История в стиле fine Шахназаров Михаил

Творческий процесс

Дверь на веранду, увитую изумрудом колышущегося плюща, медленно отворилась. В парчовом халате цвета спелого граната, появился молодой барин. Его золотистые волосы были тщательно зачесаны назад. Улыбались шебутным лучам солнца зеленые глаза, и было видно, что проснулся он в добром расположении духа. Подойдя к массивному столу мореного дуба, барин неспешно опустился в плетеное кресло и сладко зевнув, потянулся к фарфоровому чайничку. Наполнив до краев украшенную восточными узорами чашку, он откинулся на спинку кресла и устремил вдаль взгляд, который сводил с ума миллионы совсем юных дев и дам уже зрелых. Он смотрел на играющую бликами гладь реки Снежевки, вслушивался в птичьи трели и ждал появления Оленьки. Милая Оленька. Сейчас она выпорхнет на этот балкончик с резными перилами, в удивлении вскинет свои белоснежные рученьки и нежно пропоет: «А вы, Павел Александрович, чаи пить изволите-с, меня не дождавшись? Ах вы, обманщик! Вчера обещали, что непременно-с Варюшу попросите меня разбудить, потому как разговор ко мне у вас есть».

Именно так скажет Олюшка и прервет сладостное отдохновение. А как хочется подольше красоту эту лицезреть! Изгиб речушки, луга за ней безбрежные и сливающаяся с горизонтом полосочка леса. В городской суете об этом только мечтать можно да в сновидениях с такими картинами райскими встречаться. Вот дятел клювом своим жучков да прочих таракашек выстукивает. А вот и соловушка на побудку сподобился. Заливается, трелями сладостными душу ласкает. О лете песнь завел, о чарующих его красках, и любви. В лесу сейчас каждая веточка играет. И запахи там пьянящие, и звуки все как из сказки. А вечером на бал. Павел Александрович улыбнулся. Как воочию увидел перед глазами огромный, сверкающий золотом и мрамором зал: хрустальные люстры отбрасывают слепящие лучи, отражаясь в начищенном до зеркального блеска паркете. Статные кавалеры в ладно сидящих мундирах, дамы в воздушных, из шелков персидских платьях. Кружатся в танце нескончаемом, взглядами о любви говорят.

А потом и сама любовь голубушка. Уже не платоническая, а страстная, и зноем все тело покрывающая. В будуарной роскоши одного из домов знатных, и благочестием своих хозяев гордящегося. Под балдахином атласным, на резных столбцах важно покоящегося. Не любовь, а сказка, которую ни в одном романе описать невозможно, никакими словами на бумаге не воссоздать. Ласки до утра томящие, иногда дерзкие, и увлекающие с головой в омут сладострастия и греха. Глаза барышни юной с поволокой, и улыбка нежная с уст не сходящая. А наутро сбор на охоту, зов рожка. Загонщики опытные борзых травят, лошади фыркают, зверье лесное почуяв. Первые выстрелы, и затягивает азарт в силки расставленные. Затем привал, с винами французскими да дичью на вертелах приготовленной.

А прожить бы так всю жизнь. Охота, балы, приемы богатые и отдых в имении фамильном: праздно, красиво, вольно и беззаботно. Ухватить птицу счастья и благоденствия да не отпускать ее на волю из клетки дорогой. Не получится. Ни в жизнь не получится. Потому как мечты хорошо если хоть наполовину сбываются.

На веранде появилась необычайной красоты девушка. Глаза лучатся, движения плавные. Грациозность природная, и манеры хорошие, что приобретены сызмальства. Головка вскинута, улыбка с хитринкой доброй, озорной, влекущей.

– А вы, Павел Александрович, чаи пить изволите-с, меня не дождавшись? Ах вы, обманщик! Вчера обещали, что непременно-с Варюшу попросите меня разбудить, потому как разговор ко мне у вас есть, – проговорила красавица.

– Каюсь душечка и прощения у вас прошу. Но больно жалко ваш сон мне тревожить было. А мне вот что снилось, и не поверите. – Прикрыв рот ладонью, барин кашлянул.

– И что же?!

– А снилось мне, будто иду я по лесу темному, по лесу сумрачному и тишиной своей пугающему. Тропка узенькая, и видно, что давно уж как и Богом, так и людьми забытая. И безмолвие, Оленька. Жуткое, душу леденящее, и кажется, что вечное. Только валежник под ногами хрустит как-то зловеще и отталкивающе. Солнышко уже верхушек сосен коснулось и к закату поспешает, а я понимаю, что заблудился и все ориентиры мыслимые потерял. И становится мне от этой мысли еще тревожнее, а к горлу жажда подступает. И дышать уже тяжело, и ноги чужими становятся. За каждым бугорком вепрь притаившийся мерещится да пасть рысья белизной клыков ослепляющая. И вдруг проваливаюсь я в присыпанную ветками яму, Оленька, охотниками для поимки зверья вырытую. Пленником землицы сырой становлюсь. И вроде как жив, а если по-другому посмотреть, то как бы уже и помер. Мало ли когда охотники ловушку свою проверить сподобятся, лиходеи этакие. И вот сижу я в плену сыром и непроглядном и вдруг вижу, как над ямой-то этой глубокой лицо мальчугана склоняется. И говорит он, что, мол, вы не извольте барин беспокоиться. Я вот мигом сейчас в село сбегаю да народ кликну, и высвободят вас всенепременно в сроки кратчайшие. И вправду. Через время мужиков понабежало крепких. Все сурьезностью исполнены и желанием помощь оказать. И вызволяют меня из каторги этой окаянной и на руках до села доносят, а там и чаи душистые на травах, и участие людское. И стало мне во сне на душе так тепло, и добро, что народ у нас и в самом деле, не просто народ, а океан души неизведанной, но доброй и теплотой исполненной. Так-то, Олюшка, – с чувством поговорил Павел Александрович.

– Да-а-а… что и сказать не знаю. А может, сон ваш вещим был? Может, тайна какая за ним кроется? Ну, вот допустим, если так посмотреть, то яма – это тяготы, а вызволение из нее, к радости близкой. А может, любовь, Павел Александрович? – со смешком произнесла девушка. – Любовь-то как на нее посмотреть. Для одних силки, для других воля вольная. Не влюбились ли вы часом?

Барин взял в руки чашку. Собрался было отпить, как вдруг дужка предательски задрожала в руке, и немного горячего напитка выплеснулось на грудь. Оленька, соединив ладошки, мягко поднесла их к губам, дабы смешок скрыть.

– Конфуз-то какой вышел, Оленька. Чуть было не ошпарился. Не влюбились ли, говорите? Да какая, к херам, любовь! – Барин схватился за голову, вскочил с кресла и в сердцах запустил в дверь подушкой-думочкой.

Оленька, вскидывая руки, истерично хохотала.

– Стоп! Стоп! Стоп! Анисимов! Ты что издеваешься, б****? Ну ладно пленку дорогущую не жалеешь, е** твою мать. Так ты нервы наши пожалей, Юрочка. Пятый дубль уродуемся. То ты в камеру как первокурсник пялишься, то Оленька, у тебя Катенькой зовется, теперь вот: «Да какая, к херам, любовь?» Да каков ты сам, такая у тебя и любовь. И жизнь у тебя тоже такая же б***ская, алкоголик хренов! Скажи, я велик, любим, растиражирован и в гробу видал ваши сцены на природе!

– Ну, зачем вы так-с, Александр Семенович? Случайно-с чашку опрокинул. И сам не пойму, как с губ слетело-с… Сам не пойму как.

– Не паясничай. Случайно-с? А в гостиничном баре ты вчера ноль-семь тоже случайно-с опрокинул-с? У тебя руки как жалюзи на сквозняке ходят. Ты всех утомил. Гример над тобой час колдовал, чтобы отеки замазать и зенки приоткрыть. Дубли щелкаем как семечки. К бениной матери такое кино! Хватит на сегодня! Баста! – Бросив мегафон, режиссер направился к микроавтобусу.

К «барину» подошла Оленька. Положив руки на плечи, тихо произнесла:

– Да ерунда, Юрочка. Не расстраивайся. Сам знаешь, что поорет и остынет. Ты не пей только больше. А я тебя ждать сегодня буду. Одно вот обидно… Насчет б. дской любви Семеныч прав.

Анисимов еще долго сидел в плетеном кресле и смотрел вдаль, потягивая из стеклянной бутылки разбавленный водочкой сок. Думал об охоте, балах, знатных приемах, полном умиротворении, и жалел, что не получилось родиться ему в те далекие времена и проделать жизненный путь настоящего барина. И не получится. Ни в жизнь не получится.

Ломбард

Жизнь на краю финансового разлома, осень пугает красками безысходности, а моя страховая компания уходит в пике, из которого ей уже не выйти. Ликвидация, продажа залогов, нудные переговоры с банкирами и должниками. Оставалась партия пледов на тридцать тысяч долларов, которую нужно либо продать, либо забыть и о цветах шерсти, и о цветах долларов, которые можно за нее выручить. Вспомнил, что в Чечне появились лагеря беженцев. Договорился о встрече с их главным в Риге. Стены офиса, увешанные портретами Дудаева и Сурами из Корана. Молчаливые люди, непривычно выглядящие без автоматов в руках.

– Аслан, у меня пледов шерстяных на тридцатку зеленых. Возьми для беженцев, за двадцатку скину.

– А по номиналу на сколько тянут?

– На полтинник.

– Мы же люди кавказские, земляки – отдай так. Кто же гуманитарку продает?

– У тебя на груди полумесяц, у меня крест. Вот и все наше землячество. Не гуманитарку продаю, а партию товара.

– За семеру скинешь, возьму. С деньгами проблема, брат.

– Шестисотый тоже из проблемных?

– Так это необходимость брат. То положено.

Что им положено на самом деле, неплохо знал покойный генерал Ермолов.

– Значит, пледами будут накрываться в другом уголке земли.

– Если не сдашь, звони. За чирку возьму.

Мысли, куда определить целую фуру клетчатой ткани, не давали покоя. Советчики разводили руками и протяжно выли: «Забу-у-удь». Гуляя по Старой Риге, бросил беглый взгляд на вывеску: «Государственный ломбард». Идея была не просто безумной, а дурацкой. Шубы, золото, аудиотехника и фура пледов.

В огромном старинном зале с колоннами было темно и безлюдно. В окошках приемных касс скучали поднаторевшие на аферах дамы, лениво перекидываясь между собой идиотскими фразами. Пахло сургучом, нафталином и чужим горем. Пожилая женщина, виновато озираясь, сдавала шубу. Подарок мужа. До меня доносились слова «мало», «не дороже». На душе стало мерзко. У железной решетки охранник срастался с литературными пытками Коэльо.

– Скажите, как мне встретиться с руководством?

– А руководство это кто? (Видно, прервал на интересном моменте.)

– Руководство? Это те, кому вы подчиняетесь.

Нехотя приподнявшись, он позвонил. Спросил, по какому вопросу. Я сказал что-то надуманно дежурное. В кабинете сидели двое: пожилой латыш, представившийся Улдисом, и средних лет мужчина, назвавший себя Андреем. Обмен визитками, предложение кофе. Пытаться заложить пледы этим пройдохам официально было гиблым делом. Мне показалось, что даже летающих по кабинету мух они не убивали только из отсутствия выгоды. Легенда выглядела примерно так. На границе стоит фура с нерастаможенным товаром, компаньон вместе с деньгами бесследно исчез (что по тем временам было нормой). А партию пледов мне нужно заложить буквально на пару тройку недель.

– Но у нас же проценты бешеные, – честно изрек Улдис.

– Не устраивай меня ваши процентные ставки, я бы не обратился к вам. А потом сами понимаете… Ваше участие я не оставлю без внимания.

Тандем нервно заерзал. Андрей перестал играть в Тетрис, Улдис, отхлебнув кофе, закурил.

– Но мы же государственная организация. Вдруг вы не рассчитаетесь? Нам в Думе потом головы свернут. Куда мы эти пледы девать будем?

– В городской думе тоже не святоши сидят. А потом… мне нет смысла оставлять у вас за копейки товар, который стоит гораздо больше.

В итоге мы сторговались. Рулевые ломбарда получали по тысяче долларов на брата, а мне выделяли кредит в размере двадцати пяти тысяч. Такую цифру я назвал в расчете на торг, но от радости мои новые знакомые сочли эту процедуру лишней. Поначалу они даже согласились держать пледы на арендуемом мною складе, но все же решили подстраховаться и попросили доставить товар в ломбард. Через день арендованная фура втискивалась в узенькую улочку, на которой с трудом разворачивался Mini Cooper.

Водитель, показывая чудеса матерных изысков, попросил надбавки за риск. Я согласился. То, что произошло чуть позже, могло стоить мне сердечного приступа. Пройдохи шли в отказ. То ли они были людьми, быстро попадающими под дурное влияние, то ли я все же владею способностью убеждать, но через полчаса препираний добро на разгрузку было получено. Стоило мне это лишних пятисот долларов. Когда вся партия была успешно утромбована в запасник для бытовой техники, произошел расчет. Мы выпили по рюмке коньяка, поклялись друг другу в честности и продолжении партнерских отношений.

Через две недели ростовщики от государства начали беспокоиться. Пару звонков с вопросами о том, как дела. Уверил их, что нахожусь на взлете, а компаньона нашли убитым в районе московского шоссе Энтузиастов. Но это не повлияет на выполнение мною обязательств. По прошествии трех недель решил дать в ломбарде спектакль. В течение минут сорока произносил монолог. С надрывом, наполненным трагизмом голосом и мимикой актеров индийского кинематографа. «Зрители» не играли. Улдис с Андреем не успевали наполнять рюмки и в качестве закуски употреблять фразу: «Это п****ц».

На этом самом слове и моих искренних извинениях мы и расстались. Обращаться в суд им не было смысла. Единственный склад был забит пледами, товар принадлежал не фирме, а частному лицу. Перед закладом я переоформил документы. В соседних магазинах химтоваров был настоящий праздник. Улдис и Янис скупили весь нафталин, который словно сеятели, разбросали над кипами шерстяной безнадеги. Прошло какое-то время, и я стал замечать активность Латвии, в плане оказания гуманитарной помощи странам, которым эта помощь необходима. Заметки журналистов начинались примерно так: «Вчера в качестве гуманитарной помощи в Румынию, где борются с последствиями наводнения, была отправлена партия пледов…» Или… «Теперь нашими пледами будут укрываться в лагерях афганских беженцев».

Меня распирала гордость, что я причастен к ликвидации последствий наводнений, землетрясений и других капризов природы, относимых в бизнесе к форс-мажору. Иногда мне казалось, что пледы отправляют даже туда, где гуманитарная помощь вовсе и не требуется. Например, в соседнюю Эстонию.

Спустя года четыре, будучи немного под шофэ, я заглянул в небольшой бар «Katrin». За стойкой сидел небритый Улдис и потягивал что-то темное и крепкое. Увидев меня, с грустью обронил:

– Странно. Думал, тебя давно убили… Вслед за твоим компаньоном – энтузиастом, которого нашли на шоссе.

– Да вроде жив. Как ломбард? Отчаявшиеся и домушнки продолжают кормить депутатов рижской Думы?

– Не в курсе. Мы с Андреем больше там не работаем.

– Заслуженный отдых по вредности? Ушли надышавшись нафталина?

– Умник… Выгнали. Кстати, не из-за твоих тюков с одеялками.

– Жаль… Могли еще чего-нибудь провернуть. А за какие грехи, если не секрет?

– Да чего уж там… Не секрет. В казино с Андрюшей пристроились. Правда с нами депутат один играл. Вот и замяли дело. Потом немного отдохнули. Магазин теперь у нас антикварный. На Гертрудес он.

– Та же скупка краденого, но с дыханием старины.

– Умник… Твое здоровье, кстати. Но красиво ты нас, красиво…

– Прости, старина. Я не вас, я государство. Все по обоюдной любви.

– Бывай. И заходи в гости. Мы на Гертрудес. Ты просто так заходи.

Голова развратной женщины

Меня устраивал только дубль. Зары прокатились по укрытым лаком восточным завиткам и замерли на четыре четыре. Игорь что есть силы врезал кулаком по ладони.

– Миха, ну не может так везти!

– Да ладно… Три дня подряд у меня выигрывал.

К беседке подбежал запыхавшийся Велиев. Пилотка набекрень, уши красные.

– Товарищ сержант! Срочно… Ротный вызывает, срочно!

– А ты говоришь, везет, Игореха.

Громко хлопнув доской, я направился в сторону казармы. Рядышком семенил Велиев:

– Товарищ сержант. Капитан Соловьев просил бегом.

– Ну если только просил, то можно и не бегом. А вот если бы приказал…

Крики Помидора были слышны метров за пятнадцать от крыльца. Монолог был известен: «Молчать, сволочь! Все равно плохо кончишь! Жаль, сейчас не война!» И как он эту войну еще не накаркал? В дверях встретил дежурного по роте, Андрея Полесова.

– Помидор в каптерке шмон устроил. Вроде нашел палево какое-то, – обронил Андрей.

– Лучше бы он мину без щупа нашел разок, – говорю.

По полу каптерки были разбросаны вещи. Спортивные костюмы, кроссовки, бархат и металлические уголки для дембельских альбомов. У стены понурив головы стояли сержанты Маликов и Козырев.

– Разрешите войти товарищ капитан? – обратился я к ротному.

– А-а-а… Войти-и-и? Входите, входите. Маликов и Козырев, с вами разговор будет продолжен чуть позже.

Я даже не заметил, как они исчезли. Закрыв дверь на ключ, капитан Соловьев подошел к одному из стеллажей. Рывком сдернул с полки «дипломат» черного дерматина.

– Не догадываетесь, что внутри дипломата, товарищ сержант? – Басы пошли на усиление. – Я спрашиваю! Что, по-вашему, находится в «дипломате», принадлежащем рядовому Сабитову?

– Не могу знать, товарищ капитан! Но надеюсь, не анаша, носки или документы особой важности.

– Паяц!!! Паяц и мерзавец!

Первый раз видел дрожащие руки Соловьева. Хотя нет… Было. После того как он по пьяни бабку-станичницу «москвичом» протаранил. Открыв чемоданчик, ротный выудил глянцевый прямоугольник. Фотография замерла в считаных сантиметрах от кончика моего носа. Я вспомнил покойного дедушку. Его незабываемые рассказы, прогулки по берегу моря. Вспомнил слезы мамы и стенания бабушки в день его скоропостижного ухода… На миг воскресил в памяти толчок на борт, после которого хрустнули две берцовые кости моей правой ноги. Мне полегчало. Приступ смеха был жестоко подавлен.

– Ого-о-о, – протянул я, сыграв изумление.

– Что, б****, ого?! Что это, товарищ сержант?

Идиотский вопрос. Будто он слепой. Сам он не видит, что это. На черно-белой фотографии размером со страницу журнала «Вокруг света» застыло лицо красивой брюнетки. Пышные букли, ресницы длиной с побеги молодой травки. И чувственные, пухлые губы… И эти чувственные пухлые губы смыкались на массивном члене. А он был черным. Будь фотография цветной, запечатленное удовольствие выглядело бы несколько эстетичнее.

– Мое терпение не танковая броня. Но я еще раз задам вопрос. Что это, товарищ сержант?

– Голова развратной женщины, товарищ капитан.

– А что за черная мерзость торчит из головы развратной, как вы изволили выразиться, женщины?

– Ну почему же мерзость? Каждый день в руках держим, товарищ капитан. И не по одному разу. А потом… Я не расист. Мы же записываем лекции, в которых говорится о том, что все люди братья вне зависимости от цвета…

Договаривать не имело смысла. В целях своей же безопасности. Лицо Помидора было искажено пуще обычного. И краснота на этот раз выглядела неестественно. Как будто Соловьева вот-вот должно было разорвать от высокого внутричерепного давления. Взяв на душу очередной грех, мысленно понадеялся на инсульт. А еще попросил Господа не давать добро на начало военных действий. Исполнилось только второе желание. Репродуктор промолчал.

А голову женщины внезапно разорвало на две части. Детородный орган невидимого африканца постигла та же участь. Когда все, что осталось от фотографии, уместилось в кулаке, Помидор воплем подвел итог беседы:

– Трое суток ареста!

Смех придушить удалось. С протестом – нет, с ним справляюсь редко. Он всегда сильнее моего внутреннего голоса.

– А мне-то за что? Сабитов дрочит, а я за него сутки тянуть должен…

– Ну ничего, ничего… И ты додрочишься. Начнется война, до оружейной комнаты добежать не успеешь.

Поначалу я хотел Сабитова взгреть. Но пожалел. Многие бойцы могли предаться сладостным воспоминаниям, пофантазировать. А он из аула. Кроме ишаков и баранов, вряд ли что из живности щупал. Вот и носился бедолага в каптерку за вдохновением. А вдохновение не пощадили…

Аура удачи

Джекпот висел уже больше месяца. Восемь тысяч баксов на играющем красками табло. Предыдущий за три недели слетел. Куш снял какой-то любитель. Вложил в электронное жерло несколько латов, а из игральни его пьяного и счастливого выносили. В уголке зала беспокоила Фортуну старушка Расма. Сухая, высокая, с аккуратной стрижкой и накрахмаленным воротничком салатовой блузки.

У Расмы небольшой ларек по продаже янтаря в гостинице «Рига». Застывшие слезы вековых сосен охотно покупают иностранцы. Бизнес маленький, но доходный. Янтарь тянут контрабандой из Калининграда, здесь обрабатывают пьющие кустари, а Расма на хорошем английском рассказывает легенды о чудодейственной силе отполированных кусочков солнца. За игрой хозяйка янтарного бутика безудержно плачет. Роняет слезы по проигранным деньгам и утехам молодости. После ста граммов бальзама с кофе начинает рыдать. Когда выигрывает большие суммы, напевает идиотскую латышскую песенку про петушка.

А вот и экзотика азарта. Мамаша лет шестидесяти и ее поздний ребенок. Абсолютно, кстати, никчемный. В детстве наревелся. Любящая кормилица заряжает деньги, сынуля с довольной физиономией проигрывает. После каждой похороненной купюры родительница тянет сына домой, но он в голос канючит. Тогда мамаша грозится, что они с Павлушей не отужинают в ресторане, и пунцовый от злости отрок покорно двигается к выходу.

Их часто материт Юра Корнишон. Орет, что мальчик-дебил разрушает ауру удачи. Лучшие годы Юрий провел у тотема фарцовщиков, у «Часов мира». Худшие – оттянул в тюрьме. Входил в элитный батальон латвийских валютчиков. С приходом кооперации резко сдал позиции. Зарабатывать деньги легально было неинтересно. Раньше подпитывался адреналином, убегая подворотнями от обхэссников, сейчас вот безудержно шпилит. Мясистые пальцы Корнишона с остервенением били по малюсеньким кнопочкам. С экрана подло ухмылялись неунывающие джокеры.

– Нет, ка-а-акое горе! Нет, б****, ну како-о-ое горе, а! Какое недоразумение и какое б***ское горе! Бесчувственная электронная скотина! Ненасытное компьютерное животное!

Стенания Юрия были артистичны. Эдакий моноспектакль записного неудачника. За спиной Корнишона уже битых полчаса стоял Рома. Он никогда не садится за автомат сразу. Подолгу смотрит, как играют другие, настраивается.

– Ромка, ты слышал песню про «где-то, где-то в середине лета»?

– Что-то слышал.

– На дворе июль месяц и… Ну, б****, какое горе!!! Смотри, даму недодал! Так вот… На дворе середина лета, и я засаживаю уже триста лат. Где-то, где-то посередине лета я жгу бабки. Рома, выстави старику Юре сто граммов хорошей водки.

– В день игры не выставляю.

– Ну да… А не в день игры у тебя просто нет денег. Нет, ну какое горе, Роман! Какое, б****, горе!

– Ставку бы поменял, горемычный.

– Ты думаешь, ты умнее его? Или я умнее его? Или эта вечно плачущая янтарная коряга Расма, умнее? Автомат как порядочная женщина. Если захочет, даст, не захочет, не даст. И вне зависимости от ставки, юный умник Роман. У меня была мечта переспать с одной великолепной… Нет, с восхитительной дамой! Ее звали Юлия. Я слал ей букеты с водителями такси. Передавал дорогой парфюм через электрика. Бросал в почтовый ящик любовные послания. Отвергала все! И электрика вместе с парфюмом, и розы с таксистами, и мое желание. Более того! Я купил ей платье от самого Christian Dior! Рома, в то время платья от Christian Dior не шили узкоформатные китайцы! Такое платье мог купить либо крупный чиновник, либо заведующий магазином, либо я. То есть мы. Люди, рискующие жизнью и свободой. Но Юля не взяла и платье. И что ты думаешь?

– Я не думаю. Я внимательно слушаю, – вставил Рома.

– Ну так и слушай! Так вот, Юля мне все же дала. Небольшой пикник у моего приятеля, озон Юрмалы. Она была пьяна и свободна. Вот сука!!! Я не про Юлю. Ты видел? Опять даму недодал! Так вот, она отдалась мне прямо в дюнах. Безо всяких гвоздик, роз, парфюма и платьев от кутюр. Захотела, просто захотела. А он не хочет. Нет, ну ты посмотри, какое горе, а!

– А порядочные женщины не пьют. И автоматы не пьют. Вот и этот. Выпил бы, может, чего бы тебе и сыпанул, Юрик!

Юра тяжело поднялся с высокого стула. На прощанье что есть силы саданул по никелированному боку машины. Расма бросила осуждающий взгляд, мамаша с Павликом вздрогнули. Девушка-кассир хихикнула в маленькую ладошку. Корнишон развалился на угловом диване черной кожи, медленно достал сигарету.

– Ромка, возьми стольник «Абсолюта». Затуши горе старого волка.

Рома со вздохом поплелся к барной стойке. По ледяным бокам рюмки медленно скользнула крохотная капля. Павлуша с мамой подошли к автомату, который мгновенье назад проклинал Корнишон.

– Извините… Он не занят? Мы поиграем? – вежливо обратилась к Юрию дама.

– Он не занят. Занят туалет. И не поиграем, а проиграем. Проигрывайте, проигрывайте… Скоро этот великовозрастный нахлебник-спиногрыз заставит вас побираться в привокзальном переходе.

– Хамло! – резко бросила женщина.

Юра промолчал. Но на ковролин все же сплюнул. Отпив глоток водки, глубоко затянулся.

– Нет, Ромка… Пора бросать эту лудоманию. Слово-то придумали – лу-до-ма-ния. Вот алкаш, он и есть алкаш. Наркоман, так и тут все понятно. А то лудомания. От слова «лудить», что ли? Ну да. Лудим, лудим и ни хера не налудим.

Последние слова Корнишона утонули. Они просто растворились в громком вое сирены. Девушка за кассой закрыла лицо ручками и воскликнула: «О, Йезус!» Латыши всегда восклицают о Йезусе. Они кричат о Йезусе, когда забивают гол в ворота сборной Латвии по хоккею, когда в салон заходит стюардесса и объявляет, что если через пять минут у самолета не выйдет шасси, пассажиры уже никогда не выйдут из того, что останется от самолета. Расма тоже воскликнула: «О, Йезус!» Рома ограничился коротким и емким словом «п****ц», которое выражает все, от восторга до боли утраты. Павлуша, с идиотским выражением на лице крикнул: «Мамочка! Милая мамочка!» И только лицо Юры Корнишона походило на холодный кусок гранита. Юра резко опрокинул рюмку и начал краснеть. Лицо то багровело, то синело. Наверное, так выглядит северное сияние. Первым нашелся Рома, который начал тыкать в кнопочки мобильного. Выла сирена рухнувшего джек-пота, Рома орал в трубку:

– Алло!!! Срочно выезжайте! Улица Грециниеку, восемь. Юра Корнишон умирает… Нет, не убили… То есть почти убили… Полиция?! Тогда нет! Не выезжайте!

Последние слова Ромы полицию заинтриговали. Неотложка приехала почти одновременно с копами. Охранник делал Юре искусственное дыхание. Медики споро положили Корнишона на носилки и сказали расстроенному Роме, что жить Юрий будет. Плакала Расма, Павлуша спрашивал у мамы, что они будут делать с таким выигрышем, Роме несли большой стакан виски со льдом.

Из больницы Юру выписали через две недели, но к дверям зала он подошел только в начале осени. В уголке играла Расма. Медленно повернувшись к Юрию, она с акцентом произнесла:

– Здравствуйте, Юра. Как вы? Юра, зайдите ко мне. Я вам подарю четки из янтаря. Они снимают давление и делают лучше ритм сердца. Обязательно зайдите.

Юра с улыбкой кивнул головой. Девушка-кассир Лига тоже мило улыбнулась и подмигнула. И, кажется, эта бархатная картинка начинающейся осени была завершенной и исполненной тепла. Но, выходя из зала, Юра все же не стерпел…

– Лига, придет мальчик-дебил с мамой, вы его не пускайте. Он… Он разрушает ауру удачи.

Кораблик

Разорванный алый металл, паутина лобовика, беж сидений в кровавых подтеках… Увезли под пресс… Она отбегала год, ее хозяйка – коротких девятнадцать лет. Андрей пресекал все разговоры о судьбе, называл себя убийцей и бедоносцем. Его не интересовало ни наличие алкоголя в организме после вскрытия, ни нарушение скоростного режима при малом опыте вождения. Подаренные ключи он называл бомбой, убившей дочь. Огромное дерево, которое приняло удар, Андрей спилил. Оказалось, что древо чтили как памятник. Не то под ним искал рифму какой-то пиит, не то на одном из сучьев повесился любовный страдалец дней, ушедших в Лету.

Андрея оштрафовали. Вырисовывался принцип домино. Убитая машина, погибшая Ирочка, спиленное дерево. На этом месте до сих пор стоит небольшой крест. Аварий там меньше не стало. Может, место проклятое, а может, вдавленная в пол точка акселератора и есть одно из нависших над миром проклятий…

После похорон про Андрея долго не слышал. Вопрос: «Как дела, старина?» – прозвучал бы вульгарно. Спросить: «Ну как ты, Андрюш?» – всковырнуть рану, дать понять человеку, что оставшиеся годы ему можно только соболезновать. Он позвонил через месяц-два. Сообщил, что умер Витя Сомов. Спросил: пойду ли на похороны? С Витей мы одно время дружили. Хотя… Скорее были приятелями. Снимали загородные бани не для помывки, летали на отдых. Таких, как Витька, любят женщины, остерегаются конкуренты, боготворят дети и не жалеет жизнь.

Андрей походил на трубочиста: весь в черном, и только блестящие пуговицы с прирученным «Versace» львом. Еще кепка наподобие той, что носил де Голль. Нервно мял перчатки, ковыряя носком ботинка булыжник.

– Тём, ну Витьку-то за что? Такой парень был, а… Не парень, а кладезь душевная. И так погиб, так погиб…

– Мне сказали, что во сне умер. Говорят, алкоголь…

– В таком возрасте любая смерть – это гибель. А ты не употребляешь?

– Может, ты и прав… Это я по поводу гибели… А я не употребляю. Нет. А вот он меня иногда употребляет.

Батюшка некартинно усердствовал. Во время одного из поклонов чуть было не свалился, но скорбящие поддержали. Их самих поддерживать впору, а они вот святому лицу помогли. Но у него ведь жизнь нелегкая, вся на ритуальных контрастах. Сегодня похороны, завтра венчание, потом дитя какое покрестить надо.

Моросящий дождик пригласил на выход с погоста. Андрей вспомнил Иришку. Скорее, не вспомнил, ведь есть те, о ком мы помним ежедневно. Иногда память дает осечку, и пауза делает воспоминания еще больнее.

Мы попрощались, договорились созвониться через пару недель…

Андрей позвонил несколько раньше. Голос напоминал левитановский, слово «здравствуй» прозвучало безжизненно.

– Ты Ингриду Станиславовну помнишь?

– Какую? – спрашиваю.

– Она пение у нас преподавала.

– А-а-а! Конечно, конечно, помню! Худая, в голубом кримплене. Она еще надо мной подтрунивала, что длинные волосы – это еще не умение играть на гитаре, так как это делают хиппари. Она так и говорила: «Хиппари». Помню, конечно. Славная она жен…

– Тёма, она умерла.

– О господи… Царствие ей небесное. Но пожила вроде учительница. Возраст. А потом, эта худоба, печальный взгляд еще в те годы…

– При чем тут возраст и худоба? Умер человек, несущий в мир свет.

Андрей предложил сходить на похороны. Я долго молчал, разогревая батарейку мобильного. Безотказность вновь одерживала сокрушительную победу над здравым смыслом. Нет, я прекрасно относился к нашей бывшей учительнице пения, но видел ее последний раз настолько давно, что смог бы узнать только по фотографии. Теперь уже опознать… Попытки сопротивляться с моей стороны все же были. Но Андрей сказал, что полученные знания сродни материнскому молоку. Хотел спросить: а что, если ребенок был искусственником, но промолчал. Да и петь, кстати, меня так и не научили.

Андрей как будто и не переодевался. Та же куртка с блестящими пуговицами, деголлевская кепка, шесть пурпурных роз. Наше поколение оказалось сознательнее – школяров проститься с Ингридой Станиславовной пришло немного. Учительский состав присутствовал. Лица были вымученными, как на последнем уроке. Нас с Андрюшей узнали, долго говорили, что мы подросли и хорошо выглядим. А ведь учили не врать. Андрей, похожий на трубочиста, у меня физиономия, годящаяся только для рекламы средств от морщин, с пометкой «before». Скорбящая девочка лет двенадцати, похожая на юную Монику Левински, торжественно исполнила на скрипке что-то приторно-грустное. Смычок оставила на свежем куличике могилы. Я подумал, что крест из двух смычков смотрелся бы более законченно. Речи были сплошь из стихов и изречений великих. Какой-то субтильный человек в очках долго цитировал Бунина. Андрей уже в который раз тяжело вздохнул.

– Вот и нет Ингриды Станиславовны. А ведь я был тайно в нее влюблен…

– Как в мать?

– Ну почему же?.. Нам ведь нравятся женщины, возрастом нас превосходящие.

– Но это… Превосходство, оно тоже хорошо до определенной степени. Хотя понимаю. Мне вот иногда с директрисой хотелось…

Чуть поодаль стояла директор школы, Анна Григорьевна. Мы действительно сильно меняемся с годами. Особенно в плане сексуальных предпочтений. Теперь стало боязно оттого, что я мог возжелать эту женщину в эротических фантазиях. Очки на кончике носа, опускающаяся на правую ладонь указка, ажурные чулки и носок шпильки, поднимающий мою брючину… Эту сцену я не раз представлял в старших классах. Она ругает меня, бьет указкой по пальцам, а потом – моя сладкая месть на парте за все низкие оценки и замечания на полях дневника. Отогнав крамольные для церемонии прощания мысли, я взял Андрея под руку, и мы удалились с кладбища. В машину он сел с очередным вздохом. Сказал что-то о скоротечности и бессмысленности жизни…

Проходя по Лиела Кална, вспомнил Сильвию. У Сильвии была роскошная грудь, дефицитный по тем временам парфюм «Фиджи» и диван, который при каждом движении стонал громче владелицы. После штормовых совокуплений я любил садиться у окна, выходящего на старинный парк, и подолгу не отрывать взгляд от шпиля кирхи. Сильвия тихо говорила: «Спасибо». Она была воспитанной девушкой. А может, это «спасибо» говорила ее удовлетворенная плоть, и я слышал голос ее плоти.

В подъезде так же пахло сыростью и дешевым табаком. Мрачные узоры из выщерблин на ступенях, облупившаяся краска перил… С минуту постояв у двери, нажал на белую в черном обрамлении пуговку звонка. Почему кнопки звонков почти всегда черно-белые? Наверное, дань торжественности момента. Грубый трезвон с гулом разнесся по этажам. Знал, что посылаю сигнал в пустоту.

Соседняя дверь медленно приоткрылась. Свисающий со стены таз, санки времен моего детства. На пороге – женщина, лучшие годы которой остались на потускневших черно-белых фото.

– Здравствуйте. А… Сильвия уехала.

– И… И давно? Простите. Я не поздоровался.

Мне хотелось, чтобы она сказала: час назад.

– Уже восемь лет.

– Восемь лет. Надо же… Переехала в другой район?

– Скорее, в другую жизнь. Знаете… А я вас помню. Вы приходили один, а как-то под Новый год гостили у Сильвии с шумной компанией. Всю ночь играла музыка, а утром было слышно, как вы отрядили кого-то в магазин за спасительными для таких пробуждений эликсирами. Всю ночь не могла заснуть, но в стену стучать не стала. Ведь молодость, наверное, нужно не только ценить, но и уметь понять, в каком бы ты возрасте ни находился. – На этих словах моя собеседница улыбнулась. Говорила она нараспев.

– Вы сказали про другую жизнь. Сказали, что Сильвия переехала в другую жизнь.

Ожидание ответа повисло на нитях страха.

– А разве определение «другая жизнь» всегда звучит зловеще? Нет, вы подумали не о том. У Сильвии все хорошо, все сложилось. Она уехала в Германию. Первые три года наезжала, а сейчас иногда звонит. Я могу передать ей привет.

Она живет в счастливом браке с Ральфом или Йоганом, уверенно водит «фольксваген», мило здоровается с соседями-стукачами, болеет за «Боруссию», а после совокуплений произносит: «Данке».

– Да… Если можно. Передайте ей привет. Привет от Артема… От Артема из другой жизни.

Попрощавшись, я медленно побрел по ступеням. Аллея парка казалась нескончаемой. Присев на скамейку, поднял взгляд на пронзающий дымку осени шпиль. Мне хотелось повернуться, чтобы увидеть окно Сильвии. Оно было за спиной, всего в легком повороте головы…

Неделя, проведенная в Голландии, немного взбодрила. Жителя мегаполиса эта неделя вполне могла усыпить. Но я соскучился по улыбчивым лицам и гортанному говору фламандцев, а еще мне нужно было привести себя в порядок. Находясь в хаосе, невозможно вычерчивать прямые. А здесь отдохновение и уютно душе. В аэропорту было тихо. Даже объявления звучали приглушенно.

У сувенирного киоска милая кореяночка, ростом с пони, выбирала значки. Открытки больше не в ходу. Их убили слова «пиксель» и «фотошоп». Кореяночка была до чертиков дотошной. Продавец терпеливо проводил экскурсию по каждому выбранному кругляшу. С улыбкой рассчитавшись, девушка бережно уложила пакетик в карман жакетки. Значит, позвенит на детекторе… Купил пять одинаковых брелоков, пару значков с растаманскими символами. Коллеги будут довольны.

Телефон зазвонил с последней каплей горячего шоколада. Высветился номер Андрея. Неужели опять?.. Здесь все живы, все пьют кофе, едят булочки и улыбаются.

– Тёма, привет. Ты где?

– В аэропорту. В Амстердаме.

– Тёма, в общем, даже говорить не хочу. Тёма, мир оскудевает, сиротеет мир! Леню Маркушанина убили, представляешь? Подложили 300 грамм тротила в машину, представляешь?

– Представляю, представляю… Щедрые ребята. Но я бы удивился, если бы они ему газовый баллончик для зажигалок подложили.

– Да ладно… Погиб человек, которого ты прекрасно знал. Не до шуток, не до кощунства. Послезавтра похороны, нужно сходить.

Я с трудом представил, что можно хоронить после фейерверка из трехсот грамм тротила. Там всю работу не только за гробовщиков, но и за тружеников крематория выполнили. Разве что золото расплавиться не успело и барсетку волной отбросило. Нужно сходить! Так говорят, когда в город приезжает известная театральная труппа. А сходить на труп, вернее, на то, что осталось от Лени?..

– Андрейка, а не перебор с походами в мир скорби и гранита?

– Это не перебор, Тёма. Это дань уважения к памяти человека. Ты же с ним имел дела одно время. Да и помогал он многим.

Леня, действительно, помог многим: обанкротиться и получить инвалидность. В этих направлениях покойный Леонид был самаритянином. Из волны неопределившихся. То ли приблатненный бизнесмен, то ли прибизнесмененный браток. В одном кармане – пистолет; в другом – калькулятор. При бандитах называл дельцов не иначе как барыги и лохи. При бизнесменах отзывался о братве как об отморозках и соскребышах с простыни. Супруга до замужества была шестовичкой. Смазывала жиром никелированную трубу в какой-то котельной, перестроенной под стриптиз-бар. Ребенка, насколько я помнил, сотворить они не успели. То есть армия сирот не окрепчала.

Сказал Андрею, что пойду с ним, но в последний раз. Стало как-то обидно. На дни рождения меня давно никто не приглашал, а вот на кладбища чуть ли не абонемент можно выписывать.

Общаться в полете было не с кем. Полупустой салон, фильм с идиотом Беном Стиллером, два араба, играющих в нарды. Заказывая выпить, поинтересовался у стюардессы, часто ли в Амстердаме взрывают автомобили с водителями? Оказалась с юмором. Сказала, что ее сын в этом плане специалист и не вылезает из компьютерных стрелялок. Ее звали Анетт. Почему я не родился в Голландии, в квартале ходьбы от дома Анетт?..

Глянцевые шеренги дорогих иномарок ранним утром можно увидеть у элитных школ, ближе к полуночи – у дорогих казино, а днем – у кладбищенских ворот. Некоторым из них не суждено уйти под пресс, как это стало с микроскопической «япошкой» несчастной Иришки. Говорят, после взрыва Лёнин BMW уменьшился до размеров коллекционного автомобильчика.

У входа в храм ждали действа представители всех гангстерских коллективов нашего города. Подошел Юра Синдром, по-братски обнял.

– Помянем?

Юра вытащил из кармана никелированную флягу. Походный сосуд украшал барельеф полуголой девицы.

– Не-а. Рановато еще. На поминках и помянем.

На поминки ехать я не собирался. После экскурсов за кладбищенские ограды аппетит фестивалей не устраивает.

– Вот так, брат… – с этим пожизненно философским изречением Юра удалился.

Андрей подошел чуть позже. Для траурной церемонии он выглядел слишком свежо. Чисто выбрит, на щеках румянец. Главное – войти в ритм. А праздничный ритм или похоронный – дело второе. Форма была та же – куртка с блестящими пуговицами. Роз на этот раз было десять, колер чуточку потемнее. Со всех сторон доносились обрывки заупокойных фраз: «настоящий пацан ушел…»; «это чичи-выродки, наверное…»; «ногу в ста метрах нашли…»; «старушку с первого этажа волной в сервант впечатало…» Бедная бабка… Небось войну пережила, а на нее снова взрывные волны накатывают.

Церквушка, в которой отпевали Леню, вместить всех желающих не смогла, и я специально пристроился в хвост очереди, чтобы остаться на улице. Андрей пытался завести меня внутрь. Я сослался на головокружение и закурил. В храмах нет кондиционеров. Внутри душно, запах парафина перемешивается с флюидами перегара и елея. Из-за дверей раздались всхлипы и чересчур зычный голос батюшки. Отпевания братвы перед отправкой в межгалактические пространства проводят по особому тарифу. За вложенные деньги приходится делать вид, что выкладываешь душу.