Путешественница Гэблдон Диана

– Я без шуток, – заявил Кворри. – Он в оковах, но задушить человека цепями ничего не стоит. Особенно такому здоровенному малому, как этот Фрэзер.

– Я знаю.

Грей в ярости почувствовал, как к его щекам прихлынула кровь, и, чтобы скрыть это, развернулся, дав холодному воздуху из приоткрытого окна обвеять лицо.

– Но полагаю, – продолжил он, не поворачиваясь к собеседнику, словно беседовал с мокрыми камнями внизу, – если этот мятежник так умен и образован, как вы говорите, вряд ли он станет нападать на меня в моей собственной резиденции на территории тюремного замка. Зачем ему это делать?

Кворри не ответил, а когда Грей повернулся, то увидел, что полковник смотрит на него без намека на юмор или ехидство.

– Ум, образованность – это, конечно, важно, но это не все, – медленно произнес Кворри. – Есть многое другое, не менее значимое. Вы-то молоды и, наверное, не видели ненависть и отчаяние на близком расстоянии. А за последние десять лет в Шотландии накопилось много и того и другого.

Он наклонил голову, оглядывая нового коменданта Ардсмура с выигрышной позиции – с высоты своего пятнадцатилетнего старшинства.

Майор Грей был молод, на вид не более двадцати шести лет, а благодаря прекрасному цвету лица и девичьим ресницам выглядел даже моложе. К тому же он был на пару дюймов ниже среднего роста и имел хрупкое телосложение. Из-за чего, возможно, сейчас выпрямился как штык.

– Я в курсе всего этого, полковник, – произнес молодой офицер, стараясь не выказывать никаких чувств.

Пусть Кворри, как и сам Грей, был не более чем младшим сыном в хорошей семье, старшинство полковника по званию и выслуге заставляло собеседника держать себя в руках.

– Надеюсь, – сказал Кворри, вперив в него светло-карие глаза.

Резким движением полковник нахлобучил шляпу, коснулся щеки, где темная полоска шрама разрезала поперек красную кожу – напоминание о скандальной дуэли, из-за которой его сослали в Ардсмур, – и добавил:

– Одному богу известно, Грей, что вы натворили такого, из-за чего вас спровадили в эту дыру. Надеюсь, вы сами знаете, чем заслужили это. Удачи вам!

И он, взмахнув на прощание синим плащом, ушел.

– Черт знакомый лучше черта незнакомого, – сказал Мардо Линдси, хмуро качая головой. – Красавчик Гарри был не так уж плох.

– Точно, – подтвердил Кенни Лесли. – Да ведь ты уже был здесь, когда он прибыл, верно? Он был куда лучше, чем этот говнюк Богл.

– Ну-у, – протянул Мардо с недоуменным видом. – Не темни, парень, к чему ты это клонишь?

– Да к тому, что если Красавчик и вправду был лучше Богла, – терпеливо пояснил Лесли, – тогда он был чертом незнакомым, а Богл – чертом знакомым. Но Красавчик точно был лучше, вот и получается, что ты не прав.

– Я? – Мардо, безнадежно сбитый с толку этими рассуждениями, хмуро уставился на Лесли. – Нет, я прав!

– Еще как не прав! – с горячностью возразил Лесли. – И вообще, в толк не возьму, зачем ты без конца споришь, если все равно вечно ошибаешься?

– Я не спорю! – возмутился Мардо. – Ты специально ко мне цепляешься и все переиначиваешь шиворот-навыворот.

– Только потому, что ты не прав, парень, – уверенно заявил Лесли. – Если бы ты был прав, я бы тебе и слова не сказал.

– Не был я не прав! По крайней мере, я так не думаю, – пробормотал Мардо, уже не помнивший, что именно говорил поначалу. Он повернулся к большой фигуре, сидевшей в углу. – Макдью, я был не прав?

Рослый человек потянулся, отчего его оковы тихо звякнули, и рассмеялся.

– Нет, Мардо, сказать, что ты так уж не прав, нельзя. Но и правым тебя назвать пока тоже трудно. До тех пор, пока мы не выясним, каков этот незнакомый черт на деле.

Увидев, как Лесли сдвигает брови, готовясь к дальнейшему спору, он возвысил голос, обращаясь ко всем, кто находился в помещении:

– Кто-нибудь уже видел нового коменданта? Джонсон? Мактавиш?

– Я видел! – выкрикнул Хейс и с удовольствием протиснулся вперед, чтобы погреть руки у огня.

В большой камере имелся только один очаг, разместиться возле которого могли шестеро. Остальным сорока узникам приходилось дрожать от холода и жаться друг к другу.

Существовало принятое по общему согласию правило: рассказчик чего-нибудь интересного или певец может получить место у очага на время своего выступления. Макдью сказал, что это исконное право барда; дескать, когда в старину барды приходили в замки, лэрды оказывали им особый почет: усаживали в теплое место и щедро угощали. О лишней еде или питье здесь не приходилось и мечтать, но теплое местечко имелось.

Хейс расслабился, протянул руки к теплу, и на его физиономии расплылась блаженная улыбка, но толчки с обеих сторон заставили его открыть глаза и начать рассказ.

– Я увидел его, когда он вышел из своей кареты, а потом еще раз, когда я принес блюдо со сластями с кухни. Они с Красавчиком Гарри в это время чесали языки. – Хейс нахмурил лоб, сосредоточиваясь. – У него светлые волосы, длинные желтые локоны, перевязанные голубой лентой. А еще у него большие глаза и длинные ресницы, как у девушки.

Хейс игриво состроил глазки слушателям, похлопав совсем не девичьими ресницами, и, награжденный дружным смехом, продолжил рассказывать о наряде нового начальника («разодет, что твой лорд!»), его слуге («из этих болванов англичан, с таким выговором, ровно у него язык сгорел») и о том, что он успел услышать.

– Он говорит резко и быстро, как будто всему знает верную цену, – усмехнулся Хейс, с сомнением покачав головой. – Но это самоуверенность от молодости. Парень молод, а по виду и вовсе сосунок, хотя, ручаюсь, он старше, чем выглядит.

– Ага, хлипкий парень, меньше малыша Энгюса, – вставил Бэйрд, кивнув в сторону Энгюса Маккензи, который с удивлением посмотрел на себя.

В двенадцать лет Энгюс вместе с отцом сражался при Куллодене, к нынешнему времени почти половину своей жизни провел в Ардсмуре и вследствие скудного тюремного питания так и не подрос.

– Ну да, – подтвердил Хейс, – зато держит себя фу-ты ну-ты как важно: плечи развернуты и сам будто аршин проглотил.

Это вызвало новый взрыв хохота и непристойных комментариев, и Хейс уступил место Огилви, который знал длинную и непристойную историю о лэрде Донибристле и дочери свинаря. Хейс оставил место у огня без обиды и, как это было принято, перебрался к Макдью и уселся рядом.

Сам Макдью никогда не занимал места у огня, даже когда рассказывал им длинные истории из прочитанных книг: «Приключения Родерика Рэндома», «История Тома Джонса, найденыша» или «Робинзон Крузо». Заявив, что ему необходимо пространство для размещения своих длинных ног, Макдью обосновался в углу, где все могли его слышать. Узники, посидевшие у огня, подходили один за другим и садились на лавку рядом с ним, чтобы поделиться теплом, которое сохранилось в их одежде.

– Как думаешь, Макдью, доведется тебе завтра поговорить с новым начальником? – осведомился Хейс. – Я встретил Билли Малькольма, когда он возвращался с рубки торфа, и он крикнул мне, что в их камере крысы вконец осмелели. Шестерых человек покусали ночью, когда они спали, и у двоих раны гноятся.

– Трудно сказать, Гэвин, – ответил он. – Кворри обещал рассказать этому новому о нашем уговоре, но ведь новая метла и мести может по-новому, верно? Другое дело, если меня к нему позовут, – тогда уж я точно расскажу ему о крысах. А Малькольм просил Моррисона прийти и посмотреть раны?

Штатного лекаря в тюрьме не имелось, поэтому Моррисону, обладавшему навыками знахаря, охрана по ходатайству Макдью разрешала ходить по камерам, врачуя болячки и травмы.

Хейс покачал головой.

– У него не было времени что-то толком сказать, они ведь только проходили мимо.

– Лучше будет, если я пошлю за Моррисоном, – решил Макдью, – а уж он сам выяснит у Билли, что там еще неладно.

Узников держали в четырех основных камерах большими группами; новости среди них распространялись благодаря визитам Моррисона. Кроме того, заключенные из разных камер встречались, когда их выводили на работу – таскать камни или резать торф на ближайшем болоте.

Моррисон явился по первому зову, принеся в кармане четыре резных крысиных черепа, с помощью которых узники устраивали импровизированные игры в шашки. Макдью пошарил под лавкой и достал матерчатый мешочек, с которым ходил на торфяник.

– О, хватит уже этих чертовых колючек, – запротестовал Моррисон, увидев гримасу копавшегося в мешке Макдью.

– Я не могу заставить их это есть: они твердят, будто ты решил кормить их травой, словно быков или свиней.

Макдью выудил пригоршню увядших стеблей и пососал уколотый палец.

– По части упрямства они точно превзойдут и быков, и свиней, вместе взятых, – проворчал он. – Это всего-навсего молочный чертополох. Сколько мне тебе еще говорить, Моррисон? Отрежь головки чертополоха, разомни листья и стебли и, если окажется, что они слишком колючие, чтобы есть, разложи поверх готовящейся пресной лепешки, высуши в печи, разотри, сделай настой и дай им выпить как чай. А от меня передай, что мне было бы любопытно взглянуть на свиней, которые пьют чай.

Морщинистое лицо Моррисона расплылось в ухмылке. Немолодой человек, он и сам хорошо знал, как обращаться с пациентами, но для поддержания беседы любил посетовать на их упрямство.

– Ну ладно. Заодно спрошу, кто из них видел беззубую корову, – сказал он, аккуратно засовывая вялую зелень в свой мешок. – Но в следующий раз, когда встретишь Джо Маккаллока, обязательно покажи ему свои зубы. Самый упрямый осел во всей ослиной компании: ни в какую не хочет верить, что зелень помогает при цинге.

– Скажи ему, что если я прослышу про его отказ от чертополоха, то самолично укушу его за задницу, – пообещал Макдью, сверкнув превосходными белыми зубами.

Моррисон издал булькающий горловой звук, долженствовавший обозначать смех, и направился за мазями и теми немногими травами, которые служили ему в качестве лекарств.

На какое-то время Макдью позволил себе расслабиться, обведя взглядом помещение и лишний раз удостоверившись, что особых проблем вроде бы не намечается. Между заключенными случались ссоры: всего неделю назад он уладил спор Бобби Синклера и Эдвина Муррея, и пусть друзьями они не стали, но больше не задирались и не накаляли атмосферу.

Он закрыл глаза. При всей крепости сложения ворочать целый день камни – дело нелегкое. Ужин – бачок с кашей и хлеб, которые нужно распределить между всеми, – будет готов через несколько минут, а потом его товарищи по несчастью в большинстве своем отойдут ко сну, оставив ему несколько тех драгоценных минут спокойствия и иллюзорного уединения, когда не надо будет никого выслушивать и принимать за кого-то решения.

До сего момента у него не было даже времени задуматься о новом начальнике тюрьмы, хотя этому человеку предстояло играть немаловажную роль в жизни всех, кто здесь содержался. Хейс сказал, что он молод. Может быть, это и хорошо, а может, и плохо.

Немолодые люди, участвовавшие в подавлении мятежа, зачастую испытывали против горцев предубеждение: например, Богл, заковавший его в кандалы, сражался с Коупом. Но неопытный молодой солдат, жаждущий отлично справиться с новым, незнакомым для него делом, может именно из-за этого оказаться куда более неуступчивым и деспотичным, чем старый служака. Впрочем, тут уж ничего не поделаешь, остается только подождать и посмотреть.

Он вздохнул, в десятитысячный раз изменил положение тела, испытывая неудобство из-за оков. При его могучем сложении сам по себе вес кандалов особо не беспокоил, но они сильно натирали кожу при работе, а что еще хуже, было невозможно развести руки больше чем на восемнадцать дюймов и размять толком грудные и спинные мышцы. Они затекали, ныли, и напряжение оставляло его только во время сна.

– Макдью, – позвал тихий голос рядом с ним. – Словечко тебе на ухо, если позволишь.

Он открыл глаза и увидел Ронни Сазерленда, примостившегося рядом. В слабом свете от очага его напряженное узкое лицо казалось лисьим.

– Да, Ронни, конечно.

Он выпрямился, подобрал свои кандалы и напрочь выбросил из головы все мысли о новом главном тюремщике.

В тот же вечер Джон Грей сел за письмо.

Дорогая матушка!

Я благополучно прибыл к новому месту моей службы и нахожу его вполне приемлемым. Полковник Кворри, мой предшественник, – он племянник герцога Кларенса, помните? – оказал мне радушный прием и познакомил с моими обязанностями. Ко мне приставили превосходного слугу. Конечно, ко многому здесь, в Шотландии, мне придется привыкать, но я нахожу этот опыт весьма интересным. На ужин мне подали блюдо, которое, как сказал слуга, называется «хаггис». После наведения справок выяснилось, что это овечий желудочный мешок, наполненный смесью молотого овса и приготовленного не поддающимся определению способом мяса. Хотя меня заверили, что в Шотландии это своеобразное блюдо считается особым лакомством, я отослал его на кухню и попросил вместо него простое вареное седло барашка. Закончив мою первую здесь – скромную! – трапезу и утомившись от долгого путешествия, о подробностях которого я сообщу тебе в следующем послании, я рассчитываю отдохнуть, отложив дальнейшее описание моего нового окружения до того времени, когда войду здесь в курс всего и составлю обо всем свое суждение.

Он помедлил, постукивая пером по промокашке. Кончик пера оставил маленькие точки чернил, и он рассеянно соединил их линиями, нарисовав некую фигуру с зазубренными очертаниями.

Осмелиться ли спросить о Джордже? Не напрямую, это не годится, но в отсылке к делам семейным: мол, не доводилось ли матери в последнее время встречать леди Эверет и можно ли ему передать привет ее сыну?

Он вздохнул и нарисовал еще одну точку на изображенном предмете. Нет. Его овдовевшая мать не в курсе сложившейся ситуации, но муж леди Эверет вращается в военных кругах. Брат, конечно, употребит свое влияние, чтобы свести все слухи к минимуму, но лорд Эверет тем не менее может почуять, откуда ветер дует, и быстро сложить в уме два и два. Обронит ненароком словечко своей жене насчет Джорджа, леди Эверет непременно поделится с его матерью… а вдовствующая графиня Мелтон отнюдь не глупа.

Для нее не секрет, что он попал в немилость: перспективных молодых офицеров на хорошем счету у начальства не отправляют к черту на кулички в шотландское захолустье руководить реконструкцией никчемного опорного пункта, не имеющего особого военного значения и используемого главным образом в качестве тюрьмы. Но его брат Хэролд сказал ей, что проблема возникла из-за неудачной любовной интрижки, намекнув на то, что продолжать расспросы об этом было бы неделикатно. Скорее всего, она подумала, что его застали с женой полковника или что он поселил шлюху у себя на квартире.

Злосчастная любовная интрижка! Майор хмуро усмехнулся, обмакнув перо. Может быть, Хэлу присуща большая деликатность, чем он считал, когда все это придумывал. Но и то сказать, с тех пор как Гектор погиб при Куллодене, все его интрижки были неудачными.

Воспоминание о Куллодене неизбежно потянуло за собой мысль о Фрэзере, которую он гнал весь день. Грей перевел взгляд с промокашки на папку, в которой находился список заключенных, и закусил губу. У него возникло искушение открыть ее и заглянуть, чтобы увидеть это имя. Но зачем? В горной Шотландии могут быть десятки людей с именем Джеймс Фрэзер, но только одного знали как Рыжего Джейми.

Он почувствовал, что краснеет. Прилив жара не был вызван близостью к огню, но молодой человек отошел к окну и вдохнул полной грудью, чтобы холодный воздух не только наполнил легкие, но и очистил от воспоминаний.

– Простите, сэр, но не хотите ли вы, чтобы вам подогрели постель?

Услышав за спиной шотландскую речь, Грей встрепенулся. Он повернулся и увидел просунувшуюся в дверь взъерошенную голову заключенного, которому было поручено заниматься его покоями.

– А! Да-да. Спасибо… – Он замялся. – Макдоннел?

– Маккей, мой лорд, – поправил его человек без видимой обиды, и голова исчезла.

Грей вздохнул. Сегодня у него уже не было возможности заняться хоть чем-то полезным. Он снова подошел к столу и начал рассеянно собирать папки. Взгляд упал на чернильное изображение на промокашке: больше всего оно походило на навершие шипастой булавы из тех, какими средневековые рыцари крушили головы своих врагов. У него возникло назойливое ощущение, будто он проглотил такую штуковину, хотя, скорее всего, то было лишь несварение желудка из-за оказавшейся сыроватой баранины.

Молодой офицер покачал головой, придвинул к себе письмо и торопливо его подписал: «Со всей любовью, Ваш послушный сын, Джон У. Грей».

Он посыпал песком подпись, запечатал послание своим перстнем и отложил его в сторону, чтобы отправить утром с почтой.

Грей поднялся, помедлил, оглядывая сумрачное пространство кабинета – большой, холодной, пустой на вид комнаты, не имевшей иной обстановки, кроме огромного письменного стола и пары стульев. Молодой офицер поежился: из окна тянуло холодной сыростью, а тепла от тлевших в очаге торфяных брикетов явно не хватало на обогрев столь просторного помещения.

Снова бросив взгляд на список заключенных, Грей наклонился, открыл нижний ящик письменного стола, достал бутылку из коричневого стекла, потушил свечу и в тусклом свете одного лишь очага направился к кровати.

Казалось бы, усталость и виски, действуя совместно, должны были сморить его мгновенно, но сон, словно летучая мышь, витал над постелью, упорно не желая принимать Грея в свои объятия. Всякий раз, как только он начинал дремать, перед мысленным взором возникало видение леса в Кэрриарике, после чего обнаруживалось, что сна снова ни в одном глазу, а в ушах отдается оглушительный стук сердца.

Тогда ему было всего шестнадцать, он участвовал в первой своей кампании, и, разумеется, его воодушевлению не было предела. Офицерский чин ему еще не присвоили, однако старший брат Хэл взял его в поход, чтобы он почувствовал настоящую солдатскую жизнь.

Когда их полк, которому предстояло прибыть в Престонпанс для соединения с войсками генерала Коупа, встал на ночлег, разбив лагерь близ мрачного шотландского леса, юному Джону тоже не спалось – не давали заснуть мысли о предстоящем сражении. Чем оно обернется? Все друзья Хэла расхваливали Коупа как великого генерала, но у солдатских костров больше говорили об отваге и свирепости шотландских горцев да об их смертоносных широких палашах. Хватит ли ему смелости встретиться лицом к лицу с безудержной атакой диких горцев?

Страхи приходилось таить в себе: о том, чтобы поделиться ими с Гектором и тем уронить себя в его глазах, не могло быть и речи. Гектор, конечно, любил его, но Гектору было уже двадцать – он был высок ростом, мускулист, имел патент лейтенанта и, главное, опыт боевых действий во Франции.

Даже теперь Джон Грей затруднился бы сказать, двигало им желание походить на Гектора, превзойти его или просто произвести на него благоприятное впечатление. В любом случае, когда он увидел в лесу горца и по розыскным плакатам узнал в нем прославленного злодея Рыжего Джейми, у него возникло твердое решение убить мятежника или взять в плен.

Мысль о том, чтобы вернуться в лагерь за подмогой, все же приходила ему в голову, но этот человек был один – по крайней мере, Джону показалось, что он один, – и явно ни о чем не подозревал. Сидит себе на бревне да хлеб уминает.

С этими мыслями он достал из-за пояса нож и начал подкрадываться, ориентируясь на ярко-рыжую макушку. Нож скользил во вспотевшей руке, но голова была полна воодушевляющих картин славы и похвалы Гектора.

И ведь добрался-таки он до шотландца, и нож занес, и даже нацелился, но…

Лорд Джон Грей рывком перевернулся в постели, взбудораженный нахлынувшими воспоминаниями.

Его рука оказалась перехваченной, нож был выбит, и противники, сцепившись, покатились по земле, борясь сначала за нож, а потом (опять же, как казалось Джону) за жизнь.

Поначалу шотландец был под ним, но потом каким-то образом извернулся и оказался сверху.

Как-то раз Грею дали потрогать здоровенного питона, привезенного другом его дяди из Индии. Так вот, соприкосновение с Фрэзером производило то же впечатление мощи, гибкости и стремительности.

Короче говоря, его, Джона Грея, бесцеремонно ткнули лицом в палую листву и скрутили руки за спиной. В лихорадочном ужасе, убежденный, что его сейчас убьют, он изо всех сил пытался вырвать попавшую в ловушку руку и довертелся до того, что кость хрустнула. Его пронзила боль, глаза застилала черно-красная пелена, и он лишился чувств.

Придя в сознание, Джон обнаружил себя прислоненным к дереву лицом к лицу с шайкой самого разбойного вида шотландцев в клетчатых пледах. В центре их стоял Рыжий Джейми Фрэзер. И та женщина.

Грей стиснул зубы. Будь проклята та женщина! Если бы не она – бог знает, что могло бы случиться. А случилось то, что она заговорила. Она была англичанка, леди, судя по речи, и он – каким же он был идиотом! – сразу решил, что она заложница злобных шотландцев, наверняка похищенная с целью изнасилования. А что, спрашивается, было ему еще думать? Повсюду только и говорили о безбожных шотландцах, которые все сплошь спят и видят, как бы обесчестить английскую женщину.

И лорд Джон Уильям Грей, шестнадцати лет от роду, с головой, полной высоких мальчишеских представлений о долге, чести, отваге и благородстве, весь в ссадинах, ушибах и шишках, боровшийся с болью в сломанной руке, решил повести с горцами торг, чтобы избавить пленницу от ужасной участи. Фрэзер, их насмешливый вожак, играл с ним, как умелый рыбак с лососем: выставил перед ним эту женщину полуобнаженной, чтобы выудить из него сведения о полке его брата, о его позиции и численности. А потом, когда он рассказал все, что знал, Фрэзер со смехом признался, что эта женщина его жена. Ох и гоготали же проклятые горцы. Их грубый, раскатистый смех до сих пор жив в его памяти.

Грей перекатился, пытаясь улечься поудобнее на непривычном матрасе.

В довершение ко всему Фрэзер не проявил даже толики порядочности и вместо того, чтобы убить пленника и подарить ему героическую смерть, привязал к дереву, где утром его должны были найти товарищи. К тому времени люди Фрэзера наведались в лагерь и – благодаря сведениям, полученным от Грея! – вывели из строя пушку, которую они везли для Коупа.

Когда вся история стала известна, его не стали наказывать в силу юности и того факта, что формально он еще не приступил к службе, но в глазах товарищей юный Джон сделался парией и объектом презрения. Никто не хотел говорить с ним, кроме брата и Гектора. Верного Гектора…

Он вздохнул, потерся щекой о подушку, и перед его мысленным взором вновь предстал образ Гектора, темноволосого, голубоглазого, с мягкими губами и неизменной улыбко. С тех пор как Гектор погиб при Куллодене, изрубленный широкими мечами горцев, прошло десять лет, а Джон до сих пор иногда просыпался на рассвете полный воспоминаний о его прикосновениях.

И вот теперь еще эта беда на его голову. Ему была противна сама мысль о службе среди шотландцев, погубивших ненаглядного друга, но никогда, рисуя будущее даже в самых мрачных красках, он и представить не мог, что когда-нибудь снова встретит Джеймса Фрэзера.

Торф в очаге мало-помалу прогорел до горячего пепла, пепел остыл, полная темнота за окном сменилась мрачно-серым сумраком дождливого шотландского рассвета, а Джон Грей так и лежал без сна, не отрывая воспаленных глаз от закопченных потолочных балок.

К утру Грей не отдохнул, но зато принял решение. Он здесь. Фрэзер здесь. И в обозримом будущем никуда им от этого не деться. Ему придется время от времени видеть этого человека вне зависимости от желания их обоих. Не далее как через час он должен будет собрать заключенных, чтобы они увидели своего нового начальника тюрьмы, да и впоследствии ему потребуется проводить всякого рода инспекции. Ну что ж, с этим ничего не поделаешь, но наедине они встречаться не будут ни в коем случае. Если он станет держать этого человека на расстоянии, то, может быть, сумеет обуздать неприятные воспоминания. И чувства.

Ибо, хотя именно это воспоминание о его былой ярости и унижении помешало ему сомкнуть глаза, в нынешней ситуации имелась и другая сторона, осознав которую он маялся без сна уже на рассвете. Не сразу, но до него дошло, что теперь Фрэзер его узник, уже не мучитель, но заключенный, как другие, и полностью зависит от его милости.

Он позвонил в колокольчик для вызова слуги и, морщась – таким холодным оказался каменный пол под босыми ногами, – на цыпочках подошел к окну, чтобы взглянуть, как там погода.

Шел дождь, что и неудивительно. Во дворе внизу заключенные, промокшие до нитки, уже строились в рабочие команды. Ежась в рубашке, Грей убрал голову и наполовину прикрыл окно – славный компромисс между смертью от духоты и смертью от лихорадки.

Честно признаться, последние часы перед рассветом ему не давали уснуть именно картины мести: Фрэзер, брошенный раздетым в ледяной карцер, питающийся отбросами, подвергнутый безжалостной порке. Много ли останется от его гордости и самоуверенности, от наглой надменности, когда его жалкое существование будет всецело зависеть от милости бывшего пленника?

Да уж, этими воображаемыми картинами Грей вдоволь натешился. Но стоило ему внутренне отстраниться, чтобы взглянуть на это объективно, его передернуло от отвращения к себе.

Кем бы ни был Фрэзер когда-то по отношению к Грею, теперь он поверженный противник, военнопленный и находится на попечении короны. Корона, определив ему меру наказания, вверила его Грею, который не только не вправе отягощать кару сверх назначенной, но и несет ответственность за обеспечение узнику подобающих условий существования.

Слуга принес ему горячую воду для бритья. Он побрызгал на щеки, чувствуя, как тепло успокаивает, помогая покончить с мучительными ночными видениями. Это были всего лишь фантазии, игра воображения. И, поняв это, он испытал облегчение.

Встретив Фрэзера в бою, он с превеликим наслаждением лишил бы его жизни, но ему никуда не деться от того факта, что, пока Фрэзер его пленник, честь не позволит ему причинить этому человеку какой-либо вред. К тому времени, когда Грей побрился и слуга одел его, он уже вполне пришел в себя и даже обрел способность взглянуть на сложившуюся ситуацию с оттенком некоего мрачного юмора.

Его дурацкое поведение при Кэрриарике спасло жизнь Фрэзера при Куллодене. Теперь долг уплачен и Фрэзер в его власти, но само положение Фрэзера как узника обеспечивало ему полную безопасность. Ибо, будучи очень разными, при всей их глупости или уме, наивности или опытности, все Греи были людьми чести.

Чувствуя себя немного лучше, он встретился взглядом со своим отражением в зеркале, надел парик и, перед тем как первый раз обратиться к заключенным, отправился позавтракать.

– Сэр, подать вам ужин в гостиную или сюда?

Голова Маккея, как всегда непричесанная, просунулась в дверь кабинета.

Грей, поглощенный разложенными на письменном столе бумагами, не сразу понял вопрос, неопределенно хмыкнул, потом поднял голову, сообразив, чего от него хотят, буркнул: «Сюда, пожалуйста», неопределенно махнул рукой и снова углубился в документы, не подняв головы, даже когда поднос оказался на столе.

Говоря насчет бумажной работы, Кворри не шутил: одно только пропитание узников и гарнизона требовало оформления бесчисленных приказов, запросов, предписаний, обязательств, счетов и прочих документов, составлявшихся непременно в двух экземплярах – второй для Лондона. Но кормежкой дело не ограничивалось. Повседневная жизнь тюрьмы, и узников, и стражников, и вольнонаемного персонала, как оказалось, не текла сама по себе, а требовала от начальника постоянного принятия решений по такому множеству вопросов, что первый день он только и делал, что читал, писал да подписывал всякого рода хозяйственные бумаги, постепенно приходя к мысли, что, если ему не удастся быстро найти толкового писаря, он загнется от тоски.

«Двести фунтов пшеничной муки для нужд заключенных, – написал он. – Шесть больших бочек эля для нужд казарм».

Его обычно изящный почерк быстро упростился до примитивной скорописи, витиеватая подпись сменилась лаконичным «Дж. Грей». Со вздохом отложив перо, майор закрыл глаза и помассировал переносицу, чтобы снять боль во лбу. Солнце не соблаговолило показать свой лик ни разу со времени его прибытия, и от работы весь день в дымной комнате, при свете свечи, глаза жгло, словно они стали горящими угольками. Его книги прибыли днем раньше, но он не успел распаковать их: слишком устал к ночи. Сил хватило только на то, чтобы промыть больные глаза в холодной воде и отправиться на боковую.

Какой-то подозрительный шорох заставил его встрепенуться и открыть глаза. Здоровенная бурая крыса сидела на уголке стола, держа в передних лапах кусочек сливового пирога. Она не двигалась, просто задумчиво смотрела на него, шевеля усами.

– Что я вижу, черт побери! – воскликнул Грей в изумлении. – Эй ты, воровка! Это мой ужин!

Крыса задумчиво жевала сливовый пирог, поглядывая на майора яркими глазами-бусинками.

– Убирайся отсюда!

В ярости Грей схватил первый попавшийся под руку предмет и запустил им в крысу. Чернильница, ударившись о каменный пол, разбилась, забрызгав все вокруг. Испуганная крыса спрыгнула со стола, метнулась к двери и стремительно проскочила между ног пораженного Маккея, который прибежал посмотреть, что за шум.

– В тюрьме есть кошка? – спросил Грей, вывалив содержимое подноса со своим ужином в пустое ведро рядом со столом.

– Ну, сэр, коты есть в кладовых, – ответил Маккей, ползая на корточках и вытирая маленькие черные следы, оставленные поспешно ретировавшейся через чернильную лужицу крысой.

– Тогда принеси сюда кота, пожалуйста, Маккей, – велел Грей. – И мигом!

Его передернуло от воспоминания о неприлично голом хвосте, нагло лежащем на его тарелке. Конечно, в поле ему доводилось видеть крыс, и не раз, но чтобы в собственном кабинете у него на глазах уминали его собственный ужин – это уж чересчур.

Грей размашистым шагом подошел к окну и стоял там, вдыхая свежий воздух в надежде прочистить голову, в то время как Маккей продолжал тереть пол. Смеркалось, двор снаружи заполнялся пурпурными тенями, и камни находившегося напротив тюремного крыла казались еще более мрачными, чем обычно.

Из кухонного флигеля проследовала под дождем процессия маленьких тележек, нагруженных едой для заключенных: огромными кастрюлями с дымящейся овсянкой и прикрытыми рогожей корзинами с хлебом. По крайней мере, у бедолаг будет горячая еда после дня работы под дождем в каменном карьере.

Когда он отвернулся от окна, ему пришла в голову мысль.

– А много ли крыс в камерах? – спросил он Маккея.

– Полно, сэр, великое множество, – ответил заключенный, последним взмахом протерев порог. – Я скажу повару, чтобы он приготовил новый поднос, да, сэр?

– Пожалуйста, – сказал Грей. – А потом, мистер Маккей, будьте любезны, проследите, чтобы в каждой камере был кот.

Маккей заколебался, и Грей, собиравший разбросанные бумаги, заметил это.

– Что-то не так, Маккей?

– Нет, сэр, – медленно ответил Маккей. – Воля, конечно, ваша, но мне кажется, ребятам не понравится, если коты выведут всех их крыс.

Грей уставился на него, почувствовав легкую тошноту.

– Неужели заключенные едят крыс? – спросил он, отчетливо видя перед собой острые крысиные зубы, вгрызавшиеся в сливовый пирог.

– Ну, это ежели кому повезет, сэр: крысу не больно-то поймаешь, – ответил Маккей. – Может быть, коты в этом и помогут, в конце-то концов. Будут ли еще распоряжения, или на сегодня все, сэр?

Глава 9

Скиталец

Решимости Грея в отношении Джеймса Фрэзера хватило на две недели. Потом из деревни Ардсмур прибыл посланец с новостями, которые изменили все.

– Он еще жив? – резко спросил майор прибывшего с известием жителя поселка, служившего при тюрьме по найму.

– Я сам его видел, сэр, когда его принесли. Сейчас он в «Липе», за ним ухаживают, только, сдается мне, вид у него такой, что ухода недостаточно, сэр, если вы поняли, о чем я.

Поселянин многозначительно поднял бровь.

– Я понял, – ответил Грей. – Спасибо, мистер…

– Эллисон, сэр. Руфус Эллисон. К вашим услугам, сэр.

Гонец принял предложенный ему шиллинг, поклонился, держа шляпу под мышкой, и ушел.

Грей сел за стол, уставившись на свинцовое небо, где с самого его прибытия почти ни разу не появлялось солнышко, и раздраженно постучал по столу кончиком пера, забыв, что перо из-за подобного обращения тупится и его приходится чинить заново.

Впрочем, ему было не до пера: упоминание о золоте заставило бы навострить уши любого.

Сегодня утром жители поселка наткнулись на человека, блуждавшего в тумане по окрестным торфяникам. Одежда его промокла, он был не в себе от лихорадки и бредил.

С тех пор как его обнаружили, он бормотал не переставая, но спасители не могли разобрать его бред. По-видимому, он был шотландцем и при этом говорил на бессвязной смеси французского и гэльского, иногда вставляя английские слова. И одним из этих слов было «золото».

Сочетание шотландца, золота и французского языка в этой части страны могло навести любого, кто сражался в последние дни якобитского мятежа, только на одну мысль – мысль о французском золоте. Несчетном богатстве, тайно посланном (по слухам) Людовиком Французским на помощь своему кузену Карлу Стюарту. Но посланном слишком поздно.

Некоторые уверяли, что французское золото было спрятано армией горцев во время последнего стремительного отступления на север перед окончательным разгромом при Куллодене. Другие считали, что золото так и не попало к Карлу Стюарту, а было оставлено для надежности в пещере неподалеку от того места, где его выгрузили с кораблей, на северо-западном побережье.

Одни говорили, что секрет местонахождения золота утерян навеки, поскольку его хранители погибли при Куллодене, другие же твердили, будто место хорошо известно представителям некоего горского семейства, но они верны данному слову и никому не откроют тайну. Какова бы ни была правда, золота так и не нашли. Пока.

Французский и гэльский. По-французски Грей, успевший повоевать за границей, изъяснялся вполне сносно, но варварского языка горцев не знал ни он, ни кто-либо из его офицеров. Разве что сержант Гриссом перенял в детстве несколько слов у няньки-шотландки.

Никому в деревне Грей довериться не мог: вдруг в этой истории и впрямь что-то есть. Французское золото! Конечно, само сокровище, спору нет, должно принадлежать короне, но для него, Грея, оно сулило солидную личную выгоду. Ясно ведь, что для него нахождение этого почти мифического клада станет пропуском из ссылки в Ардсмуре назад в Лондон, в лоно цивилизации. Никакая опала, никакая немилость не устоят перед магическим блеском французского золота.

Грей закусил кончик затупившегося пера, ощутив, как он сломался у него между зубами.

Черт! Нет, нельзя обращаться ни к жителю деревни, ни к одному из его офицеров. Значит, придется обратиться к заключенному. Да, только заключенного можно привлечь к делу, не рискуя, ибо только узник не сможет воспользоваться этими сведениями в собственных целях.

Черт, и опять незадача! Все заключенные говорят по-гэльски, многие знают и английский, но только один говорит еще и по-французски.

«Он образованный человек», – эхом прозвучал в его памяти голос Кворри.

– Черт, черт, черт! – пробормотал Грей.

И ничего нельзя поделать. Эллисон сказал, что бродяга очень плох. Нет времени искать альтернативу. Майор выплюнул кусочек пера и крикнул:

– Бран!

Всполошенный капрал просунул голову в дверь.

– Да, сэр?

– Приведи мне узника по имени Джеймс Фрэзер. Немедленно.

Комендант стоял за своим письменным столом, опершись на него, будто массивное изделие из дуба и впрямь являлось бастионом, на который оно в известном смысле походило. Руки, лежащие на гладком дереве, были потными, а белый тугой воротник мундира врезался в шею.

Когда дверь отворилась и в комнату, звеня кандалами, вошел шотландец, сердце майора забилось быстрее. Были зажжены все свечи, и в кабинете было светло как днем.

Он уже видел Фрэзера несколько раз, когда тот стоял во внутреннем дворе с остальными заключенными, благо рыжая голова и рост выделяли его среди прочих, но никогда не приближался настолько, чтобы разглядеть его лицо.

Фрэзер выглядел иначе. Для Грея это стало одновременно и облегчением, и потрясением, потому что в памяти сохранилось чисто выбритое лицо и взгляд, в котором читалась или суровая угроза, или затаенная насмешка. Сейчас перед ним стоял спокойный, но настороженный человек, лицо его обрамляла короткая бородка, и хотя глубокие голубые глаза были теми же самыми, в них не отразилось никакого признака узнавания. Узник спокойно стоял перед столом и ждал.

Грей прокашлялся. Сердцебиение не унялось, но, по крайней мере, он мог говорить спокойно.

– Мистер Фрэзер, – промолвил он, – благодарю вас за то, что пришли.

Шотландец ответил вежливым кивком. Он не стал указывать на то, что в этом вопросе выбора у него не было, но об этом красноречиво говорили его глаза.

– Несомненно, вы задаетесь вопросом, зачем я послал за вами, – продолжил Грей. Собственные слова казались ему невыносимо напыщенными, но тут уж ничего нельзя было поделать. – Возникла ситуация, в которой мне требуется ваша помощь.

– А в чем она заключается, майор?

Голос был все тем же – глубоким, сильным, гортанным, как свойственно горцам.

Грей глубоко вздохнул, внутренне собираясь с силами. Он предпочел бы что угодно, лишь бы не обращаться за помощью к этому человеку, но никакого выбора у него не было. В пределах досягаемости находился лишь один человек, способный оказать ему помощь, – и это был Фрэзер.

– На торфянике, близ побережья, был найден странный бродяга, – осторожно начал майор. – По-видимому, он серьезно болен, и речь его бессвязна и невразумительна. Однако… некоторые произносимые им слова явно имеют отношение к делу, представляющему… значительный интерес для короны. Мне нужно поговорить с этим человеком, выяснить, кто он такой, и разузнать как можно больше о предмете его речей.

Он помолчал, но Фрэзер никак не отреагировал на эту паузу: просто стоял и ждал.

– К сожалению, – продолжил Грей, снова вздохнув, – этот человек говорит на смеси гэльского и французского, и лишь изредка в его речи проскакивают английские слова.

Одна из кустистых бровей шотландца шевельнулась. Выражение его лица ничуть не изменилось, но было очевидно, что теперь он улавливает смысл происходящего.

– Понятно, майор. – Тихий голос узника был полон иронии. – И вы хотели бы, чтобы я переводил вам то, что будет говорить этот человек.

Не доверяя собственной способности владеть голосом, Грей ограничился утвердительным кивком.

– Боюсь, что я должен отказаться, майор, – произнес Фрэзер исполненным почтения тоном, но искорка в его глазах указывала на что угодно, кроме почтительности.

Рука Грея непроизвольно вцепилась в бронзовую ручку ножа для вскрытия конвертов из его письменного прибора.

– Вы отказываетесь? – уточнил офицер, стискивая нож, чтобы голос звучал ровно. – Могу я поинтересоваться почему, мистер Фрэзер?

– Я заключенный, майор, – учтиво ответил шотландец, – а не переводчик.

– Ваша помощь была бы принята с благодарностью, – сказал Грей, стараясь, чтобы это прозвучало со значением, но не как предложение взятки. – Отказ же подчиниться законным требованиям представителя власти…

– Господин майор, – прервал Фрэзер голосом куда более твердым, чем его собственный, – ни ваше требование, ни тем более ваши угрозы никоим образом не являются законными.

– Я вам не угрожал!

Бронзовая штуковина больно врезалась в ладонь Грея, и ему пришлось ослабить хватку.

– Разве? Ну что ж, если нет, мне приятно это слышать. – Фрэзер повернулся к двери. – В таком случае, майор, я пожелаю вам доброй ночи.

Грей многое бы отдал за то, чтобы дать ему уйти. Увы, долг требовал от него иного.

– Мистер Фрэзер!

Шотландец остановился в нескольких футах от двери, но не обернулся.

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»