируют совместные представления о будущем – и вместе его строят. Политика нужна как раз для того, чтобы объединять созидательные усилия. Но вы же видите, что творится в мире. Основой политики стала ненависть, а на ненависти ничего хорошего не построишь.

Клара сосредоточенно морщила девичий лоб. Студентка исторического факультета изучала радикальные перемены в разных странах. Дело редко обходилось малой кровью. При мысли о цене перемен одновременно во всём мире у Клары по спине проползал нехороший холодок.

– Добровольно власть никто не отдаёт, – сказала она. – Ваш босс, конечно, собирался избежать войн и революций. Но как?

Кашин кивнул на Одинцова.

– Спрашивайте у него. Со мной Шарлемань этого не обсуждал.

– Со мной тоже, – признался Одинцов. – Думаю, ему это было безразлично. Вы асфальтовый каток себе представляете?.. А теперь вообразите, что каток покатился под горку. Без тормозов. Управлять им невозможно, разве что чуть вправо – чуть влево. Он раздавит всех, кто попадётся на пути. И это Шарлеманю тоже было безразлично…

– Но почему? – недоумевали слушатели.

– Потому что его не интересовал процесс, его интересовал результат. Он мог ждать неограниченное время. Его не волновал путь, который проложит каток. Его не волновали жертвы. Любые. Важно было только то, куда каток прикатится. И он хорошо знал – куда. Репетировал ещё со времён «красных кхмеров»…

Одинцов подразумевал мир, созданный на острове. Такой же замкнутый, как собственный фанерон Шарлеманя. На эту герметичную капсулу практически не влияло происходящее вокруг. Войны, революции, экономические катастрофы – какая разница? Остров был обеспечен всем необходимым для процветания. Местное население кормило и обслуживало клинику, а от клиники в ближайшей перспективе зависела жизнь остального человечества, сколько бы людей ни выжило за пределами острова.

– В конце концов, отсюда можно начинать новую цивилизацию, если каток по дороге уничтожит старую, – рассуждал Одинцов. – Но рано или поздно каток остановится. Любое общество само себя так или иначе отрегулирует. Появится новая точка сборки. Государства не нужны, когда есть одно сверхгосударство. Местные элиты не нужны, когда есть одна сверхэлита. Миром вечно правит бессмертный верховный крокодил – и с ним ещё сколько-то крокодилов, которые заменили львов и лис. Мораль отменяется, все прочие человеческие выдумки отменяются, остаются только законы природы и гений Большого Босса.

Компания умолкла, представляя себе картину, которую нарисовал Одинцов.

– М-да… Инфернально, – произнёс Мунин после паузы.

– Идеально, – возразила Ева. – В математическом смысле.

– Нулевая энтропия через плановый хаос? – усомнился Кашин.

Чэнь ответила словами Юнга:

– Во всяком хаосе есть космос, во всяком беспорядке – тайный порядок.

– Расскажите об этом миллиону мёртвых тутси, – предложил Одинцов.

Кашину слово напомнило комедию с Дастином Хоффманом.

– Тутси – в смысле, из фильма?

– Из Центральной Африки, – вздохнула Клара. Родители возили её подростком в Руанду и рассказывали о тамошнем геноциде.

С остальной компанией Одинцов коротко поделился тем, как за сто дней хаоса были зарублены, заколоты копьями и забиты дубинами больше миллиона несчастных из племени тутси. Эту историю 1994 года Одинцов освежил в памяти благодаря Леклерку, когда разыскивал остров с лабораторией, где прятали Алессандру Моретти.

– Хотя насчёт порядка в беспорядке вы правы, – оговорился он. – Потому что беспорядок можно организовать.

Население в Руанде было в основном сельским и большей частью неграмотным. Люди не читали газет. Телевидение тоже не пользовалось популярностью из-за слабого развития и дороговизны телевизоров. Зато на всю страну вещало государственное «Радио Тысячи Холмов». Через него пропагандисты обратились к хуту с призывом «давить тараканов» – убивать соседей-тутси. Головорезам советовали действовать толпой и безнаказанно делить имущество убитых.

В названии «Радио Тысячи Холмов» обыгран рельеф Руанды. Складки местности мешали распространению радиосигнала. Где-то пропаганду слышали лучше, где-то хуже, где-то не слышали вообще. Когда делом о геноциде занялся международный трибунал, физики рассчитали уровень сигнала в каждом населённом пункте, а следователи сопоставили эти данные с картой массовых убийств. И оказалось, что в зоне уверенного приёма – в полтора-два раза больше убитых, чем там, где радио работало плохо. Государственная пропаганда толкала слушателей в ряды головорезов. Играть на первобытных инстинктах несложно: призывы были не следствием массовых убийств и не способом их подогреть, а причиной этих убийств.

– Где утром звучит пропаганда, там вечером хлещет кровь, а не наоборот, – подвёл итог Одинцов. – У нас военным читают спецкурс, я в этом кое-что смыслю.

– Подонки… – процедил впечатлительный Мунин. – Из пропагандистов посадили хоть кого-нибудь?

– Посадили, – вместо Одинцова ответила Клара. – По-моему, казнили даже. Но людей-то уже не вернёшь.

– Тогда понятно, зачем государство уничтожает массмедиа, которые не может контролировать, – сказала Ева. Как и все, она слышала о штрафах и блокировке информационных гигантов вроде Google или Meta, но не задумывалась о причинах. А Мунин добавил:

– Вспомните картель «Блэк Рок» и «Вэнгард». Им принадлежит не только «Большая Фарма»…

У финансового монстра среди активов на триллионы долларов числится, например, медиакорпорация New York Times. Бенефициары картеля – крупнейшие акционеры четырёх из шести компаний, которые формируют медиарынок Соединённых Штатов и транслируют своё влияние на остальной мир: Comcast, Disney, News Corporation и Warner. Наконец, тайная монополия владеет акциями ведущих цифровых компаний – Alphabet, Amazon, Apple, Facebook и Microsoft.

Ни любое государство в одиночку, ни даже все государства вместе не справятся с такой колоссальной мощью. А картель способен одновременно через все подконтрольные каналы вбросить в публичное пространство информацию о появлении вакцины от старости, вызвать хаос – и воспользоваться его результатами. Миллиарды людей, которым пообещают вечную жизнь, ради неё сметут любые границы, правительства, полицию, армию… Всё, что угодно.

– Обещать – не дать, а дураку радость, – откликнулся на это Кашин.

– Видимо, Шарлемань хотел подождать пандемии, – предположила Чэнь. – Вирус, от которого нет спасения, вызывает первую волну хаоса. А следующая волна поднимается после того, как людям объявят о существовании вакцины. Их можно направлять, как «Радио Тысячи Холмов» направляло головорезов хуту, только уже в мировом масштабе.

Одинцов согласился:

– Похоже на правду. Насколько я помню, информацию надо сообщить семидесяти процентам аудитории, чтобы вызвать массовый психоз. А дальше всё покатится, как тот же каток под горку.

Клара крутила головой, ловя каждое слово.