Алая аура протопарторга. Абсолютно правдивые истории о кудесниках, магах и нечисти самой разнообразной Лукин Евгений

– Не знаю! – глухо отозвался Президент. На его высоком выпуклом лбу проступала испарина. – Но икона почуяла, что Африкан собирается перейти границу. Ещё днём почуяла, учти! На Василия она бы так не реагировала…

– А чем нам конкретно может сейчас навредить Африкан? – прямо спросил генерал.

Президент через силу усмехнулся.

– Если Африкан здесь, – тихо и внятно выговорил он, глядя Лютому в глаза, – это конец всему… В том числе и нашему вступлению в НАТО… Короче, иди работай.

Генерал Лютый молча встал и направился к двери, потирая с болезненной гримаской старый шрам на запястье – явно след от собачьих челюстей. Внезапно трубка одного из телефонов на столе Президента подпрыгнула и, перекувырнувшись, вновь возлегла на корпус аппарата, причём неправильно. Уже взявшийся за сияющую медную ручку генерал обернулся на звук.

– Ничего-ничего… – сдавленно успокоил его Глеб Портнягин. – Это я так, случайно…

Дождавшись, когда дверь за генералом закроется, он грозно сдвинул брови и заглянул под стол.

– Ох, дуну сейчас на тебя… – пригрозил он в сердцах. – Вот попробуй только ещё раз так сделай!

Этого крупного рукастого барабашку Президент совершенно случайно обнаружил в подвале здания МВД Республики, где тот опасно развлекался, бренча браслетами, пугая сотрудников и прикидываясь их давними жертвами. Создание привлекло Глеба редкой даже среди барабашек красотой, и он забрал его к себе в кабинет. Как и всякая одичавшая энергетика, тварь приручалась с трудом и всё время норовила нашкодить.

Глава 4

НИКОЛАЙ ВЫВЕРЗНЕВ, тридцать лет, подполковник

– М-милая… – с бесконечным терпением промычал Николай Выверзнев в телефонную трубку. – Это не главное… Главное, что я тебя люблю… И может быть, женюсь… Но не сейчас… Со временем… Сейчас я занят…

Наушник взволнованно защебетал, но Николай уже дал отбой. За окном кабинета чёрной глухой стеной стоял первый час ночи по баклужинскому времени. Подполковник Выверзнев отсоединил рассекреченный телефон и, повернувшись к компьютеру, вновь озадаченно сдвинул брови. Содержимое файла, мягко говоря, обескураживало.

Оказывается, Президент суверенной Республики Баклужино Глеб Портнягин и Никодим Людской, принявший при пострижении партийную кличку Африкан, в детстве были друзьями. Размолвка у них произошла после неудачного взлома продовольственного склада. Кстати, ни тот ни другой подельник этого события впоследствии не отрицали и честно писали в анкетах: «Был репрессирован за экономический подрыв тоталитарного режима».

Причиной неудачи Глеб Портнягин полагал шумное поведение проникшего на склад Никодима Людского. Никодим же в свою очередь обвинял Глеба в невнимательности на стрёме. Словом, некоторый срок спустя оба вышли на свободу с чистой совестью и лютой ненавистью друг к другу. Трудно сказать, в какой мере это определило их политическую ориентацию, но только Никодима сразу же после освобождения резко повело в левый экстремизм (считавшийся тогда правым), а Глеба, соответственно, в правый (считавшийся левым).

Неистово борясь друг с другом, оба довольно быстро обрели известность, а тут как раз Содружество Независимых Государств области приказало долго жить. В районе, да и повсюду, грянули погромы, незаметно переросшие затем в предвыборную кампанию, и два бывших подельника внезапно обнаружили, что уже тягаются – ни много ни мало – за президентское кресло. На выборах в Баклужино, как известно, верх взяли демократически настроенные колдуны, и протопарторг Африкан, спешно перешедший на нелегальное положение, был вскоре объявлен ими лыцким шпионом, каковым, возможно, и являлся.

Погорел он на попытке похищения образа Богоматери Лыцкой из Баклужинского краеведческого музея. Все старания колдунов зачаровать в помещении замки и оконные решётки к успеху не привели. Однако протопарторга опять выдал шум, что наводит на мысль о невиновности Глеба Портнягина в той давней совместной неудаче. Видимо, взломщик из Африкана изначально был никудышный.

О случившемся доложили Президенту, и тот приказал завтра же утром доставить задержанного в свой кабинет. Однако встретиться бывшим друзьям было не суждено, поскольку на рассвете протопарторг поистине чудесным образом бежал прямо из камеры предварительного заключения. На охранников напал необоримый сон, решётки и двери отверзлись, и некий светлый муж, личность которого так и не удалось установить, вывел Африкана за руку из темницы, после чего оба исчезли на глазах у потрясённых свидетелей…

Подполковник Николай Выверзнев вздохнул и потянулся к внутреннему телефону.

– Слушаю… – недружелюбно отозвалась трубка голосом шефа.

– Толь Толич! А ты уверен, что мы его не завербовали?

– А в чём дело?

– Да знаешь ли, побег у него какой-то подозрительный…

В наушнике сердито посопели.

– Никто его не завербовывал, – буркнул наконец генерал Лютый. – Сам бежал…

– Точно?

– Точно…

– Ладно, извини…

Подполковник Выверзнев положил трубку и, недоверчиво покачав головой, снова обратился к монитору. Следующий файл был посвящён деятельности Африкана за кордоном, и никаких неожиданностей не преподнёс.

Когда и где незадачливый взломщик пересёк государственную границу – неизвестно, но Лыцкая Партиархия встретила его с распростёртыми объятиями. Будучи с ходу введён в Митрополитбюро, немедленно призвал к уничтожению светофоров, экстрасенсов и лично Глеба Портнягина. Основал и возглавил движение правых радикалов, организовал группу СМЕРК («Смерть колдунам!»), принял персональное участие в танковом сражении близ хутора Упырники. Далее шли подробности знаменитого подвига протопарторга, которые подполковник со спокойной совестью пробросил, поскольку сам являлся одним из соавторов этого легендарного сражения.

Совсем недавно стараниями Глеба Портнягина протопарторг был объявлен международным политическим террористом, после чего любовь лыцкого народа к чудотворцу воспылала сильнее прежнего, а Партиарх Всего Лыцка Порфирий назначил Африкана своим преемником…

Николай снова снял трубку:

– Толь Толич, а ты уверен, что это вообще Африкан?

– Я – нет… – ворчливо ответил Лютый. – А Кондратьич – уверен…

– Какой смысл Африкану возвращаться в Баклужино? Да ещё вот так, в открытую! Он что, самоубийца?

– А хрен его знает! – с досадой откликнулся генерал. – Работай давай…

Третий файл содержал характеристики и подробное описание всех чудес, совершённых протопарторгом, – с выкладками и чертежами. Хотя в данный момент Николая интересовало всего одно чудо, а именно – сегодняшнее… нет, уже вчерашнее пересечение пограничной реки Чумахлинки…

Тут ожил и замурлыкал второй городской телефон. Выверзнев не глядя снял трубку, однако стоило ей только оторваться от корпуса, как из наушника посыпался знакомый взволнованный щебет. Лицо красавца-подполковника выразило смятение, затем – беспощадность и наконец – стоическую покорность судьбе.

– М-милая… – с бесконечным терпением в голосе молвил он. – Как ты меня нашла?

Дело в том, что по этому номеру с Николаем поддерживали связь исключительно осведомители.

– Великолепен!.. – пронзительно зачирикало в наушнике. – Ты был просто великолепен!..

– Я не о том… – с трудом сдерживаясь, процедил он. – Кто тебе дал этот номер?

– Пёсик!.. Мой пёсик!.. Ты дал мне не только номер!.. Ты дал мне…

Николай негромко чертыхнулся и, отложив щебечущую трубку на стол, вырубил компьютер. Запер кабинет и, пройдя гулким пустым коридором, рванул узкую, окованную железом дверь.

– Мышей не ловите! – сурово сказал он встрепенувшемуся и крепко заспанному сотруднику. – Там болтунец на проводе повис! Второй раз уже врезается… Специалисты хреновы!

Сотрудник испуганно заморгал, раскрыл чемоданчик и начал торопливо раскладывать рамки, прутики, прочие колдовские причиндалы. Николай прикрыл дверь и недовольно оглядел пустой коридор. Кабинет генерала Лютого был в двух шагах.

* * *

– Присутствовать – разрешишь?

Генерал Лютый был в кабинете не один – с Матвеичем. Подготовка к встрече специальной комиссии ООН шла полным ходом. Столица заранее сияла чистотой, а в пограничную с Лыцком Чумахлу направили два гусеничных крана с гирями – для сноса частного сектора на восточной окраине.

– Проходи, садись, – буркнул генерал и снова повернулся к ответственному за акцию. – Значит, ты понял, Матвеич? Главное – осколков, осколков побольше накидать…

Подполковник Выверзнев огляделся и присел на один из расставленных вдоль стены стульев, сильно надеясь на скорое окончание беседы.

– Да осколки уже на месте… – чуть ли не позёвывая, отвечал генералу видавший виды Матвеич. – С полигона ещё вчера полторы тонны завезли…

– Ржавые? – с подозрением спросил Лютый.

– Ну зачем же ржавые? – слегка обиделся тот. – Когда это Матвеич ржавь поставлял? Первый сорт осколочки – чистенькие, аж скрипят…

– Ладно, верю. Теперь – в-шестнадцатых… Работа с населением… Протестов не было?

Матвеич пожал мятыми плечами и возвёл скучающие глаза к высокому потолку – то ли припоминая, то ли дивясь наивности начальства.

– Да какие там протесты, Толь Толич? – молвил он с ленивой укоризной. – Как услышали, что американцы заново всё отстроят, сами чуть ломать не принялись. Еле удержали…

– Вот это правильно, – подумав, одобрил генерал. – Это ты, Матвеич, молодец, что удержал. И чтобы впредь никакой самодеятельности… Да скажи: пусть не жадничают! Нам же ещё наверняка гуманитарную помощь подкинут… А то, не дай бог, мебель, утварь начнут вывозить… И – в-семнадцатых. Когда мы ооновцев этих туда доставим, надо, понимаешь, организовать сломанную песочницу и чтобы в ней маленькая девочка с чем-нибудь этаким играла… Ну, не с боеголовкой, конечно… С обломком стабилизатора, что ли…

– Организуем… – со вздохом согласился покладистый Матвеич. – Дело нехитрое…

Без особого интереса разглядывая большой портрет Ефрема Нехорошева, что висел над столом генерала, Николай рассеянно подумал, что разговор пора бы уже и закруглять. Матвеич – мужик надёжный. Вон сколько властей пережил – и ни одного серьёзного нарекания. Только вот без лёгкой выволочки его всё-таки отпускать не следует…

– Золотой ты работник, Матвеич, – как бы подслушав мысли подполковника, подвёл итог генерал Лютый. – А пьёшь много.

– Норму знаю… – равнодушно отозвался тот, нисколько не удивившись внезапному повороту беседы.

Подобные упрёки он опять-таки слышал при всех властях.

– Норму он знает! – усмехнулся шеф контрразведки. – А у кого чёртик зелёный из правого кармана выглядывает?

Матвеич недоверчиво взглянул на генерала, потом, видать, вспомнил, что у Лютого есть допуск в пограничный астрал, и с тревогой проверил правый карман пиджака.

– Не, нету… – с облегчением сообщил он.

– Есть, есть… – сказал генерал. – Просто ты его пока не видишь, а я уже вижу… Ладно, иди… И уменьшай рацион, Матвеич, уменьшай… Сгоришь ведь на работе! И креститься прекращай… публично… Ты ж не в Лыцке, ты в Баклужино!

Не выразив ни малейшего волнения на помятом и ношеном – под стать пиджаку – личике, Матвеич поднялся и неспешно двинулся к выходу. Уменьшать рацион пошёл…

– Запугал мужика… – не без иронии заметил Выверзнев, когда дверь за Матвеичем закрылась.

– Его запугаешь… – ворчливо откликнулся Лютый. – Что у тебя?

Николай пересел на тёплый стул, только что освобождённый Матвеичем, и проникновенно взглянул на шефа:

– Толь Толич! Ну ты установку хотя бы уточнить можешь?

– Не могу.

– Нет, ну вот что я должен конкретно сделать? Уничтожить Африкана? Арестовать Африкана?

– Прежде всего найти Африкана.

– Хорошо. Нашёл. Дальше!

– Ты найди сначала…

– Да, Толь Толич! Мне же сейчас ребят в засаду сажать! Их же проинструктировать надо… Ну вот появляется Африкан в краеведческом, лезет прямиком к чудотворной. Вязать его?

– Вязать.

– Ладно. Стали вязать. Не вяжется… Открывать огонь на поражение?

– Стоп! Почему не вяжется?

– Н-ну… чудотворец ведь… Опять же икона рядом…

– Но ведь в прошлый-то раз повязали.

– Сравнил! В прошлый раз! Да кем он тогда был? Главарём подполья… Ни авторитета, ни поддержки! А теперь? Чуть ли не первый чудотворец региона! Ну ты сам прикинь…

Генерал Лютый с крайне утомлённым видом отёр сначала одну бровь, потом другую.

– Достал ты меня, Коля… – искренне признался он. – Чего ты хочешь-то?

Подполковник Выверзнев поскучнел, закручинился:

– Может, подойти ещё раз к Кондратьичу, уточнить…

– А кто подходить будет? – с живым любопытством спросил генерал Лютый.

– Ну не я же!..

– Значит, я, да? – Ласково глядя на Николая Выверзнева, генерал покивал мудрой седеющей головой. – Не, Коль, не прокатит, даже не надейся… Не в духе сейчас Кондратьич, а на часах уже, глянь, начало второго. Ещё, не дай бог, опетушит спросонья – одним заклинанием… Другие вопросы есть?

Страдальчески сморщась, Выверзнев почесал переносицу.

– Знаешь, если честно… В гробу я видал этого Африкана! А вот Кондратьич… Они ж ведь в детстве друганы были…

– Мало ли что были! Теперь-то – враги…

– Враги… Вражда – это, знаешь, продолжение дружбы иными средствами. Шмальнёшь ненароком – потом всю жизнь не отмоешься… Толь Толич! Нутром чую: что-то здесь не то… Ну на кой ему ляд было устраивать весь этот цирк на воде? Рядом с мостом! На свету… А домовой? Вот ты можешь себе представить второе лицо Лыцкой Партиархии с домовым на руках?..

Генерал Лютый посмотрел на расстроенного вконец Николая, вздохнул, поднялся и, обогнув стол, ободряюще потрепал по плечу.

– Коль, – жалобно сказал он, – ну ты сам подумай: кого мне ещё бросить на Африкана?.. Только тебя. Дело-то, видишь, сложное, ответственное… – Как-то незаметно он поднял подполковника со стула, приобнял дружески и, продолжая заговаривать зубы, повёл к дверям. – Вот, послушай: ловили мы однажды маньяка-террориста… Представляешь, взрывал скрипичные квартеты! Причём заряды, гад, закладывал – крыши с театров сносило… И с кем мы тогда только не консультировались! С психиатрами, с музыкантами… А потом оказалось: нормальный антисемит… Так что, может, и здесь всё просто…

С этими словами он выставил Николая в коридор и прикрыл за ним дверь. Тот выматерился вполголоса, но, делать нечего, пошёл к себе. Рассказанная шефом байка нисколько его не успокоила. Кто-кто, а уж Николай Выверзнев доподлинно знал, что до распада Сусловской области Толь Толич был участковым и, стало быть, вести дела о террористических актах никак не мог.

На полдороге подполковнику встретился крепко заспанный сотрудник, с недоумением взиравший на рамку в собственных руках. Рамка лениво проворачивалась то по часовой стрелке, то против оной. Процесс этот почему-то сильно напоминал позёвывание.

– Ну что? – недружелюбно спросил Николай.

Сотрудник виновато пожал плечами:

– Да вот не нащупал пока… Может, молчит, затаился…

Выверзнев жёлчно усмехнулся и двинулся дальше. Отпер кабинет, вошёл. Лежащая на столе трубка продолжала щебетать. Возникло острое желание вернуться в коридор, притащить сюда за шиворот этого недоумка с его ублюдочной рамкой и натыкать заспанной мордой прямо в чирикающий наушник.

Николай сел за стол, положил трубку и включил компьютер. Но пока тот грузился, телефон замурлыкал снова.

– Слушаю… – буркнул Николай.

– Пёсик, нас опять разъединили…

Бли-ин!.. Подполковник Выверзнев ошалело взглянул на отнятую от уха трубку. Стало быть, не болтунец… Когда же он, в самом деле, дал ей этот номер? Пьяный был, что ли?..

* * *

Посадив ребят в засаду, Николай умышленно покинул здание музея не через служебный, а через парадный ход. Прикуривая, постоял на крыльце, огляделся. Под белыми лампами фонарей мерцали вымытые со стиральным порошком влажные ещё асфальты, молочно сияла зебра перехода. Вдалеке помигивали светофоры, и Николаю вспомнилось вдруг, что в Лыцке уличным движением управляют регулировщики, ибо светофор и Люцифер – один чёрт по смыслу…

На территории Баклужино успешно действовало не менее семи иностранных разведок (прочие – не в счёт). Поэтому не следовало даже надеяться, что такая серьёзная акция, как засада в краеведческом музее, не привлечёт всеобщего внимания… Можно, конечно, было бы провести её и на высшем уровне секретности, ненавязчиво внедрить ребят в музейный персонал, но вот тогда бы все и впрямь насторожились – от Лыцка до Каракалпакии. Честно говоря, будь на то воля Николая, своими бы руками смастерил и повесил на парадную дверь табличку: «Внимание! В музее – засада». Специально для Африкана…

– Добрый вечер, Николай Саныч… Прогуливаетесь?..

Приподнятая светлая шляпа над сребристо опушённой лысиной и старательная, как у черепа, улыбка…

– Добрый, добрый… – улыбнулся в ответ Николай. – Вот вышел, знаете, воздухом подышать…

Ни хрена себе вечер – утро скоро! Кстати, раскланявшийся с Выверзневым старикан числился у него в списке как заведомо работающий на красноярскую разведку и, предположительно, подрабатывающий в оренбургской. Впрочем, население в суверенной Республике Баклужино было маленькое, поэтому каждый на кого-нибудь да работал. Не на тех, так на других.

Николай шёл по гулким ночным тротуарам, пытаясь не думать о порученном ему деле. Рано. Вот накопим фактов – тогда и подумаем. Гораздо полезнее было поразмыслить над тем, как это он ухитрился рассекретить свой служебный номер. Пёсик…

Нет, абсолютно точно: сам он ей номера не сообщал. Стало быть, кто-то из осведомителей… Николай мысленно проглядел список лучших своих стукачей. В той или иной степени все они были знакомы с Никой Невыразиновой. То есть номер она могла вытрясти из кого угодно. М-да, ситуация…

Стараниями Глеба Портнягина районный центр помаленьку обретал столичный лоск. Беззвучно полыхали рекламы. Бродвей. Посреди площади на низком гранитном цоколе сияла Царь-ступа. Отбитый кусок был аккуратно прислонён к чугунному тулову… Потом загремело, заклацало, и мимо Выверзнева, вырвавшись из бетонной норы, прокатил недавно пущенный скоростной трамвай – надо полагать, последний на сегодня… Точнее – на вчера… Миновав трёхэтажное розовое здание консерватории (бывшая музыкальная школа), подполковник закурил ещё одну сигарету и свернул с проспекта в переулок. Сразу же повеяло старым Баклужино. Фонари не горели. Тихо ботала по древесной фене потрёпанная чёрная листва, да невидимая мелкая собачонка тявкала тоненько и отрывисто – как в бутылку.

* * *

Звонок не работал, пришлось стучать. Дверь Николаю открыл щуплый, похожий на подростка мужичок. На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок, а со зла и все сорок пять лет. На самом же деле безработному Максиму Крохотову, как значилось в одном из поминальничков подполковника Выверзнева, стукнуло недавно пятьдесят два года.

Сна – ни в одном глазу, что, впрочем, естественно, ибо о предстоящем визите Крохотов был предупреждён заранее.

– Здравствуй-здравствуй… – рассеянно отозвался на его приветствие Николай и, войдя, окинул утомлённым оком скудную обстановку. – Как жизнь молодая?

Поговорили о жизни, об отсутствии в ней счастья, о ценах. Выверзнев ненавязчиво предложил некую толику денег. Хозяин столь же ненавязчиво её принял.

– Пройтись не желаешь? – спросил Николай.

– С вами? – опасливо уточнил тот.

– Нет, без меня… Ночь, кстати, великолепная. Воздух, звёзды…

– А гулять долго?

– Часика полтора…

Выпроводив хозяина, подполковник запер за ним дверь и, пройдя на кухню, наглухо задёрнул ветхую занавеску. Затем с видом решившего застрелиться запустил правую руку под мышку, но извлёк отнюдь не ствол, а всего-навсего пластиковый пакет со сливками. Вскрыл, вылил половину содержимого в мисочку, установил её в центре хромого кухонного стола, снял гипсовую решётку, прикрывавшую жерло вентиляционного хода, и произвёл тихий условный свист. После чего присел к столу – и стал ждать.

Вскоре в чёрной квадратной дыре возникло мохнатое личико и опасливо повело выпуклыми глазёнками.

– Порядок, порядок… – успокоил его Николай. – Можешь не проверять… А я вон тебе эстонских сливок принёс. Ты ведь любишь эстонские?

Согнутым пальцем он подтолкнул миску поближе, и выпуклые глазёнки вспыхнули. Домовой проворно сбежал на коготках по стенке, мигом очутился на столе и, блаженно заурчав, окунул мордашку в импортный продукт.

– А Череп с Есаулом разбираться будет… – сообщил он, чмокая и облизываясь. – Есаул его в прошлой жизни на пятнадцать сребреников кинул… Это им астролог рассказал, только его уже замочили…

– Да ты поешь сначала… Поболтать успеем…

Закинув ногу на ногу, Николай курил и поглядывал на гостя с дружелюбной усталой улыбкой. Верный заветам незабвенного шефа охранки Сергея Васильевича Зубатова, он полагал дурной привычкой сразу же брать осведомителя в оборот и вытрясать из него нужные сведения… Стукача надо любить. Ты сначала с ним потолкуй, поговори по душам, узнай, не нуждается ли в чём, помоги при возможности… А сведения он и сам тебе все выложит.

Лахудриком Николай дорожил. Этот домовой, доставшийся контрразведке Баклужино в наследство от советского режима, когда-то работал на КГБ, а в 1950 году, сразу после раскола нечистой силы, был даже внедрён в ряды катакомбных. Очень любил сливки.

Размашисто вылизав миску, он утёрся, сел на корточки и, сияя глазёнками, принялся взахлёб делиться новостями:

– А Череп говорит: включаю счётчик с Ирода Антипы… А там с Ирода такое накапало! Да ещё и по курсу… Все на ушах, из Тирасполя бригада едет…

– Да ладно тебе… – благодушно прервал его Выверзнев. – Сам-то как живёшь? Давно ведь не виделись…

Честно сказать, разборки баклужинской мафии, пусть даже и осложнённые интервенцией зарубежного криминалитета, сейчас его трогали мало.

Плечики Лахудрика брезгливо передёрнулись под гороховой шёрсткой.

– Беженцы достали… – посетовал он.

– Беженцы? – с проблеском интереса спросил Николай. – Откуда?

– Да эти, чумахлинские…

– А-а-а… Там же завтра два квартала под снос! А что за беженцы? Люди или домовые?

– Да и те и другие, – безрадостно отозвался Лахудрик. – Такой колхоз! Деревня – она и есть деревня… Нет, ну вот чего они сюда прутся? В Чумахле им, что ли, места мало?

Николай Выверзнев с сочувствием поцокал языком:

– А дымчатые есть?

– Лыцкие, что ли? Тоже хватает… Вроде и границу закрыли, и блок-пост закляли – нет, как-то вот всё равно просачиваются… Житья уже от них никакого! Кормильчик со своими бойцами от мафиозных структур заказы принимает – на полтергейст! Это как? Достойно?.. Да никогда у нас такого раньше не было…

– А ты лыцких-то… всех знаешь?

Лахудрик запнулся. Над занавеской в чёрном окне желтела однобокая луна. Тусклая – как лампочка в подъезде.

– В столице? Н-ну, в общем, да… Кого больше, кого меньше… А кто нужен?

– Хм… – В раздумье подполковник Выверзнев смял лицо ладонью. – Пока не знаю… – признался он, отнимая ладонь. – Но кто-то должен появиться. Причём не сегодня завтра…

Лахудрик внимательно взглянул на Николая и уразумел, что разговор уже идёт всерьёз.

– Дымчатый? – насторожённо уточнил он.

– Дымчатый… Средних размеров… И-и… пожалуй, всё. Перешёл границу этой ночью… Точнее – был перенесён… – Николай подумал. – Кем-то из Лыцких Чудотворцев. Вряд ли он станет этим хвастаться перед братвой, но может проговориться и случайно…

– Так они что? Вместе границу переходили?

– Вместе.

Лахудрик сидел неподвижно и лишь озадаченно помаргивал. То, что он сейчас услышал от подполковника, представлялось ему невероятным. Да и перетрусил вдобавок домовичок. С Лыцкими Чудотворцами шутки плохи… Плеснёт святой водой – и прощай, Баклужино, здравствуй, астрал!

– А я что?..

– Ничего. Как объявится – скажешь…

Лахудрик всё ещё колебался.

Николай крякнул, нахмурился и снова потянулся к пакету.

– Ты… это… – сказал он, пододвигая миску поближе. – Ещё сливок хочешь?..

Глава 5

АФРИКАН, сорок четыре года, протопарторг

Когда какая-то зловредная мелюзга дерзнула пощекотать из-под воды левую пятку, Африкан, достигший уже к тому времени середины Чумахлинки, ощутил лёгкий испуг. Ему представилось вдруг, что вот сейчас, именно в этот миг, Партиарх Порфирий, брезгливо поджав губы, вычёркивает его из списка чудотворцев – и холодная тёмная вода тут же расступается под босыми подошвами. А плавать Африкан и вправду не умел.

Хотя, конечно, не всё так просто. Единым росчерком пера харизмы не лишишь. Пока толпа верит в своего избранника – тот не утонет ни при каких обстоятельствах. Даже когда слух об отставке достигнет людских ушей, поверят ему далеко не сразу. Должна пройти неделя, а то и две, прежде чем средства массовой информации убедят население, что народный любимец лишь прикидывался таковым. Однако и в этом случае наверняка останется какое-то количество непереубеждённых упрямцев. Разумеется, по воде при такой поддержке не прогуляешься, а вот чудо помельче можно и сотворить…

Потом с лыцкого берега полетели пули, и Африкану стало не до сомнений. Обозлившись, он проклял пулемёт, а заодно и безымянного подводного щекотунчика.

Кстати, вскарабкаться на двухметровый обрыв по вымытым из грунта извивам толстых корней оказалось куда труднее, нежели пешком в шквалах прожекторного света пересечь при пулемётном огне разлившуюся Чумахлинку. На всякий случай протопарторг, выбравшись на сушу, сразу же отвёл глаза прожектористам, и оба луча, потеряв нарушителя, слепо зашарили по берегу. От близости холодной воды поламывало суставы. Покряхтывая, опальный чудотворец присел на какую-то корягу и бережно открепил от рясы приблудившегося домовичка.

– Ну вот… – протяжно молвил он. – Давай-ка, друг Анчутка, для начала отдышимся…

Суматоха на мосту всполошила всю потустороннюю живность. Придремавшее в кроне вербы крупное аукало, одурев спросонок, вскинулось и огласило рощицу рублеными командами, тяжким буханьем сапог, собачьим лаем… Вне всякого сомнения, там, вдалеке, баклужинцы подняли заставу в ружьё.

– Бежим!.. – вскрикнул ополоумевший от страха Анчутка.

Африкан неспешно повернулся к домовому и, вздёрнув пегие брови, оглядел его с головёнки до пяточек. Честно сказать, он и сам не понимал до конца, что его побудило взять под покровительство эту мелкую пушистую нечисть. Ну что ж… Говорят, у каждого антисемита есть свой любимый еврей. Так почему бы протопарторгу Африкану не обзавестись любимчиком из домовых?

Протопарторг насупился, снял с плеча висящие на шнурках ботинки и, как бы не слыша приближающегося шума, принялся обуваться. Порфирию о его бегстве несомненно уже доложили. А назавтра Партиарху станет известно и о нынешней пограничной заварухе. Ещё день он будет колебаться, а потом… Кстати, а что потом? Как бы сам Африкан поступил на месте Порфирия? Во всяком случае, взять и объявить во всеуслышание ближайшего своего соратника беглецом и ренегатом он бы не решился…

Широкое лицо чудотворца было скорбно-задумчиво. Вокруг примыкающей к обрыву лужайки металась незримая простому люду мелкая лесная погань: заблудилки, спотыкалки, толканчики… На саму лужайку даже и не совались – отпугивала алая аура Африкана. Просунулось в развилину стволов очумелое рыльце лешего. Хозяин рощицы испуганно повёл круглыми бельмами, шевельнул вывороченными ноздрями – и сгинул. Анчутку он не увидел. Хотя будь домовичок один – нипочём бы ему не укрыться от приметливой родни.

Потом кто-то по-кабаньи проломился через кустарник и страшно скомандовал:

– Стой! Руки за голову!

Анчутка в ужасе схватил протопарторга за ногу, мешая шнуровать ботинок. Тот поднял голову и различил в двух шагах перед собой кряжистого отрока в каске и в бронежилете поверх пятнистого комбинезона. Потопал обутой ногой и недовольно кивнул в сторону чернеющей в сумерках осины. Пограничник тут же перенацелил автомат и, мягкой тяжёлой поступью подойдя к дереву, упёрся стволом в кору. Привычными движениями обыскал осину, нашарил сучок, нахмурился.

– Контрабанда? – недобро осведомился он. – А ну-ка документы! Куда?! Руки за голову, я сказал! Сам достану…

Африкан принялся за второй ботинок. Пограничник с угрюмым сопением изучал в свете фонарика сорванный с дерева нежный молодой листок.

– Справка об освобождении? Мало того что рецидивист, так ты ещё и шпионов переправляешь?.. Говори, сука, где клиент! Где этот, в рясе?..

Потянуло лёгким ночным ветерком. Листва осины сбивчиво забормотала. Пограничник выслушал древесный лепет с тяжёлым недоверием. Тем временем через кустарник проломился ещё один пятнистый в бронежилете и, кинув быстрый взгляд в сторону товарища, проверяющего документы, устремился к берегу.

– Хлюпало! – с плаксивой угрозой в голосе взвыл он, склоняясь над обрывом. – Ну ты что ж ершей не ловишь, чёрт пучеглазый!.. Водяной, называется! Лыцку продался?..

Внизу плеснуло, зашуршал осыпающийся по крутизне песок, заскрипели, затрещали вымытые из берега древесные корни. Кто-то карабкался по круче. Вскоре на край её легла лапа с перепонками, потом показалась жалобная лягушачья морда. Глаза – как волдыри.

– Ну да, не ловлю!.. – заныл в ответ речной житель. – Я его ещё в нейтральных водах щекотать начал. Вот!.. – И, болезненно скривившись, бледный одутловатый Хлюпало (кстати, подозрительно похожий на скрывшегося от правосудия Бормана) предъявил скрюченный, сильно распухший палец, которым он, судя по всему, и пытался пощекотать нарушителя из-под воды. – Тут же судорогой свело!..

Странные какие-то пошли водяные: ни бороды, ни волос – так, какая-то щетинка зеленоватая… Бритый он, что ли?

Африкан притопнул туго зашнурованным ботинком и, кряхтя, поднялся с коряги. По всем прикидкам выходило, что статуса чудотворца его в ближайшие несколько дней лишить не посмеют.

– Лохи… – со вздохом подытожил он, не без ехидства оглядев собравшуюся на берегу компанию. – Пошли, Анчутка…

* * *

Ночь была чернее Африкановой рясы и с такими же бурыми подпалинами. По левую руку, надо полагать, лежали невидимые пруды: там гремел сатанинский хохот лягушек. Вдали звёздной россыпью мерцала окраина Чумахлы (второго по величине города суверенной Республики Баклужино), а шагах в сорока желтели три окошка стоящего на отшибе домика. В их-то сторону и направлялся неспешным уверенным шагом опальный протопарторг. Кстати, а почему окон три, когда должно быть два? Ах, это у него ещё и дверь настежь распахнута… Не решающийся отстать Анчутка семенил рядом.

– Нельзя мне туда… – скулил он, отваживаясь время от времени легонько дёрнуть спутника за подол. – Домовой увидит, что мы вместе, братве расскажет… Свои же со свету сживут…

– А по-другому и не бывает… – дружески утешил его Африкан. – Только, слышь, мнится мне, Анчутка, никакого уже домового там нет. Ни домового, ни дворового, ни чердачного.

Протопарторг отворил калитку. Три полотнища желтоватого света пересекали отцветающий сад. Безумствовала сирень. Анчутка повёл носопырочкой, повеселел и больше за подол не дёргал. Видимо, понял, что Африкан прав: был домовой, да недавно съехал…

Переступив порожек, оба оказались в разорённой кухне, где за покрытым прожжённой клеёнкой колченогим столом сидел, пригорюнившись, сильно пьяный хозяин – волосатый до невозможности. Заслышав писк половицы под грузной стопой Африкана, он медленно поднял заросшее до глаз лицо и непонимающе уставился на вошедших. Потряс всклокоченной головой – и снова уставился. Ошалело поскрёб ногтями то место, где борода у него переходила в брови. Трезвел на глазах.

– Ну, здравствуй, Виталя… – задушевно молвил Африкан. – Узнаёшь? Вот обещал вернуться – и вернулся…

– Ты… с ума сошёл… – выговорил наконец хозяин.

– Ну, с ума-то я, положим, сошёл давно, – усмехнувшись, напомнил Африкан. – А вот в Лыцке чуть было не выздоровел. Ладно спохватился вовремя! Нет, думаю, пора в Баклужино. А то, глядишь, и впрямь за нормального принимать начнут…

Протопарторг покряхтел, потоптался, озираясь. Шеи у него, можно сказать, не было, поэтому приходилось Африкану разворачиваться всем корпусом. Сорванная занавеска, на полу – осколки, сор, клочья обоев. Над колченогим столом – светлый прямоугольник от снятой картины (от иконы пятно остаётся других очертаний и поменьше)… Мерзость запустения. Обычно жильё выглядит подобным образом после эвакуации.

– А что это у тебя такой бардак? – озадаченно спросил гость. – И дверь настежь… Разводишься, что ли?

– Зачем пришёл? – выдохнул хозяин, со страхом глядя на Африкана.

– Зачем? – Африкан ещё раз огляделся, присел на шаткий табурет. – Хочу, Виталя, кое о чём народу напомнить… Хватит! Пожили вы тут тихо-мирно при Глебе Портнягине… – Ожёг тёмным взором из-под насупленных пегих бровей. – Примкнёшь?

Пористый нос Витали (единственный голый участок лица) стал крахмально-бел. Безумные глаза остановились на початой бутылке. Судорожным движением Виталя ухватил её за горлышко и попытался наполнить небольшой гранёный стаканчик. Далее началось нечто странное и непонятное: водка с бульканьем покидала бутылку, а вот стакан оставался пустым. Вовремя сообразив, что рискует остаться вообще без спиртного, хозяин столь же судорожно отставил обе ёмкости на край стола.

– Что скажешь? – сурово спросил чудотворец.

Часто, по-собачьи дыша, Виталя смотрел на протопарторга. Наконец отвёл глаза и замотал кудлатой головой.

– Мм… н-нет… – промычал он, будто от боли. – Н-не проси… Завязал я с политикой… Полгода уже, как завязал… Партбилет сжёг, икону спрятал, орден – тоже… Зря ты пришёл, Никодим… У меня ведь жена, дети…

– Где? – хмуро поинтересовался Африкан, именуемый в данном случае Никодимом.

– Что – где?..

– Ну, жена, дети…