История в стиле fine Шахназаров Михаил

Уточки

Соседнюю палату занимала парочка, несколько украшающая больничный быт. Когда меня привезли из реанимации, слышал только их диалоги. Говорили они громко, а хохот казался пьяным. Судя по голосам, один был уже лет достаточно преклонных, второй – намного моложе. Не ошибся. На следующий день разрешили ходить, и первыми, кого я встретил в коридоре, были мои чрезмерно активные для больничных покоев соседи. Чем-то они напоминали булгаковских героев. Старцу было лет 75, не меньше. Лицо, изрезанное каньонами морщин, нос, похожий на безжизненный пенис, остренький подбородок с проплешинами растительности. Голова напоминала осеннюю клумбу после урагана. Сухие волосы были как-то неестественно взлохмачены. Ноги старика походили на стебли гвоздики. Тоненькие, обтянутые зелеными спортивными штанами, напоминающими кальсоны. Вместо привычных для больницы тапочек – полуботинки, которые любят туристы-экстремалы. Из-под спортивных кальсон была выпростана клетчатая фланелевая рубаха.

Второй персонаж был не менее импозантен. Его лицо мне сразу показалось знакомым, и, немного разогнав память, я вспомнил, что это Гриша Смольский. Успешный в прошлом аферист и выжига. Несмотря на провалы в бизнесе, Гриша старался держать марку. По отделению ходил в длинном кашемировом пальто темно-синего цвета, покрой которого был датирован концом прошлого века. Из-под этого символа псевдоблагополучия были видны красные спортивные брюки с черными лампасами, а дополняли гарнитур белые сандалии, обутые на босую ногу. Оправа очков казалась именной. Но имя GUCCI было лишь выгравировано на дужке: настоящего мастера звали «китайский штамповочный станок». Гриша, увидев меня, не признал. Вернее – сделал вид. Мол, это не я, не Гриша Смольский. У Гриши Смольского всё хорошо, а я просто на него очень смахиваю. По его лицу было видно, что в мозгу он филигранит очередную «афу», на которую в наше время не клюнет даже беспредельно доверчивый человек. Резонно подумав, что не у одного меня в этом храме болезней должно быть плохое настроение, решил поздороваться:

– Здравствуй, Григорий. Как сам?

– О! А я тебя и не узнал! Ты знаешь… Ничего, ничего. Не как раньше, конечно, но терпимо, – соврал Григорий.

– Терпимо, Григорий, понятие с оттенком мученическим. Мне говорили: ты видеостудию с мартышками перед камерами открыл.

– Врут. Я такой херней никогда не занимался. (Мне показалось, что я угадал.) А ты-то сам как? Чем дышишь, Майкл? – Мое имя он произнес нараспев.

– А я на стройке.

– Да ладно… В недвижку ударился?

– Нет, Гриша. Не мое это все. Недвижка, биржи, страховка… Пошел на стройку бетонщиком.

Ученые подсчитали, что человек в среднем врет двенадцать раз в день. Если бы в тесте участвовал я, их показатели значительно изменились бы. Но, не успев испортить Грише настроение, я его тут же поднял. Чужие неудачи Гришу веселили больше, чем собственные.

– Слушай, но тяжело ведь, наверное, охеремонно! Вот тебя угораздило! А платят сколько? (Этот вопрос до сих пор у нас считается незазорным.)

– У нас не платят Гриша, мы зарабатываем. Зарплату выдают каждый день. Тридцать лат на руки. – Я нагло копировал героя фильма времен хрущевской оттепели.

– Ну на эти бабки сейчас не разбежишься. У тебя же семья, наверное… Слушай, Майкл, а мне вообще говорили, что ты к родне, в Штаты слинял.

– По поводу семьи ты прав. Четверо детей, один еще питается грудным молоком. Жена работает санитаркой в этой больнице и подрабатывает уборщицей в Обществе слепых. Живем скромно. Я бы сказал, очень даже скромно. Но, слава Господу нашему Иисусу, помогают братья по вере нашей. Хвала им и благоденствие и в миру, и на небесах. (На этих словах Гриша начал переминаться с ноги на ногу, и по расширенным зрачкам было видно его искреннее удивление и даже сочувствие.)

– Ты что, в секту ударился? – чуть ли не шепотом спросил он.

– Не в секту, Гриша, а в братство. В великое братство отца Виссариона, пророка истинного и человека святого. Вот меня выпишут, и я тебя к нам на службу приглашу. Очистишься от скверны, станешь пути праведные видеть, а не лживые.

– Нет, Мишаня… Спасибо, конечно, огромное, но я как ходил в Синагогу, так и буду ходить. Братство помогает… Я слышал, что братство это ваше только и делает, что на Виссариона горбатится, а само впроголодь живет. Да, Мишаня… Вот тебе и Америка.

– А по поводу Америки, кстати, правда. Поехал к тетке в Лос, выебал на вечеринке у Мадонны Пэрис Хилтон, она отписала на меня парочку отелей. Я их благополучно пропил в компании с Дональдом Трампом и Куртом Воннегутом, а потом, накурившись травы, перепутал полицейского с Микки-Маусом. Меня выслали за неуважение к стране и больше там не ждут.

– Ясно… Кроме меня, ты здесь зрителя не нашел. Я сразу заподозрил, что гонишь. Живем очень даже скромно, а в руках пачка «Parliament». Да и костюмчик спортивный недешево стоит. – Гриша погрустнел.

– Да ладно, Гриня. Ну пошутил.

– Шутник, б****. Водку будешь?

– Водка в отделении урологии – это как фейерверк на заводе по заправке газовых баллонов. Не буду. Мне кашку есть надо и пить «Актимель». А еще йогурт «Растишка» нямкать. Смотришь – и вправду подрасту, поумнею.

Разговаривая с Григорием, я уловил зажеванный чем-то запашок спиртного. В этот момент подошел дедок. Звали его Валдис. Взяв Гришу под локоть, он предложил сходить покурить. Учитывая непомерную разговорчивость старичка, я от идеи прогуляться вместе с ними отказался. Говорил Валдис очень громко. У него был мобильный телефон. Я не обратил внимания на модель, но, скорее всего, этот аппарат разрабатывали специально для глухих. Когда мне было запрещено вставать, я оценил это чудо техники. Даже за стеной был слышен голос звонящей ему жены. Все разговоры были в одном стиле.

– Ну как ты там, Валдис? – вопрошала благоверная.

– Да хер его знает, родная. Сам не пойму. То хорошо, то опять тянет.

Хорошо было Валдису, когда его мозг находился подшофе, а тянуло у него не печень и не селезенку. Тянуло его в магазин в моменты похмелья.

– Ты скажи, что тебе покушать привезти завтра?

– Ничего не вези. У меня еще с прошлого раза осталось. Привези лучше бутылочку бальзамчика. Мне тут один человек сказал, что в моем случае это очень полезно.

– Я тебе дам, б****, бальзамчика. Я тебе, сука, такого бальзамчика дам! Завтра жди, приеду.

– Светочка, подожди милая! Не бросай трубку. Как там котик наш?

– Котик жив, и в отличие от тебя жрет корм, а не водку.

Все разговоры были примерно в одном стиле: про бальзамчик, котика, имени которого я так и не узнал, и надорванное здоровье Валдиса. Иногда Валдис обращался ко мне.

– Пойдем, молодой человек, уточек покормим.

– Я уже свою «уточку» час назад откормил. Вернее, отпоил.

После этого он ко мне не приставал.

Общаться с Гришей и его товарищем меня тянуло не особо, лежать в палате надоело, а теплую куртку и кроссовки не привезли. Сказали, что непредсказуемый характер может отправить меня дальше газетного киоска или магазина. Поэтому, когда читать было уже невмоготу, я мерил шагами коридор отделения. Отделения, в котором не было ни одной молодой и симпатичной медсестры. Хотя, наверное, всё же были, просто не в моем вкусе.

В очередной раз наматывая круги, увидел стоящего у открытой палаты Валдиса. Уперев руки в бока, он медленно покачивал головой. Палата была пуста, а исходивший из нее запашок говорил, что там провели дезинфекцию.

– Ну вот и всё… Отправился на вечный отдых. Да будет царствие ему небесное. Хороший был человек или плохой, все равно жалко.

Мне эта фраза не понравилась. Да и ход событий тоже. Вчера на его месте мог оказаться я. Может, просто смена состава?..

– М-да… И давно умер? – робко поинтересовался я.

– Да вот недавно увезли. Такая штука – жизнь, молодой человек. Сегодня уточек кормим, а завтра вместе с ними улетают на юг наши души.

От его маразматической философии меня аж передернуло. Сам чуть не отправился руками облака раздвигать, а тут на тебе… Тяжелых в этом отделении нет, а душа человека улетела с уточками на юга. Несмотря на запрет врача, я спустился покурить. В скверике никого не было. По стеклянным галереям соседнего отделения наперегонки ездили каталки и кресла с больными. Одинокая ворона, примостившись на скамейке, теребила пустую упаковку из-под чипсов. Возвращаться в палату не хотелось. Жаль, мне не привезли теплую куртку и кроссовки. Я бы не сбежал. Нет… Я бы просто вышел за ограду больницы.

Через минут сорок приехала Анна. Сказала, что жутко соскучилась и видела плохой сон перед тем, как все случилось. Все ее сны сбываются. Наверное, это еще один дар талантливых художников. И самое интересное, она их запоминает до мелочей. Иногда простые, иногда напоминающие сюрреалистические кошмары.

– Пройтись не хочешь?

– Я в свитере замерзну.

– Халат у сестрички попроси.

С халатами в отделении было так же плохо, как с красивыми медсестрами. Открыв палату, из которой недавно вывезли покойника, «сестра» протянула мне теплый халат. Изделию мог позавидовать любой талиб. Стеганый, зеленый, как знамя ислама, и, главное, чистый.

– Не-е-е-е… Я этот надевать не буду.

– Это еще почему?

– Да в нем покойник, может, ходил, которого сегодня увезли.

– У тебя жар, Миш?

– Какой жар? Здесь человек преставился, а вы мне халат из его палаты даете. Не надену.

– Тебе кто сказал, что здесь человек умер?

– Валдис сказал. Сказал, что улетела его душа с уточками на юг.

– А у тебя Миша, по-моему, кукушечки с головы улетели и, по-моему, на север. В этом отделении сто лет никто не умирал. Здесь две девушки лежали, сегодня выписались. А если ты будешь слушать всё, что говорит этот старый идиот, тебе и со снотворным здесь заснуть не придется.

Валдис с Гришей всё чаще закусывали водку сигаретами, и я начал бояться, что Григорий воспылает к старикану далеко не сыновьей любовью. Через день меня выписали и сказали, чтобы в конце недели я показался врачу. Доктор сказал общие фразы о режиме, минимуме сигарет и посоветовал пить антидепрессанты. Я заглянул в свою бывшую палату, тепло попрощался с отставным полковником, который лежал на соседней койке, и решил зайти в палату к Грише с Валдисом. Койки были пусты.

– Сестра, а где Валдис с Гришей?

– Гриша курит в сквере, а Валдиса еще вчера увезли…

Бухгалтерия подворотен

Я возвращался от Велты. Мы обменивались визитами половой вежливости, когда банановоз с ее мужем на борту несся по волнам трансатлантической коммерции. Квартира Велты – это громадная кровать, большой угловой диван, и вместительная «джакузи». Смешная, глупенькая, стройная Велта. Дева, способная развеять миф о латышской фригидности. За две недели до прихода Андрея из рейса, Велта брала тайм-аут. Желающая ежесекундно нимфа страдала четырнадцать дней. Иногда мне было неловко перед ее морским оленем.

– Шторм усиливается! В рефрижераторах повышается температура! – кричит Андрей, по лицу которого хлещут плети дождя.

– Ничего! Прорвемся дружище! Нас ведь ждут на берегу! – с улыбкой на лице орет его помощник.

Ждут. Благодаря таким, как я, вас и ждут. А еще любят. Во мне Велта видела живой вибратор, не более. Это ее слова. Андрея любила. Очень переживала, что ребенок может родиться не от мужа. А как он может родиться от мужа? Андрей постоянно бороздит, Велта не любит контрацептивы. Но есть исключения. У Федора Конюхова двое детей. Сила мысли… Соитие на радиоволнах…

Можно поехать домой. Съесть пару бутербродов, зажать голову наушниками и долго лежать с закрытыми глазами в ванной. Или рвануть в Старую Ригу. Там я встречу любовь. Но скорее всего еще одну Велту. Везет мне на таких. Только на «блек-джеке» переборы…

Неподалеку от химчистки «Irve», что на Валмиерас, голосовала девчушка. Время позднее. Район, где легче купить героин, чем сигареты. На вид годков тринадцать. Милый ребенок. Вязаная кофточка розового мохера, волосы аккуратно собраны. И меня не испугалась. Черный мужчина, в черной кожаной куртке, на «мерседесе» такого же колера. Она не слышала дурацкую страшилку про че-е-ер-ную, че-е-ерную ленту.

– Подвезти куда? – спрашиваю.

– Нет, спасибо, – улыбнулась школьница. – А как вас зовут?

– Миша. А тебя как?

– А меня Илонка. У меня к вам дело, Миша.

Какое у нее ко мне может быть дело? Попросит сигарет, несколько лат?

– Так какое у тебя ко мне дело, Илонка?

– А вы никуда не торопитесь?

– Я с рождения тороплюсь, малыш. Но сейчас почти свободен.

– Тогда вы можете хорошо провести время, – подмигнула моя новая знакомая. – За углом стоит мальчик Янис. Ему восемнадцать лет. Он прекрасно сделает вам минет. И сделает всего за пять лат.

Мальчик Янис, ему восемнадцать лет… Сутенерша на пяток младше. Защитник родины с хером во рту, и чудная кроха, хорошо изучившая бухгалтерию подворотен. И это после недавней кампании против эксплуатации детского труда.

Из ступора вывел грохот промчавшегося мотоцикла. Впервые за тридцать лет жизни я обрушил весь матерный запас на маленькую девочку. Хихикнув, она скрылась в темени. Можно позвонить в полицию. И что я им скажу?

– Добрый вечер! Это добропорядочный гражданин. Спешу сообщить, что на углу Валмиерас и Гертрудес тринадцатилетняя девочка Илонка продает восемнадцатилетнего юношу Яниса. Юноша Янис занимается оральным сексом по тарифу пять лат за сеанс. Срочно приезжайте! Вытащите детишек из сетей гомосексуализма и сутенерства! Протяните руку помощи загубленному поколению!

Засекут мой мобильник, отправят на психиатрическую экспертизу. Через время об этом будет знать весь город. Скажут, что на фоне злоупотребления алкоголем мне стали мерещиться сутенерши детсадовского возраста. Выпить в этой ситуации было нелишним. Я не стал присаживаться за стойку бара. Две «отвертки» медленно раскрутили винтики напряжения. Набрал номер Велты.

– Я сейчас приеду.

– Ты же только что уехал, Майкл!

Вот они. Распростертые ладошки прибалтийского гостеприимства.

– Почему ты молчишь? Что-то случилось, Майкл?

– Понимаешь… Я ехал домой. Но на углу Валмиерас и Гертрудес девочка продает восемнадцатилетнего Яниса. Он делает минет всего за пять лат.

– Уау! Так ты бисексуал?! Ты хочешь попробовать это втроем? Если ты хочешь, то я не буду против, Майкл! Приезжайте с Янисом.

Показал бармену жестом налить еще.

– Велта, я не бисексуал. И втроем не хочу. Вернее, хочу, но не с Янисом и тобой. А допустим с тобой и Вероникой.

Я уже несколько лет не сдаю вещи в химчистку «Irve». За эти годы мальчик Янис превратился в зрелого педераста. Наверняка по-другому зарабатывает деньги Илонка. Андрей остался верен морю. Во время моих приездов, Велта отдает сынишку бабушке. На сходство со мной я внимания не обращал. Но Велта говорит об обратном.

Проводы

«…по совокупности всех статей, приговорить Ефима Шпунге к десяти годам заключения в колонии строгого режима». Фима посмотрел на сидящую в зале маму. Ей уже 68. 68 + 10 =??? Рядом вытирал щеки платком отец. Папе Гиршу 79, и об арифметике в его случае лучше не думать. Вова Цимлянский делано качал головой, жмурил глаза и удивленно прицокивал. Ну да, с закрытыми глазами приятнее представлять, как он будет укладывать в постель Иру. Фима бы давно развелся с Иришей, но отношение к вопросу брака у него было философским. Раз Господь дал в жены шлюху, значит, это наказание, которое ты заслужил. А от наказаний Господних лучше не увиливать. И все же как огромна цена социалистической собственности, если за «левые» дверные замки и панели тебе отгружают десять лет запроволочной жизни.

В зоне Фима быстро заскучал. Он вообще считал СССР страной людей с одинаковыми лицами, но даже не предполагал, что эти лица могут быть одинаковыми настолько. Встретил фарцовщика Юру Клямина. Юру взяли пьяным в ресторане, отвезли в вытрезвитель, а он сопротивлялся и почему-то славил Кришну. Струи холодной воды заставили Клямина вспомнить школьную историю, и он заорал: «Это такие же суки, как вы, замучили генерала Карбышева!» Товарищи долго думали, куда определить Юрия: в психиатрическую лечебницу или на зону. На этот раз верх взял гуманизм.

После второго месяца отсидки Фима попросил встречи с начальником колонии. Он говорил о сумасшедшем изобретении, которое сделает страну мировым лидером. Фиме жестко ответили, что мы и так в мировых лидерах. Он быстро нашелся и убедительно выпалил: «Мы станем лидерами планетарного уровня». Подполковника Липатова никак нельзя было отнести к наивным людям, но доверчивость в нем, как и в любом человеке, присутствовала. Разговор со Шпунге занял у него всего несколько минут. Сразу после окончания беседы Липатов дал распоряжение доставить в зону чертежную доску, листы ватмана и наборы чертежных инструментов. Шпунге выделили специальную комнату, которую в его отсутствие запирали на ключ и опечатывали. Питание Фиме усилили, разрешили спать дольше. Через восемь дней Фима вновь переступил порог кабинета подполковника Липатова.

– Ну, вот все и готово, товарищ подполковник! – отрапортовал заключенный. – Готов наш старт к планетарному господству.

– Нас интересует не господство, а лидерство, товарищ Шпунге, – поправил Липатов. – А я с удовольствием посмотрю, что вы там нарисовали. Чем, так сказать, мы можем помочь стране, миру, а может, и вам.

Фима разложил на столе несколько листов ватмана. Углы были прижаты пепельницей, графином с водой, маленьким бюстом Ленина и настольными часами с большеглазым умирающим красноармейцем. На ватмане застыли огромные емкости с надписями «Зерно», уродливые гигантские пароходы, острова с пальмами и толпа людей, напоминающих какое-то дикое племя.

– Что это? – в изумлении спросил Липатов, тут же закурив.

– Это, товарищ подполковник… – выдохнул Фима, – Это, товарищ Липатов, ГМЭ – Глобальный Мировой Элеватор. И он будет построен здесь, на берегах Балтики. Какова одна из важнейших задач всего мира? – вошел в раж изобретатель. – Правильно, накормить всё народонаселение этого самого мира. Чтобы кусками хлеба давились не только империалисты, но чтобы эти куски хлеба ели и негры, и другие угнетаемые, голодные и отвергнутые жизнью народы.

– А что это за гигантские бочки с надписями?

– Это не бочки. Это сверхвместительные элеваторные емкости. Сюда будет свозиться зерно со всего мира. И именно отсюда оно будет распределяться по странам, которые нуждаются в хлебе. А вот это, рядышком, это резервуары с водой. Данный проект я назвал «Арык». Мы его будем развивать параллельно. В его функции будет входить накопление питьевой воды со всего мира и отправка ее в страны где с водой проблемы. Для этого будут построены гигантские танкеры-водовозы. Как вам идея, товарищ подполковник?

Липатов глубоко затянулся, открыв шкафчик, достал бутылочку коньяка и, выпив небольшую стопку, по слогам протянул слово «хо-ро-шо». В этот же день, после короткого путешествия на «воронке», Фима имел еще одну беседу. На сей раз напротив сидел врач психиатрической лечебницы закрытого типа, Яков Соломонович Гринберг.

– То есть вот с детства одна мечта, да? Чтобы негры жрали хлеба не меньше чем белые?

– Нет. Были и еще мечты, конечно. Но не столь масштабные, – ответил Фима.

– И какие же?

– Чтобы негры ели не только хлеб, но и докторскую колбасу. Чтобы они не умирали от жажды.

– А почему только докторскую? – поинтересовался Гринберг.

– В ней нет кусочков белого жира. Он пагубно влияет на организм.

– То есть ты за сытых и напоенных негров, обилие хлеба и докторской колбасы.

– Именно, доктор, – закивал головой Фима.

– А в виски и в проститутках угнетаемые не нуждаются?

– Зачем развращать чистых в помыслах и в деяниях людей?

– Значит, воплощение идеи всеобщего благоденствия… Видимо, именно отсюда появилось желание п***ить в промышленных размерах стройматериалы, чтобы двигать их налево. Ну да, чего для угнетаемых народов не сделаешь?! Скажи, Фима, а Юлик Шпунге, играющий в «Аллегро» на тромбоне и приторговывавший американскими джазовыми пластами, это не…

– Это мой родной дядя, – перебил Фима.

Яков Соломонович грустно улыбнулся и позвал санитаров. Фиме давали таблетки, но их действия на себе он не ощущал. Через месяц Фима шел по улицам осеннего города, думая, что все же неплохо быть фантазером, имея небольшие актерские способности. А еще неплохо иметь играющего джаз дядю, приторговывающего винилом. Документы на отъезд Ефим начал оформлять сразу по выходу из больницы. И перед ним даже не стоял вопрос, брать с собой Ирочку или оставить ее в Союзе. В Штатах она наверняка прыгнет в постель к какому-нибудь миллионеру, покажет ему секс, который не снимают даже в штатовском порно, а потом будет каждый день молиться за бывшего мужа и его гешефты.

Народу на проводы пришло много. Был даже какой-то сумрачный хасид, которому Фима, после первых ста граммов, зачем-то поцеловал руку, а потом приложился губами к пейсам. Был антиквар Гурик, предложивший организовать провоз серебра, набрался наглости и пришел Вова Цимлянский. Провожающие пили и ели продукты, при виде которых в голодный обморок упала бы целая африканская страна. Фоном играл Бенни Гудмэн, на поблескивающем паркете эротично отплясывала Танечка, по которой Фима так будет скучать. После нескольких анекдотов, кто-то попросил Фиму рассказать о его чудесном освобождении. Это был великолепный мини-спектакль. Фима показывал, как разворачивал ватманы, как курил подполковник Липатов, как смеялись над ним санитары в больнице. Все смеялись и предлагали сделать паузу на тост. Забрали Фиму ранним утром. На сей раз суда не пришлось ждать долгих полгода. И всё было так же. Так же серо безлико и безнадежно. Только вместо цифры десять прозвучала цифра одиннадцать…

Экзамен

Страницы: «« « 23456789 » »»