Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Глава 24

В 1935 году папаша Луи за символическую плату продает свое кафе Люсьену и Элен. Название остается тем же. Зачем ломать традицию? Никто ведь не меняет имя старику и не заставляет его отказываться от привычек! Новые владельцы перекрасили стены и на этом остановились.

В светлый зал можно попасть через застекленную деревянную дверь, матовое стекло которой окрашено в красный, синий и зеленый цвета. Два больших окна выходят на улицу, третье – на площадь церкви в романском стиле. Пол деревянный, темный. В четырех зеркальных колоннах отражается калейдоскоп лиц и фигур посетителей, сидящих у оцинкованной стойки. За ней находится чулан-кладовка. Справа четыре ступени ведут в помещение, где оборудованы кухня и ванная с краном, плитой, столом и двумя стульями. Лестница с врезанными ступенями ведет на второй этаж, в скудно обставленную комнату.

Элен заучивает на слух названия всех алкогольных напитков, запоминает, как выглядят рисунки на этикетках, какого цвета содержимое и форма бутылок.

Сначала клиенты объясняют ей, в какой бокал или стакан наливать аперитивы «Бирр», «Сен-Рафаэль», «Амер каботен», «Аркебузу», «Дюбонне», настойку из корней горечавки, вермут, черри, пастис и мальвазию «Сент-Андре».

Здесь никто не жульничает с объемом, ценой и посудой, а среди завсегдатаев появились любители лимонада и оранжада: цвет глаз Элен привлекает деревенскую молодежь не хуже абсента.

Глава 25

Как правило, наши старожилы воняют, потому что не любят мыться. Им плевать, в каком виде они предстанут перед Всевышним.

Утром, во время обряда умывания-мытья-чистки, мы часто ссоримся, а чтобы заставить кого-нибудь принять душ, приходится очень постараться.

Элен никогда не воняет. От нее пахнет младенцем.

Впервые мы остались наедине в рождественский вечер. Я уже месяц работала в «Гортензиях», и мне выпало дежурить. Медсестра велела приглядывать за Элен, потому что у нее был небольшой жар, и я пришла поставить градусник. Она взяла меня за руку, и я чуть не расплакалась: никто никогда не был со мной так нежен. В жесте Элен было нечто материнское – то, чего я не знала. В детстве бабушка прикасалась ко мне только туалетной рукавичкой.

– Какая погода на вашем пляже? – спросила я.

– Прекрасная. Сейчас август. Народу очень много.

– Берегитесь солнца!

– Я в большой шляпе.

– Там красивый вид?

– Средиземное море всегда прекрасно. Как тебя зовут?

– Жюстин.

– Ты часто приходишь?

– Почти каждый день.

– Рассказать тебе о Люсьене?

– Да.

– Наклонись. Подставь ухо.

Я сделала, как она просила, и словно бы услышала голос раковины, которая, как всем известно, всегда произносит то, что хочет человек, взявший ее в руки.

Глава 26

В 1936 году они закрывают бистро 20 августа и не работают до 31-го. Люсьен вешает большое объявление:

ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ ОТПУСКОВ

Даже чайка исчезает с крыши.

Одиннадцать дней граждане Милли выпивают в одиночестве. Чинят водопровод, ковыряют землю в саду, пилят дрова, смазывают колодезный ворот, сопровождают жен на мессу.

Деревенское кафе закрыто впервые со дня основания. Даже старики, забывшие, сколько им самим лет, не упомнят подобного.

Люсьен и Элен вновь открываются первого сентября. Бодлер уже топчется перед дверью с вырезанной из газеты фотографией Джанет Гейнер. Он входит в бистро с «новой подружкой», как в храм на венчание.

В этот день все клиенты немножко дуются на хозяев, особенно на Элен, считая, что именно она решила уйти в отпуск. Мужчины в основном хранят молчание – кроме тех моментов, когда разглядывают Джанет Гейнор и заявляют, что она – красивейшая женщина мира, а некоторые могли бы взять с нее пример и причесаться поаккуратнее. Элен не реагирует, она вернулась к привычным занятиям – зашивает дырявые карманы и штопает локти, не замечая своей глянцевой соперницы.

Вечером, через час после закрытия, она находит портрет, забытый кем-то на дальнем столике. Интересно, звезда умеет читать? Этот вопрос она всегда задает себе первым при встрече с любым человеком.

Элен научилась читать в шестнадцать лет. Ей показалось, что, прикоснувшись к алфавиту Брайля, она заново родилась и научилась дышать. Потом пришли слова, а за ними и фразы. Первую, из «Жизни» Ги де Мопассана, Элен никогда не забудет. Этот роман она с тех пор прочла двадцать, а то и тридцать раз: «Ребенком ее почти не ласкали, так как она не отличалась ни резвостью, ни хорошеньким личиком и смиренно, кротко сидела в углу»[29].

Читая мрачные фразы, вроде такой: «Тогда окружавший ее сырой и угрюмый пейзаж, заунывный шелест падавших листьев, серые тучи, гонимые ветром, наполнили ее такою глубокой и безысходной тоской, что она вернулась домой, боясь разрыдаться…»[30] – она ликует. Каждое слово подобно пьянящему глотку солнечного тепла. Раньше, не умея читать, Элен во многом напоминала Жанну, героиню Мопассана, чья юность прошла в монастыре.

Элен казалось, что она скользит по поверхности вещей и людей. Читая, она как будто наслаждается сочным фруктом, о котором мечтала годами, а теперь чувствует его сладкий вкус на губах, языке, в горле и на пальцах.

Жизнь «до чтения» состояла из привычных каждодневных жестов, которые в конце дня погружали ее в глубокий сон, как усталую тягловую лошадь. Теперь ночи Элен населены снами, загадочными персонажами, музыкой, пейзажами, ощущениями.

Элен смотрит на Джанет Гейнор, любуется ее задумчивым и одновременно вызывающим взглядом, бровями идеальной формы, идеальным ртом, идеальными волосами, обнаженной шеей. Элен не хватает духу выбросить портрет, и она засовывает его между двумя бутылками мальвазии «Сент-Андре».

Через какое-то время снимок прикнопили к стене между бутылками лимонада и бокалами. Там он и висел много лет, а закончил свои дни на кофейном автомате, появившемся в заведении после войны вместе с кока-колой. Всякий раз, когда в чашку текла горячая коричневая жидкость, Бодлер заявлял, что пар портит прическу Джанет.

Глава 27

Приближается осень. Сегодня утром я заехала на кладбище перед работой. Я люблю ходить туда с тех пор, как мне больше не нужно туда ходить.

Опавшие листья закрывают даты на памятнике. Однажды я стану старше родителей. Им всегда будет тридцать. Интересно, я выйду замуж? Будут у меня дети? Жюль пробьется в жизни? Я увижу остров Муравера? Найду там Элен? Встречу моего Люсьена? Бабуля будет по-прежнему убираться в гостиной два раза в день под радио?

Не хочу знать. Иногда Жо предлагает мне сеанс ясновидения, говорит, что просто так, смеха ради, но я неизменно отвечаю: «Над будущим не смеются!» Особенно когда тебе двадцать один год.

Я никогда не хожу на похороны наших постояльцев. Занимаюсь ими при жизни, но останавливаюсь на пороге, когда они переходят «на ту сторону».

Только что появились Роза с Романом. Они впервые пришли вместе.

На «поверхности бытия» Элен не шевельнулась, не открыла глаз. Не произнесла ни слова.

Роман попросил вторую вазу для гортензий Розы – в первой стояли его белые розы. Предложить я смогла только очень уродливую и старую, других в нашем заведении не держат.

– Вы начали писать? – шепотом спросил он.

– Да.

Он улыбнулся. Очень нежно.

Я протянула ему вазу, подумав, что из голубизны его глаз вышел бы красивый букет. Его бы и дрянная ваза не испортила. Знаю, что я повторяюсь, но ничего не могу с собой поделать.

– Спасибо.

С тех пор мы не виделись.

Сегодня во второй половине дня Я-уж-и-не-помню-как звонил мне дважды. В первый раз я не ответила. Во второй тоже. Но следующую ночь провела в его доме.

С ним я все время несу вздор и бросаюсь из одной крайности в другую. Мне то хочется поцеловать его, а три секунды спустя, когда он слишком крепко меня обнимает или надевает водолазку на редкость отвратительного вида, так и подмывает выбросить его в окно.

Я всегда была такой. Мечтаю о любви, а когда мне ее предлагают, дико раздражаюсь. Становлюсь злобной и неприятной. Я-уж-и-не-помню-как очень нежен, и мне – неизвестно почему, может, из-за того, что жизнь была сурова? – скорее всего, нужен возлюбленный, колючий, как наждак.

Сегодня вечером я дежурю.

Меня мучает ностальгия – по непережитому.

Глава 28

Иногда Люсьен спрашивает у Элен, не хочется ли ей изменить жизнь, уехать, закрыть бистро, перестать дни напролет дышать табачным дымом и слушать, как люди несут вздор. Иногда Люсьен спрашивает, не хочет ли она встретить другого мужчину. Такого, который женится на ней «по правде» и она будет любить его по-настоящему. На последний вопрос она отвечает: «Конечно нет, ты приносишь мне удачу!»

В 1941 году в кафе папаши Луи по-прежнему приходят завсегдатаи. Большинство мужчин слишком стары для принудительных работ. О траншеях Первой мировой напоминают их шрамы, тремор рук, деревянные ноги и памятник павшим на Церковной площади.

Когда в деревне появляются немцы, они реквизируют продовольствие и двигаются дальше. Распахиваются закрытые двери и ставни, мужчины возвращаются к работе на земле. Ветераны топят печаль и тоску в спиртном под светлым взглядом Элен, которая все так же латает дыры на их брюках.

После трех или пяти стаканчиков – в зависимости от телосложения клиента – она начинает наливать лимонад вместо алкоголя, а те, решив, что хозяйка путает бутылки, потому что не умеет читать, не решаются протестовать и тихонечко просят Люсьена обслужить их «по-серьезному».

* * *

В 1939-м Люсьена призывают на «странную войну». В июне 1940-го он возвращается в Милли.

После уничтожения линии Мажино большинство мужчин отправляют по домам.

Прямо перед его уходом Элен узнала, что Люсьен некрещеный, и захотела стать его крестной матерью, но он не верил в Бога и смеялся над святошами, что ужасно ее злило. Она просила: «Не богохульствуй!» – а он отвечал: «Ты мое богохульство». Элен умоляла, и Люсьен согласился. Оставалось найти крестного. Было решено тянуть жребий среди посетителей кафе.

Люсьен написал имена на бумажках. В тот день присутствовали все мужчины деревни. Даже те, кто обычно пил только и исключительно колодезную воду. Жюль, Валентин, Огюст, Адриен, Эмильен, Луи, Альфонс, Жозеф, Леон, Альфред, еще один Огюст, Фердинан, Эдгар, Этьен, Симон. Называя имена, они чувствовали себя так, словно вдруг прилюдно разделись догола. Обычно все эти люди откликались на прозвища – Тити, Люлю, Великан, Кенкен, Фефе, Каба, Мимиль, Деде, Нано – или реагировали на оклик «Эй, ты!». Исключение сделали только для Бодлера. Люсьен так и написал на бумажке: Шарль Бодлер.

Титул крестного выиграл Симон, разочаровав остальных, которым не повезло в лотерее доброго Бога. Они отправились в церковь – все, без исключения, – чтобы впервые присутствовать на крестинах взрослого.

Кюре закрыл глаза на иудейское вероисповедание Симона. В военную пору глаза закрывали все – даже Святой Дух. Священник окропил голову Люсьена святой водой и произнес:

– Дитя Люсьен, которого представляете вы, крестный отец и крестная мать, обретет таинство Крещения: всемилостивый Господь, любящий своих чад, даст ему новую жизнь. Он возродится от святой воды и Святого Духа. Помогите ему расти с верой. Чтобы эта дарованная свыше жизнь не была ослаблена равнодушием и грехом, но развивалась и крепла в нем день ото дня.

7 мая 1939 года кюре вручил крестильную книжку Люсьена Элен.

Три дня спустя, утром, перед отправлением, Люсьен проснулся, а Элен рядом не увидел. Такое случилось впервые. Он спросил себя: «Что, если это один из предвестников отцовской болезни?» – и долго тер глаза кулаками. Он искал ее, звал – она не откликалась.

В конце концов он нашел записку на кухонном столе, истыканном иголкой Элен. «Возвращайся, дорогой мой крестник, мой нежный брат, мой милый друг, возвращайся…»

* * *

В тот день, когда тянули жребий, Люсьен сплутовал. Элен видела два берета: один – для бумажек с именами всех мужчин и второй, куда он заранее положил клочок с именем «Симон».

Люсьен проставился и во всеобщей суете совершил подмену под стойкой бара.

Элен опустила руку внутрь второго берета, а Люсьен сделал вид, что читает выпавшее имя.

В тот вечер, выметая опилки, Элен нашла 29 клочков бумаги с именем «Симон» за пустыми бутылками. Прочесть их она не сумела, но замела вместе с мусором и заставила исчезнуть в водосточной канаве, чтобы никто их не нашел. Элен не знала, что нацисты делали то же самое.

* * *

Симон появился снежным днем 1938-го. Вошел через заднюю дверь со стороны чулана, как делают те, кто вечно за все извиняется, выпил кофе и объяснил Люсьену – по-французски он говорил с сильным акцентом, – что бежал из Польши, чтобы укрыться на родине прав человека, и что с тех пор у него вошло в привычку никогда не входить через главные двери. Из вещей у него были только скрипка и куртка.

Пятидесятилетний Симон на родине делал скрипки, его мастерскую разграбили и сожгли, но самого не добили – случайно, зато вырезали ножом на лбу слово zydowski – «еврей».

Шрам зажил, но все еще был заметен, особенно когда лицо Симона загорало, поэтому он всегда ходил в маленькой, надвинутой на лоб шляпе. Симон был высокий и худой, с большими сильными руками, совершенно не подходившими к его хрупкому телу. Седоватые волосы росли так густо, что не оставляли ни малейших шансов дождю добраться до макушки.

Перед тем как заговорить, Симон всегда улыбался. Словно ни одно слово не могло сорваться с языка не «сдобренным».

Люсьен и Элен предложили ему пожить у них несколько дней, заняв пустующую до поры до времени детскую.

За стол и кров он должен был играть на скрипке, развлекая посетителей, «заскучавших» в ожидании неминуемой войны, но Симон испугался, что голос волшебного инструмента привлечет «злых волков».

Он впервые снял свою несуразную шляпенку, потер ладонью голову и предложил альтернативу – согласился играть для них двоих. За несколько часов он стал другом Симоном, настоящим другом, чье присутствие рядом чарует своей добротой.

Симон считал Люсьена интеллектуалом, который сделался официантом ради любви, хотя мог бы преподавать, а не разливать дни напролет вино клиентам. Симона восхищало, что Люсьен решил иметь только одну ученицу – Элен.

Стоило ей однажды склониться над Симоном, чтобы зашить проеденные молью дыры на его свитере, и он понял причину самоотречения Люсьена.

Глава 29

– Фамилия. Имя.

– Неж. Жюстин.

Он вносит данные в компьютер, печатая двумя пальцами. Не знала, что такие «умельцы» сохранились, думала, последние исчезли в конце восьмидесятых.

– Дата рождения?

– 22 октября 1992 года.

– Как давно работаете в «Гортензиях»?

– Три года.

– Должность?

– Сиделка.

Он перестает печатать и внимательно смотрит на меня.

– Неж… Ваша фамилия мне знакома… Чем занимаются ваши родители?

– Они погибли в автомобильной аварии.

– В нашем регионе?

– Национальное шоссе на выезде из Милли в направлении Макона.

– В каком году?

– В 1996-м.

Он резко поднимается, оттолкнув кресло на колесиках к металлическим этажеркам.

– Неж. Ну конечно! Неж. Авария. Я выезжал на место в тот день… Аджюдан Боннетон даже открыл следственное дело.

Слишком много информации в одной фразе. Старски видел моих родителей. Мертвыми. А аджюдан Трюк начал расследование. Зачем?

– Расследование?

– Да. Его кое-что смущало в обстоятельствах случившегося…

– В обстоятельствах? Вы, должно быть, что-то перепутали. Мои родители погибли из-за наледи на дороге.

– Возможно.

– Так написали в газете, – настаиваю я.

Он смотрит на меня, садится и нажимает на клавишу Enter.

– Ну что же, вернемся, как говорится, к нашим баранам. К нашим старым баранам! У вас есть хоть какая-нибудь идея насчет личности человека, который звонит родственникам обитателей этого дома?

– Нет.

– Между тем за несколько последних недель анонимные звонки участились вдвое. Вы не заметили ничего аномального на вашем рабочем месте?

– Мои бабушка с дедушкой… они знают, что после аварии было начато расследование?

– Как их зовут?

У него глаза, как у кузнечика. Зеленого, каких много летом, они больно кусаются, если брать их в руки. Кажется, самки этого вида безжалостно пожирают самцов после соития. Откусывают им головы.

– Неж. Арман и Эжени Неж.

– Не думаю, что им сообщили, это осталось внутренним делом.

– Ну и?

– В каком смысле?

– В смысле расследования. Был результат?

– Нет. Дело закрыли. Я выяснил, что вы берете много дополнительных часов. Это так?

В его взгляде угадывается презрение. Как будто он вдруг почувствовал, что от меня плохо пахнет. Наверное, налетчики, грабящие банки, симпатичнее служащих, работающих сверхурочно «за так».

– Мне нравится работать в «Гортензиях»… А вы можете показать мне дело… о гибели моей семьи?

Он театрально вздыхает, как артист в плохом чешском или немецком детективе, и заявляет:

– Если найдете для меня местного Ворона.

Выйдя из бюро жандармерии, я направляюсь прямиком в «Гортензии», не заходя домой. Хочу видеть Элен. Мне нужно поцеловать ее, вдохнуть аромат кожи и почувствовать себя лучше. Как в конце долгого пути.

Бегу в гардероб, чтобы переодеться. Дежурство сегодня начинается в 17:00, потому что я согласилась поменяться с Марией.

У двери комнаты № 12 слышу голос мадам Дрейфус, она зовет меня. Наверняка хочет услышать новости о «толстом котике», огромном уличном котище, которого она подкармливала, прежде чем оказалась в «Гортензиях». Три раза в неделю я хожу туда, где стоит его миска, и насыпаю сухой корм. Обещаю, что завтра сниму мохноногого «Поляроидом».

Звонит Я-уж-и-не-помню-как. Он как будто специально никогда не называет своего имени, говорит: «Это я».

У меня ночная смена, «увидеться» сегодня вечером не получится. «Ок, приеду за тобой утром. Я освобождаюсь в шесть, буду ждать у Гортензий в 06:05…»

Мне хочется согласиться – впервые в жизни человек моложе восьмидесяти лет собирается где-то меня ждать, – но я отвечаю «нет». После ночных дежурств мне необходимо вернуться домой и побыть одной.

Глава 30

Аннет родилась в Стокгольме в 1965-м. Жюль сохранил ее паспорт. На фотографии она похожа на белокурую певицу из группы ABBA по имени Агнета. Я не сомневаюсь, что именно по этой причине моя мать, которую звали Сандрин, выбрала ее в 1977 году в качестве подруги по переписке, когда училась в коллеже. Она была фанаткой шведского квартета, что может показаться странным, поскольку пели они по-английски. Аннет же хотела переписываться с француженкой, потому что именно во Франции витражи занимают самую большую площадь, 90 000 м², а она собиралась стать мастером по изготовлению стекла.

Жюль сохранил всю корреспонденцию за семь лет. Сначала девушки описывали свои комнаты, рассказывали, чем любят заниматься, что предпочитают из еды, сколько детей планируют иметь, хвастались домашними любимцами – котом и золотой рыбкой. Из всех поездок каждая посылала подруге открытку.

Вообще-то переписка должна была сойти на нет сама собой еще в коллеже, у студенток много занятий поинтереснее, но Аннет и Сандрин оказались не совсем обычными девушками. Они начали писать в 1977-м, а их личная встреча случилась в 1980-м, после чего они виделись каждый год, а потом умерли вместе, в один день.

С годами послания становились все более содержательными и откровенными. Обе писали о своих семьях, возлюбленных, разочарованиях и желаниях, отправляли друг другу фотографии, в основном поляроидные, – мы с Жюлем поделили их между собой, а некоторые даже разрезали, чтобы каждый взял интересующую его половину.

Благодаря Аннет я узнала о своей матери то, что никто другой не сумел бы мне рассказать, потому что ее детство прошло в комнатушке консьержки в доме на улице Фобур-Сен-Дени. Консьержкой была ее мать, отца она никогда не видела. В письмах мама рассказывала подруге о житье-бытье в этом доме, о жильцах, владельцах, тесном пространстве комнатушки, где она танцевала под музыку групп ABBA – Gimme! Gimme! Gimme![31]; Майкла Загера – Let’s All Chant[32], The Korgis – Everybody’s Got to Learn Sometimes[33], Visage – Fade to Grey[34].

Моя мать всегда обожала музыку – всю, любую! – так что, встретив отца, конечно же, влюбилась в него.

Она играла в театре под названием «Райское перышко» и, думаю, была забавной и веселой – на любом снимке она неизменно выглядит чуть смешливее остальных. Сандрин была невысокой, пухленькой брюнеткой с волосами до плеч и голливудской улыбкой.

В 1983-м, в год их восемнадцатилетия, Аннет и Сандрин отправились в поход по Кассису[35]. Поставили палатку в кемпинге недалеко от бухточки в двадцати минутах от порта, плавали дни напролет и объедались яблочными оладьями.

У Жюля есть короткий дневник Аннет, в котором она записала много фраз на шведском. Мы перевели их с помощью онлайн-сервиса:

– Свет – белый.

– Кажется, что кто-то начистил дома отбеливателем – пятен не бывает никогда.

– Хорошо пахнет.

– Мы сохнем, не вытираясь полотенцами.

– Оладьи посыпаны сахаром.

– Насекомые поют.

– У меня никогда не было солнечного удара, это похоже на затянувшуюся оплеуху.

Шесть дней спустя, покупая в порту мороженое, они встретили братьев Неж, Алена и Кристиана.

Читаем в дневнике Аннет:

– Я сразу заметила разницу между парнями: один все время смотрел на меня, другой – нет.

– Они уезжают завтра.

– Они уезжают послезавтра.

– Они уезжают на той неделе.