Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна
Летиция чуть приспустила шаль и завязала на груди красивым узлом. А затем невольно улыбнулась своему отражению в зеркале, понимая, что выглядит она просто прекрасно в этом новом платье и с цветами в волосах. И подумав, как хорошо, что бабушка далеко, она покружилась у зеркала и отправилась вниз. Пора ехать.
У порога Ноэль снова протянула им стаканы с лимонадом — освежиться.
— Какой сладкий, — Летиция не стала допивать, помня свою дурноту на рынке.
— Как сказал мой брат: странно слышать такие слова от будущей наследницы сахарных плантаций, — фыркнула Аннет. — Идём, вечереет.
Они покатили по рю Верте в сторону, противоположную порту, здесь дорога уходила на небольшое возвышение, где белоснежной горой над лиловым морем цветущих фиалковых деревьев возвышался Собор Святого Луи — величественное трехъярусное сооружение — точь-в-точь свадебный торт на праздничном столе. Чуть в стороне от него начиналось старое альбервилльское кладбище, и на вопрос Летиции, почему оно выглядит так странно, Аннет ответила:
— Иногда здесь бывают наводнения — город может затопить, поэтому так много домов на сваях, и даже хоронят здесь вот так — над землей, в склепах, куда не доберётся вода, — ответила Аннет с видом знатока. — И к тому же это кладбище — самое высокое место в городе, говорят, что некоторые предусмотрительные горожане даже прячут в могилах запас зерна и нужные вещи… на случай наводнения.
Какой ужас!
Летиция смотрела и удивлялась — бесконечные ряды склепов, белёсые, как старые кости. Есть богатые: со статуями и барельефами, украшенные резными колоннами и чугунным кружевом решёток, а есть совсем скромные — просто каменные коробки с крышей, выше человеческого роста. И стоят друг к другу плотно, как дома на рю Верте. А меж ними проходы, совсем как улицы, мощённые булыжником, и площади, и даже фонари на перекрестках — настоящий город мёртвых, не хватает только жестяных табличек с названиями этих улиц и площадей. И повсюду развешаны бусы из коралла — зелёные, белые, рыжие.
— А бусы зачем?
— Это всё ньоры! Задабривают своих богов подношениями.
Внутри собор оказался также огромен, как и снаружи, и полон людей. Кузины едва успели присесть на скамье почти у самого выхода, как служба началась.
Летиция жадно разглядывала толпу, надеясь увидеть того самого незнакомца, но лишь наткнулась взглядом на Жильбера Фрессона, который был здесь вместе с матерью. Он улыбнулся, окинул её восхищённым взглядом и, приложив руку к сердцу, церемонно поклонился. Летиция коротко кивнула в ответ и быстро отвела взгляд. Не хватало ещё втайне переглядываться с женихом своей кузины! Она сложила ладони вместе и попыталась сосредоточиться на молитве, даже глаза закрыла, но в голову, как назло, ни в какую не хотели идти слова из Священной книги. А вместо этого так некстати снова вспомнилась встреча на рынке, лицо незнакомца и его ладонь на её руке...
…не поддамся искушению…
Какие у него глаза… Боже! И почему он так смотрел на неё?
…греха гордыни и сквернословия…
И улыбка… Такая тёплая, завораживающая. Она впервые видела, чтобы человека так украшала улыбка.
…скромность и послушание…
И голос… Мягкий, тягучий, с каким-то лёгким акцентом, придающим ему красивую плавность.
Прикосновение… До сих пор у неё всё замирает внутри от этого воспоминания…
Как жаль, что его здесь нет…
Она тряхнула головой и сжала переплетённые пальцы так, что костяшки побелели, пытаясь изгнать из своих мыслей этого мужчину.
Как можно думать о таком в храме!
Треск свечей, духота, монотонные молитвы, перемежающиеся пением, шёпот сидящих вокруг, повторяющих слова из Священной книги…
В какой-то момент Летиция ощутила, что её снова мутит, то ли от дыма благовоний, то ли от чада пламени, смешавшегося с густым фиалковым запахом, вползающим с улицы. А может, от греховных мыслей. Она открыла глаза — мир закружился, и она хотела снова попросить у Аннет нюхательные соли, но кузины рядом не оказалось.
Когда она успела уйти? И куда?
Позади сидела Жюстина, у самой стены на низкой лавке, где разрешалось сидеть сопровождающим слугам. Закрыв глаза и нацепив деревянные чётки на растопыренные пальцы, она самозабвенно молилась, шевеля полными губами и не обращая внимания ни на что вокруг. Летиция встала и поспешно вышла из собора — ей нужен свежий воздух, и как можно скорее…
Она потянула узел на шали и провела рукой по шее. Нестерпимо хотелось пить.
Куда подевалась Аннет? И как же душно!
Солнце закатилось за ажурные ветви фиалковых деревьев, вызолотило шпиль собора, и у подножья сумерки уже смешали лиловый с серым. Летиция присела на скамью в тени и вцепилась в неё руками — в ушах шумело…. Хотя нет, это был не просто шум, это снова стучали барабаны, совсем так, как сегодня на рынке, и этот звук не рождался у неё в голове, этот звук был настоящим. Он звал настойчиво, совпадая ритмом с бьющимся в груди сердцем. И сама не зная почему, она встала и пошла на этот звук. А мир кружился перед глазами, и она не отдавала себе отчёт в том, что делает — просто идти на этот звук казалось единственно правильным.
Она шагнула под каменную арку входа на кладбище и пошла, касаясь рукой старой кирпичной стены. Звук барабанов вёл её, он становился всё чётче и ярче, он завораживал, заставляя забыть обо всём, не думать, как медленно опускается ночь, стирая очертания склепов и имена на надгробьях, и о том, что находиться здесь приличной девушке очень и очень опасно.
Длинная аллея закончилась большой площадкой, за которой возвышалась статуя Святой Сесиль — грустной девы в венке, склонившей голову, а дальше, сквозь прореху в обвалившемся заборе, открывался вид на спуск с холма к реке.
В плошках, расставленных прямо на камнях возле статуи святой, горело масло, и густой тяжёлый дым стлался понизу. Пахло лимонным сорго и чем-то сладким, похожим на болотный ирис, и от этого запаха у Летиции голова закружилась сильнее, но в то же время пришла и лёгкость...
Она не видела барабанщика — его скрывал дым, но ритм уже подчинил её волю, и, как заворожённая, Летиция вступила в горящий круг.
— Ты пришла на зов, девочка…
Под ногами прямо на камнях белеет рисунок, нанесённый кукурузной мукой. Летиция смотрит на него, но не понимает, что это: то ли крест, то ли перекрёсток. Женщина в оранжевом тийоне стоит в центре, держит в одной руке бутыль, а в другой — чёрного петуха без головы, и из его шеи на булыжник капает кровь…
— Выпей…
Она протягивает ей бутыль, и, подчиняясь этому короткому приказу, Летиция делает глоток. В бутылке ром с перцем, корицей и имбирём, и горло вспыхивает так, будто она разом проглотила горсть горящих углей. Огонь катится по горлу вниз и кипящей лавой опускается в желудок, но это длится всего лишь мгновенье, а затем мир меняется…
…старые стены кладбища опадают, как дымовая завеса, исчезают склепы и статуя Святой Сесиль, и вот она уже стоит на поляне, залитой лунным светом, огонь в плошках сияет бирюзой, неподалёку шепчет море, накатывая на белый песок, и барабаны звучат уже внутри, сливаясь с ритмом её сердца.
— А теперь танцуй! Так, чтобы ему понравилось…
Голос женщины шепчет где-то над ухом. Шаль соскальзывает с плеч, и внутри у неё разгорается совсем другой жар — тело отзывается на ритм плавными движениями, и огонь в плошках начинает подрагивать им в такт.
— Танцуй…
***
Эдгар явился, как и было договорено, на закате. И хотя вся его рациональная натура сопротивлялась этому, что-то всё равно заставило прихватить бутылку рома, кукурузную муку и медные монеты, а ещё — петуха. Непременно чёрного. Сам удивлялся тому, что делает, но делал — обошёл весь рынок в поисках нужной птицы. И нашёл, но… нечто совсем иное.
О встрече с той девушкой он думал весь остаток дня, понимая, что, наверное, вот так люди и сходят с ума. Вот также и его дядя Венсан застрелил одну из своих рабынь, приняв её за болотного ягуара, потому что видел в ней то, что хотел видеть.
Сегодня на рынке он взглянул в глаза своему страху. Обернулся на голос и…
Это была она. Та-что-приходит-по-ночам. У неё были точно такие же глаза, какие он видел той ночью в своей спальне — карие с золотом. И едва он в них глянул, как это золото тут же вспыхнуло искрами. Или, может, просто солнце падало так, сквозь бахрому сухого тростника? Или, может, ему просто померещилось всё это? Но какое-то мгновенье он точно видел именно их — те самые глаза, и только потом разглядел и девушку.
Красивая. Настоящая креолка. Она стояла перед ним, возникшая словно из ниоткуда. Тёмные волосы, золотистая кожа, губы, глядя на которые сразу думаешь о вкусе поцелуев, изящная линия плеч, но больше всего поразили её глаза…
Он стоял, как болван, торгуясь за этого оборванца-петуха лишь для того, чтобы продолжать в них смотреть. И не мог оторваться…
Что в них было такое? Мёд и кофе? Патока и янтарь? Золотой оникс?
Ведьма. Настоящая ведьма!
Она скромно опустила ресницы и золотой огонь погас. А Эдгар даже моргнул с усилием, отгоняя наваждение. Но потом она улыбнулась ему, да так, что просто дух захватило. Тонкая прядка закрутилась колечком, падая с виска на щёку, и он едва удержался, чтобы не дотронуться, убирая её, и едва удержался, чтобы не прикоснуться к этим губам кончиками пальцев.
Почему он не спросил, как её зовут?
Он ушёл, понимая: в тот момент что-то треснуло в его холодном мире, потому что он впервые ощутил сожаление. Сожаление о чём-то, что, кажется, упустил. Не надо было уходить…
Она и вправду ведьма, раз ей понадобился именно чёрный петух. Хотя, может, и ей он нужен для того же, для чего и ему — узнать какую-нибудь правду?
Почему он не спросил её имя? Почему?
Эдгар мысленно ругал себя за это: за то, что не узнал как её зовут, и за то, что сейчас думает об этом. Думает о ней. Он без пяти минут женат, его ждёт нотариус и маклер, ему нужно купить шестерни и вал для сахарного пресса — у него куча более важных дел, чем знакомиться с красивыми креолками и думать об их глазах. Но не думать о ней он не мог. И всё корил себя за то, что не узнал имени. Знал бы имя — смог потом найти её.
Найти? А зачем?
Ответа на этот вопрос у него не было.
Он добыл всё-таки треклятого петуха, перекупив его втридорога на выходе с рынка у какой-то хитрой ньоры, содравшей с него сорок луи, и направился в контору сахарозаготовительной компании, а затем к нотариусу.
Мсье Бланшар — седой старичок в коричневом жилете, нотариус и адвокат его семьи по совместительству, встретил его приветливо, усадил в кожаное кресло и предложил кофе. Он долго рылся в шкафу, бормоча себе под нос что-то понятное только ему, а затем извлёк несколько папок в кожаных переплётах и шумно опустил их на стол, исторгнув из их внутренностей облачко застарелой пыли.
— Бумаги вашего отца, Огюста Дюрана, — ответил он, вытирая вспотевший лоб. — Я рад, что кто-то, наконец, всерьёз решил заняться хозяйством плантации «Жемчужина». Сказать по правде, вашему отцу в этом вопросе как-то удивительно не везло. А уж ваш дядя Венсан…
Мсье Бланшар сокрушённо покачал головой. Все и так знали, что Венсан кутил, содержал пассий на Высоком Валу, был завсегдатаем борделей и скачек, стрелялся на дуэлях, пока не сошёл с ума и не стал одержим Той-что-приходит-по-ночам. Он мало занимался делами и спускал много денег на кутежи, и в итоге, понятное дело, довёл хозяйство до предбанкротного состояния. Затем Огюст, приняв у него дела, совершил несколько неудачных сделок, но в гроб семейного гнезда последний гвоздь забила, конечно, мадам Эветт, думая сделать как лучше — набрав кредитов, заключив кабальный контракт, и устроив никому не нужный ремонт.
— С чего начнём? — мсье Бланшар закатал рукава.
— С главного, — коротко ответил Эдгар и указал пальцем на толстые папки, — что из всего этого мне нужно знать безотлагательно?
— Безотлагательно, пожалуй, что вот это, — тонкая бумажная папка легла на стол перед Эдгаром. — Ваш сосед, Анри Бернар, подал на вас в суд. Вернее, даже не он, а Готье Бернар, его сын, от его имени.
Эдгар открыл папку, пробежался глазами по иску, мало что понимая из юридических терминов, и, отложив листок, спросил:
— Ну, и чего же неймётся старому пирату? О чём тут речь?
— Он считает, что ему принадлежит спорный участок на границе ваших территорий. Я всё изучил — участок не особо ценный, сплошная топь и кусок полуострова, вряд ли с него будет хоть какая-то польза.
— Тогда с чего вся эта возня с иском?
— Думаю, для Бернаров это дело принципа. Это ведь не первый иск против вашей семьи, мсье Дюран.
— И каковы его шансы выиграть это дело? — спросил Эдгар.
— Шансы сомнительные, если рассматривать чисто юридически, но…
Мсье Бланшар тщательно протёр очки и, водрузив их на нос, продолжил:
— Для Готье это почти развлечение, он ведь сам адвокат, у него есть помощники, и судья Джером — его друг. А для вас это затраты, которые, увы, вам сейчас совсем не нужны. Он измотает вас этими исками и судебными издержками, вам придётся оплачивать услуги адвоката, ходить на заседания…
Эдгар посмотрел внимательно на мсье Бланшара и спросил, чуть прищурившись:
— И что вы посоветуете сделать в этой ситуации?
— То, что советовал ещё вашему отцу — помиритесь с Бернарами. Что бы там ни было между Анри и Гаспаром, вас это уже не касается, ведь ваш дед давно мёртв, и это дело прошлое. И, я думаю, Готье Бернар — разумный человек, поговорите с ним. Предложите сделку…
Эдгар закрыл папку и отложил в сторону со словами:
— Я подумаю над этим предложением. Возможно, вы правы. Что ещё плохого в этих бумагах?
— Ну, часть земли ваш отец перед смертью заложил беспроцентно, некоему мсье Тревилье из Реюньона, всё здесь, — мсье Бланшар потряс одной из папок и положил её перед Эдгаром, — если бы управление плантацией было в более хозяйственных руках… я уверен, эту землю без труда можно выкупить обратно.
— Зачем он её заложил? — Эдгар открыл одну из папок посредине и, глядя на застарелые жёлтые листы, с сожалением подумал, что тут всего читать не перечитать.
— Вот этого я не знаю. Ваш отец отдал мне эти бумаги на хранение прямо перед смертью, он очень торопился и сказал только, что они важны. Я уже потом в них заглянул и рассказал о них мадам Дюран, но она велела их просто хранить. Она тоже не знала, что это.
— Если он заложил часть земли, то, очевидно, он получил за это деньги?
— По смыслу да, но я ничего о них не знаю, — пожал плечами адвокат.
Эдгар пробежался глазами по закладной.
— Что ещё?
— Ещё? — мсье Бланшар улыбнулся, словно наконец-то встретил благодарного слушателя, и принялся, как кроликов из шляпы, доставать всё новые и новые документы.
Эдгар раскладывал их на столе: долговые расписки, договоры мены, купчие и векселя — дела его семейства были весьма и весьма запутаны.
— А это что? — спросил он, доставая жёлтый листок, на котором стояла только одна подпись вместо двух.
— Это? Купчая бумага… От семейства Шарбонн — они хотели купить плантацию, надо признаться, по очень хорошей цене. Дела у вашего отца уже тогда шли не очень, и я советовал ему согласиться на это предложение. Оно весьма щедрое, что даже странно при подобных обстоятельствах. Но он отказался. Выяснил, что семейство Шарбонн состоит в родстве с Бернарами, ну и… вы понимаете.
Мсье Бланшар развёл руками, словно извиняясь.
Эдгар понимал. Пропасть вражды между семействами Дюран и Бернар была такой глубины, что любой из Дюранов жабу бы съел, но не пошёл бы на сделку с Бернарами. А уж его отец и вовсе люто ненавидел старого пирата Анри, и ненавидел так сильно, что ни о какой сделке и речи быть не могло.
Ещё Эдгар вспомнил, как однажды они играли в разбойников на границе поместья, и он случайно попал в капкан, который поставил Анри Бернар. Капканы тот ставил, якобы, на аллигаторов, но все знали, что конечно же вовсе не на них. Как огромная железная пасть не сломала ему ногу — Эдгар удивлялся до сих пор. Спасла положение, наверное, только палка, выполнявшая роль сабли — воткнувшись, она смягчила удар и не дала треугольным зубам сомкнуться до конца и сломать кость, но боль была адская.
Отец тогда с трудом расцепил железные челюсти и орал на него, как ненормальный, а дядя Венсан и дед бегали вдоль границы поместий с ружьями, собираясь пристрелить старого пирата, но Анри спустил на них собак. Эдгару тогда ещё и плетей досталось за то, что полез куда не надо. А его мать, помнится, плакала в доме наверху и, как ему показалось, вовсе не из-за него…
Старый пират Анри называл поместье Дюранов помойной ямой и вместилищем чёрной лихорадки — их плантация была ближе к болотам, и уж точно, как вложение денег, она его совсем не интересовала. Тогда с чего бы ему её покупать, да ещё и через подставное лицо? Это было странно, и Эдгар, повертев бумагу, сложил её обратно в папку.
— Это всё? — спросил он, устало потерев лоб.
— Нет, но, пожалуй, на сегодня хватит, вижу, я вас утомил, — улыбнулся мсье Бланшар.
— Пожалуй, я точно утомился, — чуть усмехнулся Эдгар. — Я заеду к вам ещё, на неделе, мне надо всё это обдумать.
Он окинул бумаги усталым взглядом, понимая, что «Жемчужину», кажется, проще сжечь, чем вытащить из долговой ямы.
— Конечно, мсье Дюран, приезжайте, когда будет удобно. Я захвачу бутылку отличного бурбона ради такого случая! — радостно произнёс мсье Бланшар, распахивая перед ним голубую филёнчатую дверь. — Был рад видеть вас! Передавайте моё почтение мадам Дюран.
Эдгар вышел и, постояв немного на крыльце в тени старой равеналы, растопырившей листья над двором, словно веер, подумал, что, пожалуй, он сделал правильный выбор: Флёр Лаваль — единственный шанс на спасение этой проклятой плантации, и ему стоить выкинуть из головы мысли о красивой креолке с рынка.
И хотя это было очень непросто сделать, Эдгар усилием воли заставил себя перестать возвращаться мысленно к её образу. Так ведь недолго и спятить. Если он уже посреди бела дня видит в ней Ту-что-приходит-по-ночам и думает о том, как бы узнать её имя.
Солнце склонилось к кромке деревьев, и он махнул вознице ехать к собору. У него осталось ещё одно дело. То самое, с чёрным петухом. Конечно, разгуливать по кладбищу в тени собора Святого Луи с петухом в клетке, ромом, сигарами и кукурузной мукой само по себе выглядело глупо, но ещё глупее он себя чувствовал. Эдгар был совершенно уверен в том, что всё это просто комедия, но тем не менее решил пойти до конца, а в конце выяснить, откуда шарлатанка с рю Верте знает о том, что он потерял семью.
Мария появилась бесшумно, выскользнула из-за склепа, как тень, и Эдгар даже вздрогнул, когда она положила руку ему на плечо.
— Принёс? — спросила коротко.
Он протянул ей плетёную клетку и небольшую корзину. Она тут же достала бутылку, одним движением откупорила её и отхлебнула.
— Хороший ром! — усмехнулась она, и серьги в её ушах затанцевали. — Духи будут довольны. Идём.
Они шли долго по сумрачным переулкам города мёртвых, пока Мария не остановилась.
— Что теперь? Что нужно делать?
— Стань вон там, — она махнула клеткой в сторону большого склепа, украшенного скорбящими ангелами, — и просто смотри. Ты увидишь ответы на свои вопросы. Или будущее. И что надо делать. Ну или то, что духи захотят тебе показать. И ты увидишь знаки. Запомни их. Поймёшь сам, что делать дальше.
Эдгар прислонился плечом к каменной кладке, и его поглотила густая тень надвигающейся ночи. Он смотрел, как разгорается в плошках огонь, как стелется густой дым, как пожилой ньор в парусиновых штанах начинает медленно выстукивать на барабане странный завораживающий ритм, тот самый ритм, с которого начиналось появление его прошлого кошмара…
Эдгар понимал, что это не просто дым, что в плошку Мария добавила дурманящих трав, от которых начинаются видения, и что это всё — часть спектакля, который разыгрывается для доверчивых белых. Понимал, но всё равно смотрел…
Мария сыпала муку в центре круга, расчерчивая его крестом, и лила ром из бутылки, а затем острым ножом отрезала голову несчастной птице — капли крови упали на булыжник и в плошки с маслом…
Огонь заплясал, будто получил желаемое, взметнулся и окрасился бирюзой…
А Эдгар смотрел, не отрываясь. Она закончила рисовать веве — узор, призывающий духов в этот мир, и подошла к Эдгару.
Лицо её украшают кровавые узоры, а глаза почти безумны. В одной руке бутылка рома, в другой — тушка петуха, и ноги её босы, она пристукивает пятками в такт, качает телом так, что юбки метут булыжник, а барабаны звучат уже оглушающе.
— Так что ты хочешь узнать? — хриплый голос Марии неприятен, как скрип ржавой петли.
— Кто она? Та-что-приходит-по-ночам? Чего она хочет от меня? От всех нас?
— Пей! — Мария протягивает ему бутыль, и он отхлебывает, не сводя с неё глаз. — Чтобы говорить с мёртвыми, нужно быть готовым к тому, что увидишь.
Огонь схватывает язык и горло, бьёт в нос и падает в желудок огненным дождём, почти скручивая его, а потом внезапно становится легко…
Мария смеётся гортанным смехом, запрокинув голову, и переворачивая бутыль с ромом, снова идёт по кругу. Брызги падают в плошки, кормя огонь, и он снова отзывается бирюзой...
Барабаны стучат не смолкая, но реальность перед глазами словно размывается. И Эдгар перестаёт верить происходящему, потому что он снова видит её — девушку с золотыми искрами в глазах, ту самую, что была сегодня на рынке.
Она появляется из темноты и шагает в круг света, рождённый горящим в чашах огнём, и сейчас, в зыбкой вуали пламени, она похожа на необычайно красивую бабочку, порхающую в лунном свете...
На ней светлое платье с мелким узором, и её волосы украшены розовыми цветками франжипани. Она идёт, словно во сне, прямо в огненный круг, на белый узор из кукурузной муки, окроплённый петушиной кровью…
…сбрасывает с плеч ажурную накидку и пьёт ром из протянутой бутыли, а потом…
… потом она начинает танцевать. Гулко и тревожно звучат барабаны, вторя неровному ритму сердца, и Эдгар забывает обо всём.
Он жадно следит за тем, как плавно движутся её руки и плечи, как покачиваются бёдра, и медленно, один за другим, розовые цветы падают на булыжник, а тугие кольца волос рассыпаются по плечам. Она танцует, и бирюзовый огонь вторит её движениям, а пламя играет бликами на золотистой коже. И она так красива в этот момент, что Эдгар забывает, кажется, как дышать.
Он трёт лоб ладонью, пытаясь сбросить наваждение, но всё бесполезно — его уже одурманил сладкий дым, что курится в чашах, или эта жаркая ночь в бисерной россыпи светлячков, а может — этот танец и эта девушка…
А потом она оборачивается и смотрит ему прямо в глаза, и Эдгар понимает, что вот он — его самый страшный кошмар, тот, что приходит к нему во снах. В её глазах ониксовая ночь сменятся карим золотом, она улыбается и идёт ему навстречу сквозь огонь, плавно покачивая бёдрами. Пламя за её спиной трепещет, играя с ним в причудливую игру: Эдгар видит то силуэт женщины, то чёрного ягуара, мягко ступающего на булыжник.
Но страха нет, и нет сил двинуться с места. Она приближается медленно и неумолимо, и вот уже стоит напротив, но он ничего не видит, кроме её завораживающих глаз.
— Чего ты хочешь от меня? — произнёс он хриплым шёпотом.
Но девушка просто смотрела на него, покачиваясь в такт ритму, и на её губах играла нежная улыбка. А в его голове звучал глубокий бархатный голос:
Верни то, что принадлежит мне, или я заберу и твою душу тоже.
Эдгар смотрит на девушку и думает совсем не о том, что, наверное, сошёл с ума или что может сейчас умереть, а о том, как сегодня он отчаянно хотел её найти. И вот она перед ним. И её лицо он помнит в мельчайших деталях, хотя видел его всего-то один раз. Он смотрит на её губы, и сердце бьётся, вторя барабанам — сумасшедше и гулко. А потом он делает то, что хотел сделать ещё сегодня днём, на рынке — медленно проводит пальцами по её щеке, убирая прядь растрепавшихся волос, дотрагивается кончиками пальцев до её губ, и они чуть приоткрываются от этого касания. И ему уже всё равно. Сегодня он хотел этого — почувствовать снова настоящий поцелуй, и даже если она сейчас заберёт его душу, как обещала — ему плевать!
Он оттолкнулся от стены резко — вынырнул из темноты и, притянув девушку к себе рывком, поцеловал. И поцелуй этот обжёг сильнее, чем адский ром Марии. Хмель ударил в голову, Эдгар подхватил девушку за талию одной рукой, а другой зарылся в спутанные локоны, и поцеловал её снова… и снова… и снова, так, как будто сам хотел забрать её душу в ответ. Целовал жадно, раздвинув горячие губы, такие сладкие, нежные и страстные…
Совсем не такие, как у его невесты…
Её кожа пахла лимонной вербеной, и вся она в его руках такая податливая и лёгкая, словно созданная для того, чтобы он её обнимал. Он прижимал её к себе, чувствуя ответные объятья, её ладони у себя на шее, на щеках, и то, как её пальцы гладят его затылок. Он чувствовал её поцелуи — и всё остальное перестало иметь значение.
Лишь где-то на краю сознания теплилось понимание того, что всё это лишь сон. Это наваждение, дурман, неправда. Просто его желание и дым породили это видение …
…но он не хотел с ним расставаться…
Последнее, что он запомнил — как стихают барабаны и гаснет бирюзовый огонь.
А вслед за ним угасло и его сознание.
Глава 9. Сон или не сон?
— Очнулась? Святая Сесиль! До чего же ты нас напугала! — голос Аннет беспорядочно метался в голове у Летиции, как моль в платяном шкафу. — Я уж не знала за кем бежать: за лекарем или за святым отцом!
Летиция открыла глаза. Вокруг было темно, и звуки доносились как будто издалека, но сознание постепенно возвращалось — пальцы ощутили шершавую поверхность скамьи, а ноздри — фиалковый запах. Над ней нависало чёрное лицо Жюстины, которая усердно обмахивала её веером. И щёки у Летиции горели так, точно по ним её только что отхлестали мокрым полотенцем.
Да, похоже и отхлестали, и лицо всё ещё мокрое.
— Что случилось? — спросила она хрипло — в горле першило.
Вспомнилось лишь, что ей стало дурно и она вышла подышать. А потом… а потом всё было, как в тумане.
— Мы тебя потеряли! — воскликнула Аннет, всплеснув руками.
— Я побежала вас искать, муасель Летиция, до коляски и вокруг храма, — залопотала Жюстина, — а вы туточки лежите, на скамеечке, вся сомлевшая, и я так испугалась! Я плеснула в вас святой воды, хорошо, вот и чаша туточки рядом, и уж тормошила вас и даже по щекам била, уж простите, муасель Летиция! Испугалась очень, думала, вы померли! Не мудрено-то вам с нашей жары, вы же не привыкшие. От страху у меня ажно руки затряслись, и я давай муасель Аннет звать!
Слова вылетали изо рта служанки, словно пчёлы из потревоженного улья.
— Мне… сделалось дурно, — ответила Летиция, выпрямляясь и оглядываясь.
Они сидели на скамье недалеко от входа в храм. И видно, здорово её Жюстина отхлестала — вся причёска растрепалась и шаль валялась на земле, а лицо горело, словно натёртое перцем, и губы...
Что это за такой странный сон ей приснился?
— Идем в коляску — надо ехать домой, Ноэль приведёт тебя в порядок, — произнесла Аннет с каким-то раздражением. — Не хватало, чтобы нас тут ещё зеваки разглядывали. И так стыд какой!
Всю дорогу Жюстина продолжала усердно обмахивать Летицию веером, а та и не замечала этого, сидя в каком-то оцепенении. Картины её странного и страшного сна медленно всплывали из недр памяти, с каждым мгновеньем приводя её во всё больший ужас.
Святая Сесиль! Какое неприличие! Да как ей могло такое привидеться?
Да за такое бабушка бы ей, пожалуй, и розгами всыпала. Сказала бы, что к людям с чистой душой не приходят подобные видения, и что она сама виновата. Как ей могло пригрезиться такое в святом месте? Не иначе это нечистый заполз в её мысли, а всё потому, что мысли у неё грязные! Если бы она не думала весь день о том мужчине с рынка…
Пальцы Летиции похолодели, и она впилась ими в сиденье при воспоминании о нём.
Чёрный петух! Тот, которого она купила! Это его держала за ноги та странная женщина в оранжевом тийоне!
Его куцый хвост с одним пером Летиция узнала без труда.
Да не может этого быть! Не могла же Аннет…
Могла.
Вот зараза!
Летиция покосилась на кузину, но та сидела молча, нервно обмахиваясь веером, и смотрела в сторону, где по рю Верте праздничными бусами тянулась цепочка масляных фонарей.
И вовсе-то петух нужен был не для супа…
Страшная догадка почти парализовала Летицию. А что, если всё произошедшее — дело рук кузины: её внезапная дурнота, эта поездка, это видение? И тот мужчина…
Святая Сесиль! Охрани меня от всякого зла!
Так вот почему тот незнакомец так упорно торговался за этого оборвыша!
А, может, он колдун? И они с Аннет заодно? Иначе откуда он там взялся? Конечно, он — колдун! Кому бы ещё сдался бы тощий петух за тридцать пять луи!
Слышала она про то, что среди ньоров встречаются такие колдуны, что творят на кладбищах непотребства, поднимают мёртвых из могил и забирают у честных людей души, и что после такого ты будешь проклят во веки вечные, а твоё тело ещё долго будет бродить по земле и гнить…
Ох, нет!
Она едва не простонала вслух. Но он ведь белый, вовсе не ньор и…
И она ведь… целовалась с ним! Господи!
От воспоминаний о том, как она бесстыдно танцевала перед ним, и как страстно отвечала на его поцелуи, её обдавало то жаром, то холодом, и Летиция никак не могла понять, где был сон, а где реальность, и именно это пугало её до безумия.
Нет, такое не может быть правдой! Это не она, это всё неправда!
Летиция разом вспомнила все наставления бабушки, и решила, что, как только приедет, тотчас же простоит с молитвой на коленях не меньше часа, сожжёт благовония и свечу из Храма Святой Сесиль, что привезла из Марсуэна. Сердце у неё едва не вырывалось из груди, а лицо пылало, как в горячке, и она испытывала такой стыд, что готова была сквозь землю провалиться.
Какая же подлая у неё кузина! Да она больше ни дня не останется с ней под одной крышей!
С утра она найдёт Люсиль, расспросит, где здесь речная пароходная пристань. Купит билет и уедет тайно на плантацию к деду. А дяде Готье оставит записку. Не хватало ей оказаться втянутой в какое-нибудь колдовство!
Она гнала от себя мысли о том, что видела в своём до жути реальном сне, мысленно шепча оградительную молитву: «Прочь! Прочь! Иди вон! Куда ночь, туда и сон!». Но горло почему-то предательски першило, и во рту всё ещё оставался привкус рома, и губы…
Летиция дотронулась до них пальцами.
Святая Сесиль! Только не это! Это не могла быть я!
Но губы горели и припухли, словно от долгого страстного поцелуя. И… они помнили то ощущение, нежность и страсть, смешавшиеся со вкусом рома и корицы, и тело отзывалось на это воспоминание предательским жаром внутри.
Никто и никогда так её не целовал. И она даже и не знала, что поцелуи могут быть вот такими — пьянящими почище любого рома…
Летиция едва не выпрыгнула из коляски, и, коротко пожелав всем спокойной ночи, взлетела наверх по лестнице в свою комнату. Там сразу же зажгла свечи и стала разглядывать себя в зеркале. Лицо у неё было точно у призрака — бледное, и глаза, как плошки, полные ужаса. Она осмотрела своё платье, даже ощупала себя — но, вроде, всё было в порядке.
Нет. Всё это ей точно привиделось.
Это просто дурной сон! Просто сон! Видение! А Жюстина била её по щекам, вот от этого, видимо, и губы у неё горят…
Такое простое объяснение было почти спасительным. Выдохнув с облегчением, Летиция села на кровать, скинула туфли, приготовившись к молитве и… сердце почти остановилось.
Она смотрела на туфли, холодея от ужаса. Медленно подняла их и поднесла свечу. Сомнений не осталось — они были испачканы кукурузной мукой, и кое-где на них даже засохли капли крови.
Летиция медленно собрала рукой волосы и понюхала их — они едва заметно пахли дымом…
Так значит… она, и правда, там была...
Она выронила туфлю и прижала ладони к щекам.
Какой ужас! Как она, воспитанница Жозефины Мормонтель, могла сделать такое? Как же стыдно! Она даже хуже, чем падшая женщина! Участвовать в колдовском ритуале? Танцевать на кладбище, пить ром, целовать мужчину, колдуна…
Она не могла сама сделать такого… Не могла!
Когда первый шок прошёл, Летиция достала из своего саквояжа свечу из храма в Марсуэне, что дала ей с собой бабушка для особых молитв. Молилась она долго, и в этот раз как никогда искренне. И даже Ноэль отправила прочь, сказав, что ей не нужна помощь ни с платьем, ни с волосами. Потом она с остервенением скребла туфли волосяной щёткой, оттирая следы муки и перебирая в уме варианты. Нет ничего хуже безвестности, и, решив, что ей нужно знать всю правду, она спустилась вниз на цыпочках, так, чтобы не привлечь лишнего внимания, и прошла на кухню — поинтересоваться у кухарки рецептом супа из чёрного петуха.
Летиция поднималась к себе с твёрдой уверенностью, что эту ночь в доме Бернаров она ночует последний раз. Кухарка знать не знала ни о каком чёрном петухе к празднику. И о традиции варить такой суп слышала впервые.
Летиция заперла дверь и окно и долго лежала в темноте, прислушиваясь к звукам.
Теперь-то понятно, кто нарисовал в её комнате тот самый глаз! Аннет! И не удивительно, что знает лавку со всякими дурными зельями!
Значит, подлая кузина решила её извести с самого первого дня. Что же теперь с ней будет? А вдруг это порча какая-нибудь?
Она всеми силами гнала от себя ужасные воспоминания, понимая, что за участие в колдовстве ей после смерти придётся вариться в кипящей смоле, отмаливая свой грех. И что вообще неизвестно к чему это всё приведёт, а ну как Аннет на пару с этим колдуном уже забрали её душу? Вдруг она начнёт бродить ночами в одной рубашке, как сомнамбула?
Она должна уехать завтра же! И так, чтобы никто не смог её остановить. Чтобы никто не узнал…
Но уже засыпая, на самой грани реальности, когда воля теряет свою силу над чувствами, она снова ярко и чётко увидела склонившееся к ней лицо незнакомца, взгляд его тёмных глаз, его улыбку, мягкую и такую манящую, ощутила лёгкое прикосновение пальцев к своим губам, а затем — поцелуй. Губы сами разомкнулись ему навстречу, и, вздохнув, она провалилась в глубокий сон.
Читать бесплатно другие книги:
