Путешественница Гэблдон Диана

Сидевший на другом конце зала священник строго нахмурился и сказал что-то своим соседям по столу, которые тотчас повернулись и уставились на нас. Один из них был пожилым коротышкой, а вот другой, к немалому моему удивлению, оказался мистером Уоллесом, моим спутником по поездке на дилижансе из Инвернесса.

– Наверху есть номера, – прошептал Джейми.

В его голубых глазах плясали шальные искорки, лишив меня всякого интереса к мистеру Уоллесу.

– Это любопытно, – рассеянно произнесла я. – Ты не доел свою похлебку.

– К черту похлебку.

– Вот идет служанка с элем.

– Пусть идет к дьяволу.

Острые белые зубы мягко сомкнулись на моей руке, отчего я слегка дернулась.

– На тебя люди смотрят.

– Ну и пусть, раз им выпала такая прекрасная возможность.

Его язык легонько щекотал мои пальцы.

– Сюда идет человек в зеленом.

– К черту… – начал Джейми, но тут тень подошедшего упала на стол.

– Добрый день, мистер Малькольм, – сказал незнакомец с вежливым поклоном. – Надеюсь, я вам не помешал.

– Напротив, помешали, – возразил Джейми, выпрямившись, но не выпустив моей руки, и холодно воззрился визитера. – Мне кажется, я не знаю вас, сэр?

Джентльмен, неброско одетый англичанин лет тридцати пяти, ничуть не смутившись столь откровенным недружелюбием, поклонился снова.

– Я действительно пока не имел удовольствия быть знакомым с вами, сэр, – почтительно сказал он. – Однако мой господин попросил меня приветствовать вас и спросить, не окажете ли вы и ваша спутница любезность выпить с ним немного вина.

Крохотная пауза перед словом «спутница» была почти неуловима, но Джейми заметил ее. Его глаза сузились.

– Мы с женой, – произнес он точно с такой же паузой перед словом «жена», – в данный момент заняты. Если ваш господин желает поговорить со мной…

– Сэр, меня послал к вам сэр Персиваль Тернер, – быстро вставил секретарь (потому что наверняка это был секретарь).

Несмотря на хорошее воспитание, он не удержался и слегка повел бровью, как человек, который упоминает значительное имя.

– Ну что ж, – сухо ответил Джейми. – При всем моем почтении к сэру Персивалю в настоящее время я очень занят. Может быть, вы передадите ему мои сожаления?

Он поклонился с учтивостью настолько демонстративной, что она почти граничила с грубостью, и повернулся к подошедшему спиной. Секретарь застыл, потом быстро развернулся и торопливо зашагал между столиками, направляясь к двери в дальнем конце зала.

– На чем мы остановились? – спохватился Джейми. – Да, конечно: к черту джентльменов в зеленом. Так вот, насчет номеров…

– И как ты собираешься объяснить людям мое появление? – спросила я.

Он поднял бровь.

– Что объяснить? – Он смерил меня взглядом. – Почему я должен что-то насчет тебя объяснять? Руки-ноги у тебя на месте, ты не заразная, не горбатая, не беззубая, не хромая…

– Ты знаешь, что я имею в виду, – сказала я, пнув его под столом.

Леди, сидевшая рядом со стеной, тронула локтем своего спутника и указала на нас расширенными глазами. Я встретила ее взгляд и беззаботно улыбнулась.

– Ну знаю. – Джейми тоже улыбнулся. – Просто со всем, что на меня с утра навалилось, включая фокусы мистера Уиллоби и все прочее, у меня не было возможности об этом подумать. Может быть, мне просто сказать…

– Мой дорогой друг, стало быть, вы женаты! Превосходная новость! Просто великолепная! Мои искренние поздравления, и могу я – смею ли я надеяться? – что я первый, кто преподнесет мои поздравления и наилучшие пожелания вашей даме?

Маленький пожилой джентльмен в аккуратном парике, тяжело опиравшийся на трость с позолоченным набалдашником, одарил нас радушной улыбкой. Это был тот самый человек, который сидел с мистером Уоллесом и священником.

– Я уверен, что вы простите меня за недостаточную учтивость, проявленную посланным мною Джонсоном. Беда в том, что злосчастная немощь затрудняет мои собственные передвижения, но, конечно же, знай мы, что вы обрели супружеское счастье, никто не посмел бы вас тревожить.

При появлении этого господина Джейми встал и выдвинул для него стул.

– Вы присоединитесь к нам, сэр Персиваль?

– О нет, конечно! Я не смею мешать вашему вновь обретенному счастью, мой дорогой сэр. По правде говоря, я не имел представления…

Продолжая говорить, он опустился на предложенный стул и поморщился, вытягивая ногу под столом.

– Я мученик подагры, моя дорогая, – признался сэр Персиваль, наклонившись ко мне так близко, что я ощутила неприятное старческое дыхание, перебившее аромат грушанки, исходивший от тонкого полотна его сорочки.

Мне подумалось, что, даже несмотря на дыхание, этот, в общем-то, симпатичный немолодой господин не похож на продажного взяточника, но ведь внешность обманчива. Всего четыре часа назад меня саму приняли за проститутку.

Со всей возможной учтивостью Джейми заказал вина и терпеливо выслушивал многословные излияния сэра Персиваля.

– Это большая удача, что я встретил вас, мой молодой друг, – сказал наш собеседник, покончив наконец со своими цветистыми комплиментами, и положил маленькую руку с ухоженными ногтями на руку Джейми. – У меня как раз появилась необходимость кое-что вам сказать. Вообще-то я послал записку в типографию, но мой посланец не застал вас там.

Джейми вопросительно взглянул на Персиваля.

– Да, – продолжил тот. – Кажется, вы говорили мне – несколько недель назад, я уж не помню, по какому случаю, – о своем намерении отправиться по делам на север, чтобы приобрести новый печатный станок или что-то в этом роде?

Я подумала, что у сэра Персиваля, хотя он и не молод, весьма привлекательное лицо: породистое, с большими добродушными голубыми глазами.

– Да, это так, сэр, – вежливо ответил Джейми. – Мистер Маклеод из Перта предложил мне взглянуть на новые текстовые шрифты, которые только-только начали использовать.

– Именно, текстовые шрифты.

Сэр Персиваль прервался, чтобы достать из кармана табакерку, симпатичную золотую вещицу с зеленой эмалью и херувимами на крышечке.

– Но знаете, я бы не советовал вам предпринимать поездку на север именно сейчас, – сказал он, открыв коробочку и сосредоточившись на ее содержимом. – Уж поверьте старику, ради вашего же блага не советовал бы. Погода обещает испортиться, и это вряд ли подойдет миссис Малькольм.

Улыбнувшись мне, как престарелый ангел, он вдохнул большую щепотку нюхательного табака и замер, держа наготове полотняный носовой платок.

– Я весьма благодарен вам за совет, сэр Персиваль, – проговорил Джейми, с невозмутимым спокойствием потягивая вино. – Надо думать, о предстоящих на севере штормах вас известили ваши агенты?

Сэр Персиваль чихнул: звук получился негромким и аккуратным, словно его издала простуженная мышка. Он вообще напоминает белую мышь, подумала я, видя, как изящно вытирает старик свой острый розовый нос.

– Совершенно верно, – подтвердил он, убрав носовой платок и благодушно глядя на Джейми. – Поэтому я как друг, особо пекущийся о вашем благополучии и принимающий все ваши дела близко к сердцу, весьма настоятельно рекомендовал бы вам остаться в Эдинбурге. В конце концов, – добавил он, обратив свет своей благожелательности на меня, – теперь вы, безусловно, имеете достаточный стимул для того, чтобы задержаться дома. Ну что ж, молодые люди, извините, но мне нужно идти. Да и не пристало мне, старику, мешать вам, отрывая, можно сказать, от свадебного завтрака.

Сэр Персиваль поднялся с помощью мгновенно подскочившего Джонсона и, постукивая по полу тросточкой с позолоченным набалдашником, заковылял прочь.

– По-моему, он славный старикан, – заметила я, когда он отошел достаточно далеко.

Джейми хмыкнул.

– Трухлявый, как изъеденная червями доска, – возразил он, поднял свой стакан и осушил его. – Мне, признаться, казалось, что старые люди должны быть другими. То есть я хочу сказать, Судный день для них ближе, чем для молодых, и такому человеку, как сэр Персиваль, не стоило бы об этом забывать. Но куда там, похоже, встреча с дьяволом его ничуть не страшит.

– Наверное, он такой же, как все, – цинично сказала я. – Большинство людей думают, что будут жить вечно.

Джейми рассмеялся, а вместе со смехом к нему вернулся и недавний настрой.

– Да, это верно, – сказал он, придвигая ко мне бокал с вином. – Теперь, когда ты здесь, я в этом тем более убежден. Давай-ка, mo nighean, допивай, и пойдем наверх.

– Post coitum omne animalium triste est[12], – произнесла я с закрытыми глазами.

Теплая тяжесть на моей груди никак не отреагировала, если не считать тихого дыхания. Правда, тут же я почувствовала что-то вроде подземной вибрации, каковую истолковала как смешок.

– Витиевато высказываешься, англичаночка, – сонно сказал Джейми. – Надеюсь, эта мысль принадлежит не тебе?

– Нет.

Я убрала его влажные яркие волосы со лба, и он с довольным сопением уткнулся лицом в ямку у моего плеча.

В качестве любовного гнездышка номера у Моубрея оставляли желать лучшего, однако кушетка, то есть относительно мягкая горизонтальная поверхность, здесь имелась, а это, если уж на то пошло, было единственно необходимым. Я поняла, что далеко еще не перешла рубеж желания предаваться плотским утехам, но была уже не столь молода, чтобы с упоением делать это на голом полу.

– Я не знаю, кто это сказал, наверное, какой-то древний философ. Эта цитата приводилась в одном из моих учебников по медицине, в главе о репродуктивной системе человека.

На сей раз вибрация обрела звучание: это и вправду был смех.

– Похоже, ты не зря брала свои уроки, англичаночка.

Его рука скользнула по моему боку, медленно просунулась под ягодицу и слегка стиснула ее, что сопровождалось удовлетворенным вздохом.

– Признаться, пока не сделаюсь, так сказать, triste, ни о чем думать не могу, – пробормотал он.

– Я тоже, – отозвалась я в тон ему, проводя пальцем по завитку рыжих волос. – Что и навело меня на эту мысль. А вот насчет побуждений древнего философа… Тут остается только гадать.

– Наверное, это зависит от того, с какими именно animalium он имел дело, – заметил Джейми. – Может быть, им просто никто не увлекся, но он, наверное, испробовал немалое количество, раз пришел к столь обобщающему выводу.

Он крепко держался за свой якорь, пока приливы моего смеха мягко покачивали его вверх и вниз.

– Заметь, что собаки, когда совокупляются, иногда выглядят чуточку по-овечьи.

– Мм… А как же тогда выглядят овцы?

– Ну, овцы в любой ситуации выглядят как овцы – я имею в виду особей женского пола.

– Вот как? А что насчет баранов?

– О, они выглядят весьма неприглядно. Вывешивают языки, так что изо рта капает слюна, закатывают глаза да еще и издают пренеприятные звуки. Как вообще большинство животных мужского пола, да?

Кожей плеча я почувствовала, как изогнулись в улыбке его губы. Он снова стиснул мою ягодицу, и я мягко потянула за ухо, ближайшее к этой шаловливой руке.

– Я не заметила, чтобы у тебя свисал язык. Да и никаких особо неприятных звуков не слышала.

– Вообще-то вот так, с ходу, мне никакого такого звука не придумать, – признался Джейми. – Может, в следующий раз у меня получится лучше.

Мы рассмеялись, а потом притихли, прислушиваясь к дыханию друг друга.

– Джейми, – прошептала я, нежно поглаживая его затылок, – думаю, я никогда не была так счастлива.

Он перекатился на бок, осторожно переместив свой вес так, чтобы не придавить меня, и повернулся ко мне.

– Так же, как и я, моя англичаночка, – произнес он и припал к моим губам долгим поцелуем.

Через некоторое время Джейми чуть отстранился.

– Это ведь не просто постельное удовольствие, понимаешь?

Его глаза смотрели на меня, нежно-голубые, как теплое тропическое море.

– Понимаю, – ответила я, коснувшись его щеки. – Не просто.

– Снова быть с тобой, говорить с тобой, знать, что я могу говорить, что думаю, не опасаясь за свои слова, не скрывая своих мыслей! Господи, англичаночка, Всевышнему ведомо, что я одержимый страстью юноша и не могу оторвать от тебя руки… или что-то другое, – добавил он, усмехнувшись, – но даже этого мне было бы мало, не имей я еще и счастья делить с тобой все, что у меня на душе и сердце.

– Без тебя было одиноко, – прошептала я. – Так одиноко.

– И мне. – Джейми посмотрел вниз, опустив длинные темные ресницы, и продолжил: – Хотя врать не буду, монашеской жизни я не вел. Бывало, когда становилось совсем невмоготу, когда просто сходил с ума…

Я прижала пальцы к его губам, чтобы остановить его.

– Так ведь и я не без греха. Фрэнк…

Его рука мягко прижалась к моим губам. Мы молча смотрели друг на друга, и я чувствовала, как под моей рукой расцветает его улыбка, а под его рукой – моя.

Я убрала палец с его губ.

– Это не имеет значения, – сказал Джейми и тоже убрал свою руку.

– Не имеет значения, – эхом отозвалась я, обводя пальцем линию его губ. – Поэтому лучше поделись тем, что у тебя на сердце, если есть время.

Он бросил взгляд на окно, чтобы по свету определить время: в пять часов нам предстояло встретиться в типографии с Айеном-старшим, узнать, как обстоят дела с поисками его сына, – и с сожалением скатился с меня в сторону.

– Пара часов у нас еще есть, так что можно не спешить. Одевайся, а я велю принести вина и печенья.

Подобная перспектива меня восхитила. Мне вообще казалось, что с тех пор, как я нашла Джейми, у меня пробудился волчий аппетит: есть хотелось чертовски и постоянно. Я села и начала рыться в куче разбросанной по полу одежды, ища корсет, который требовало платье с низким вырезом.

– Я ничуть не огорчен, но, пожалуй, действительно чувствую некоторую неловкость, – признался Джейми, засовывая длинные ровные пальцы ног в шелковый чулок. – Или, по крайней мере, должен бы.

– Почему так?

– Да потому, что я предаюсь здесь с тобой райским наслаждениям, запивая их вином и заедая печеньем, а бедняга Айен топчет мостовые Эдинбурга, переживая за сына.

– Ты и сам беспокоишься за юного Айена? – спросила я, занимаясь шнуровкой.

Он слегка нахмурился, натягивая второй чулок.

– Не столько беспокоюсь за него, сколько боюсь, что он может не объявиться до завтрашнего дня.

– А что произойдет завтра? – спросила я и тут же вспомнила встречу с сэром Персивалем Тернером. – О, твоя поездка на север – она ведь намечена на завтра?

Он кивнул.

– Да, в бухте Муллин намечена встреча; луна в ущербе, и ночь будет темной. Люггер из Франции с грузом вина и батиста.

– И сэр Персиваль предупреждал тебя о том, чтобы ты в этой встрече не участвовал.

– Похоже на то. Что случилось, я пока сказать не могу, выясню позже. То ли ожидается инспекционный визит какого-нибудь высокого чина из таможенной службы, то ли он прослышал о какой-то деятельности на побережье, которая сама по себе к нам отношения не имеет, но навредить может.

Он пожал плечами и закончил с последней подвязкой.

Положив руки на колени ладонями вверх, Джейми медленно сжал их в кулаки. Левый кулак сомкнулся без промедления, крепкий, твердый, готовый к драке. С правым дело шло медленнее, а до конца так и не дошло. Средний, кривой палец не укладывался рядом с указательным, а безымянный не сгибался вовсе. Он торчал прямо, из-за чего и мизинец оставался под неловким углом к нему.

Джейми перевел взгляд с рук на меня и улыбнулся.

– Вспоминаешь ту ночь, когда ты вправляла мне руку?

– Иногда, в самые кошмарные моменты.

Ночка была из тех, что не забудешь – просто невозможно забыть. Мне удалось сбежать из тюрьмы Уэнтуорт и избежать смертного приговора, но помешать Черному Джеку Рэндоллу подвергнуть Джейми пыткам и искалечить его я не успела.

Подняв его правую руку, я положила ее к себе на колено, тяжелую, теплую и неподвижную, и он не возражал, когда я ощупывала каждый палец, осторожно потягивая его, чтобы растянуть сухожилия, и сгибая, чтобы определить диапазон гибкости сочленений.

– Это была моя первая ортопедическая операция, – усмехнулась я.

– И много ты провела таких операций с тех пор? – спросил он, с любопытством глядя на меня.

– Да, несколько. Поскольку стала хирургом, только, – пришлось мне поспешно пояснить, – не в том значении, которое имеет это слово здесь, сейчас. В мое время хирурги не рвут зубы и не пускают кровь. Они ближе к тем, кого вы называете врачами или лекарями, просто врач – понятие более широкое, а хирург – это одна из особых врачебных специализаций.

– Ага, значит, ты у меня особая? – усмехнулся Джейми. – Впрочем, что удивительного, ты всегда была такой.

Искалеченные пальцы скользнули в мою ладонь, и большой палец погладил мои костяшки.

– Так что же за особый лекарь этот ваш хирург?

Я задумалась, пытаясь сообразить, как лучше объяснить.

– Ну, если ты меня поймешь… В общем, это врач, который старается добиться лечебного эффекта… с помощью ножа.

Эта мысль заставила его скривиться.

– Надо же, какое милое противоречие. Но для тебя в самый раз, англичаночка.

– Правда? – удивилась я.

Он кивнул, не отрывая глаз от моего лица. Я видела, как он пристально изучает меня, и гадала, что же он видит. Хотя что тут было гадать? Вспотевшая и раскрасневшаяся после занятий любовью, с растрепанными волосами.

– Ты никогда не была прелестнее, англичаночка, – заявил Джейми, и улыбка его сделалась еще шире, а когда я подняла руку, чтобы поправить волосы, перехватил ее и нежно поцеловал. – Оставь свои кудри как есть. Так вот, – продолжил он, удерживая мои руки в своих и окидывая меня взглядом, – если как следует задуматься, то этот нож и есть твоя суть. Он вложен в ножны, прекрасные, великолепно сработанные ножны. – Его палец прогулялся по линии моих губ, спровоцировав улыбку. – Но внутри сокрыта закаленная сталь. И думаю, коварное острое лезвие.

Я удивилась:

– Коварное?

– Но не бессердечное, – заверил Джейми. Его взгляд остановился на моем лице, внимательный и любопытный, губ коснулась улыбка. – Нет, это тебе не свойственно. Но ты можешь быть безжалостно сильной, англичаночка, когда это тебе нужно.

– Могу, – подтвердила я с кривой улыбкой.

– Я замечал это в тебе и раньше. – Его голос стал тише, а хватка, наоборот, усилилась. – Но мне кажется, что теперь в тебе этого гораздо больше, чем когда мы были моложе. Тебе это часто требовалось с тех пор?

Я поняла вдруг, почему он чувствует это так отчетливо, тогда как Фрэнк не видел вообще.

– В тебе это тоже есть, – сказала я. – И тебе это требовалось. Часто.

Мои пальцы непроизвольно коснулись извилистого шрама, пересекавшего его средний палец.

Джейми кивнул.

– Я часто размышлял, – произнес он так тихо, что я едва расслышала. – Размышлял, могу ли я призвать это лезвие себе на службу и снова безопасно убрать его в ножны, ибо мне случалось видеть многих людей, чьи души от таких призывов дубели, а сверкающая сталь превращалась в тусклое железо. И я часто задумывался, хозяин ли я своей души или стал рабом собственного клинка? Я думал об этом снова и снова, – продолжил он, глядя на наши соединенные руки, – думал о том, что слишком часто обнажал свой клинок и провел так много времени в служении раздорам и распрям, что уже не гожусь для человеческого общения.

Меня так и подмывало ляпнуть что-нибудь, но я сдержала порыв, закусив губу. От Джейми это не укрылось, и он улыбнулся.

– Я и подумать не мог, что когда-нибудь буду снова смеяться в постели с женщиной, – признался он. – Или что вообще приду к женщине, разве что как животное, ослепленное грубой потребностью.

В его голосе прозвучала нотка горечи.

Я подняла его руку и поцеловала маленький шрам на ее тыльной стороне.

– Для меня невозможно представить тебя зверем, – сказала я.

Мне хотелось, чтобы это прозвучало как шутка, но, когда он посмотрел на меня, лицо его смягчилось и ответ прозвучал серьезно:

– Я знаю это, англичаночка. И именно то, что ты не представляешь меня таким, внушает мне надежду. И все же, может быть…

Он не закончил фразу, внимательно глядя на меня.

– В тебе есть это – сила. У тебя есть это, и есть душа. Так что, может быть, будет спасена и моя.

Я не знала, что можно на это сказать, поэтому промолчала и некоторое время лишь держала его руку, нежно поглаживая скрюченные пальцы и большие, твердые костяшки. Это была рука воина. Но теперь он не был воином.

Перевернув его руку, я положила ее на свое колено ладонью вверх и медленно обвела кончиком пальца глубокие линии, вздымающиеся бугорки и крохотную букву «С»[13] у основания большого пальца – метку, означавшую, что он мой.

– Одна моя знакомая старая особа из горной Шотландии, помнится, утверждала, что линии на ладони не предсказывают судьбу, а, напротив, отображают ее.

– И что, это правда?

Его пальцы слегка дернулись, но ладонь лежала спокойно и открыто.

– Не знаю. Она говорила, что человек рождается с одними линиями, но они меняются с ходом его жизни в зависимости от того, что он за человек и какие совершает поступки.

По правде говоря, в хиромантии я ничего не смыслила, но обратила внимание на глубокую, проходящую от запястья к середине ладони линию с несколькими ответвлениями.

– Видимо, это именно та, которую называют линией жизни, – предположила я. – Видишь, сколько развилок? Наверное, это значит, что ты много раз менял свою жизнь, принимал множество решений, многократно вставал перед выбором.

Он хмыкнул, но скорее удивленно, чем насмешливо.

– Вот оно как? Что ж, это вполне справедливо.

Джейми склонился над моим коленом и всмотрелся в свою ладонь.

– Первая развилка – это, должно быть, встреча с Джеком Рэндоллом, а вторая – с тобой. Видишь, они расположены очень близко.

– Ну да. – Я медленно провела пальцем вдоль линии, отчего его пальцы задергались, как от щекотки. – А Куллоден – та, другая?

– Может быть. – Но желания вспоминать Куллоден у него, похоже, не было, и он указал на следующую линию: – А вот это – когда я отправился в тюрьму и снова вернулся и прибыл в Эдинбург.

– И стал печатником. Но как же все-таки тебя угораздило сделаться печатником? Честное слово, понять не могу, что тебя к этому подтолкнуло.

Джейми широко улыбнулся.

– Ну, в общем-то, все произошло случайно.

Начать с того, что он просто подыскивал легальное занятие, которое могло бы послужить хорошим прикрытием для его основной деятельности – контрабанды. Провернув выгодную сделку и получив внушительную сумму наличными, Джейми решил завести собственное дело, причем такое, чтобы оно было связано с лошадьми, повозками и требовало наличия какого-нибудь, пусть скромного, помещения для временного складирования товаров. Прежде всего, разумеется, на ум приходила контора извозчиков, однако эта идея была отвергнута, поскольку не один он был такой сообразительный и перевозчики грузов находились под особо пристальным наблюдением таможни. Точно так же пришлось отказаться и от идеи приобретения трактира или постоялого двора. Этот вариант казался привлекательным, поскольку среди большого количества поставляющихся в заведение припасов можно скрыть что угодно. Но опять же сборщики налогов и таможенники паразитировали на подобных заведениях, как блохи на собаках.

– Ну вот, а потом мне потребовалось кое-что напечатать, я зашел в типографию, и тут к ней, громыхая, подъехал фургон, груженный коробками с бумагой да бочонками со спиртом для разведения чернильного порошка. «Да это же то, что надо!» – осенило меня. Ни одной акцизной крысе и в голову не придет сунуться в типографию!

Только после приобретения типографии в тупике Карфакс, найма Джорджи для работы с печатным станком и поступления первых заказов на объявления, памфлеты, фолио и книги ему пришло в голову, что новый род занятий открывает и иные, более широкие возможности.

– Был такой малый по имени Том Гейдж, – пояснил Джейми.

Оживленно ведя рассказ, он даже отнял у меня руку, чтобы жестикулировать, и порой по ходу воодушевленного повествования взлохмачивал себе волосы.

– Он привозил небольшие заказы на разные товары, совершенно невинные, ничего особенного, но частенько задерживался потолковать со мной и Джорджи, хотя наверняка видел, что в печатном деле я разбираюсь хуже, чем он. – Джейми криво усмехнулся. – Да, в печатном деле я не дока, но зато разбираюсь в людях.

Было очевидно, что, узнав по легкому акценту в Александре Малькольме горца, этот человек принялся осторожно выяснять его взгляды, словно между делом упоминая тех или иных знакомых, якобитские пристрастия которых обернулись для них неприятностями, выискивая ниточки, ведущие к общим знакомым, – короче говоря, всячески искал подход.

И нашел: в конечном счете печатник предложил ему привозить то, что ему нужно, дав слово, что никакие королевские соглядатаи ничего не узнают.

– И он доверился тебе?

Собственно говоря, это был не вопрос. Единственным человеком, который доверился Джейми по ошибке, был Карл Стюарт, да и то это была ошибка Джейми.

– Да.

Так началось это сотрудничество, сначала сугубо деловое, затем переросшее в дружбу. Джейми печатал все, поставлявшееся маленькой группой Гейджа, состоявшей из радикальных политических писателей: от резких, но остававшихся в рамках закона статей до листовок и памфлетов такого содержания, что для авторов это было чревато тюрьмой, а то и виселицей.

– Обычно, отпечатав тираж, мы шли обмыть это событие в таверну. Я познакомился с несколькими друзьями Тома, и в конце концов Том предложил мне написать небольшую статейку. Ничего, кроме смеха, это у меня не вызвало. Я сказал, что с моим-то почерком, прежде чем мне удастся накорябать этот опус, все мы умрем, причем от старости, а не потому, что будем повешены. Во время разговора я стоял у станка и машинально, не думая, делал набор левой рукой. Том уставился на меня и, указав на наборную доску и мою руку, зашелся от смеха, причем хохотал так, что в конце концов сел на пол.

Джейми вытянул руки перед собой, бесстрастно их рассматривая. Он сжал одну кисть в кулак и медленно поднес его к лицу, так что под рукавом рубашки вздулись мускулы.

– Я достаточно здоров, – сказал он. – И если повезет, пробуду таковым еще долго – но не вечно, англичаночка. Мне много раз доводилось орудовать палашом и кинжалом, но для каждого воина приходит день, когда силы его покидают.

Джейми покачал головой и потянулся к валявшемуся на полу камзолу.

– Это я взял в тот день на память о Томасе Гейдже.

Он вложил в мою руку предметы, которые вынул из кармана, – прохладные, твердые на ощупь, маленькие продолговатые свинцовые литеры. Мне не было нужды ощупывать кончики, чтобы понять, что это за буквы.

– Q. E. D., – произнесла я.

– Англичане забрали у меня палаш и кинжал, – тихо сказал он и дотронулся пальцем до кусочков свинца, лежавших на моей ладони. – Но Том Гейдж дал мне иное оружие, и я думаю, что не сложу его до смертного часа.

Без четверти пять мы, пребывая в превосходном настроении после нескольких порций переперченной устричной похлебки и распитой на двоих в перерывах между актами «тесного общения» бутылки доброго вина, рука об руку спускались по мостовой Королевской Мили.

Город вокруг нас светился, как будто разделяя наше счастье. Эдинбург окутывала дымка, которой предстояло пролиться дождем, но сейчас лучи заходящего солнца окрашивали облака золотым, розовым и красным, а влажная патина на мостовой блестела так, что даже серые камни зданий смягчались и струились отраженным светом, вторя свечению, разогревавшему мои щеки и сиявшему в глазах Джейми, когда он смотрел на меня.

Мы пребывали в эйфории и были так поглощены друг другом, что прошло несколько минут, прежде чем я почувствовала: что-то неладно. Сначала шедший позади человек, видимо раздраженный нашими шатаниями из стороны в сторону, резко обогнул нас, но, оказавшись передо мной, столь же резко остановился. Я чуть не налетела на него, поскользнулась, и у меня слетела туфля.

Он вскинул голову, уставился на небо и устремился вперед чуть ли не бегом.

– Что это с ним? – удивилась я и наклонилась, чтобы надеть туфлю.

Неожиданно я заметила, что все прохожие вокруг нас остановились, тоже подняли глаза, а потом побежали вдоль по улице.

– Как ты думаешь… – начала я, но, обернувшись к Джейми, обнаружила, что он напряженно смотрит вверх.

Я тоже подняла глаза, и мне не потребовалось много времени, чтобы сообразить: красное зарево на облаках интенсивнее, чем это свойственно закату, для которого к тому же вовсе не характерны всполохи.

– Пожар, – сказал Джейми. – Господи, по-моему, в нашей стороне.

В этот самый миг кто-то заорал: «Пожар!» – и вся толпа на улице бегом устремилась вперед, словно стая обезумевших леммингов, стремящихся броситься в костер.

Лишь несколько более здравомыслящих горожан тоже с криками «Пожар!» помчались в обратном направлении, видимо чтобы поставить в известность ту городскую службу, которая исполняла здесь роль пожарного департамента.

Джейми тоже бросился вперед, таща меня за руку, а поскольку туфельку я надеть не успела, то некоторое время мне пришлось прыгать на одной ноге. Долго так продолжаться не могло, и, чтобы не останавливаться, я скинула и вторую и побежала дальше, скользя и ударяясь пальцами о мокрые, холодные камни мостовой.