Золотые анклавы Новик Наоми

Я совершенно ее не помнила, но вовсе не исключала такой возможности. Действительно, уже в том возрасте я сама придумала заклинание принуждения, и мама несколько лет отучала меня швыряться им в людей.

И тут я поняла, кто она такая. Ее все звали просто Янси, и каждый раз, когда в коммуну за помощью являлся какой-нибудь потрепанный тип, чаще всего оказывалось, что его прислала она, заодно велев передать привет. Однажды я спросила почему, и мама сказала, что помогла Янси избавиться от искаженного восприятия, слишком глубоко укоренившегося в сознании. Если вы не понимаете, что это значит, вам явно не доводилось злоупотреблять алхимическими субстанциями в несуществующем пространстве.

Впрочем, я понятия не имела, что Янси делает здесь: она не входила в лондонский анклав. Даже наоборот. Лондонский анклав пережил бомбардировку в сорок первом, открыв массу входов по всему городу, и даже если бы один разбомбили, анклав бы не погиб. После войны большую часть входов закрыли, но Янси и ее компания придумали разные хитроумные способы отыскивать их и приоткрывать, чтобы пробираться в вышеупомянутые несуществующие пространства – нечто вроде точек неопределенности на границе реального мира и анклава. Они жили там по нескольку месяцев или даже лет, наслаждаясь отсутствием злыдней и удобствами, которые давал доступ к пустоте; затем члены анклава находили их и вышвыривали. Они убирались прочь и искали новую щель.

Полагаю, у Янси был повод избавить лондонский анклав от чреворота, только я не могла понять, почему они обратились к ней.

– Что ж, значит, договорились, – сказала Янси сэру Ричарду. – Я так понимаю, у нас будет возможность время от времени устраивать вечеринку на лужайке? – спросила она у меня с нескрываемым удовольствием и, не дожидаясь ответа, снова загоготала. – Рада тебя видеть, Галадриэль Хиггинс, – Янси произнесла это тоном интимной шутки. – Надо как-нибудь встретиться и поболтать. – Она встряхнулась, и все лоскутья на ней затрепетали; а когда мне удалось вновь сосредоточиться, Янси уже исчезла на одной из тропинок, громко распевая какую-то чушь, похожую на старомодную популярную песенку – «ро-ма-ро-ма-ма, о-ля-ля», – поэтому водопаду пришлось прибавить громкости, чтобы ее заглушить.

Выступление Янси лондонцы встретили с явной досадой, кисло поглядывая на сэра Ричарда. Похоже, это он, по какой бы то ни было причине пригласил ее сюда. Отчего-то вид у него был довольно спокойный – ну или он в самом деле ничего не имел против Янси. Он лишь слегка вздохнул и с иронией сказал мне:

– Надеюсь, вы не против, если я установлю разумные часы посещения, иначе здесь всю ночь будет пьяное буйство. – Он ни на кого не смотрел, лишь бросил вопросительный взгляд на Элфи; видимо, полученного ответа было достаточно, чтобы прийти к удивительному умозаключению, что я хочу именно того, о чем попросила.

А вот Мартел не желал так легко соглашаться. Он уже не вежливо смотрел, а откровенно пялился и больше не улыбался. Мне было все равно. Я не собиралась сидеть здесь и торговаться с ними; вместо меня переговоры вела клятва, данная Элфи.

– Вы спросили – я ответила, – коротко сказала я. – Соглашайтесь или нет.

Я сняла разделитель – хотела бы я сказать, что отдала его без внутренней борьбы, – и протянула браслет Элфи. Он бросил еще один многозначительный взгляд на отца. Понять содержание было несложно: «Видишь, я же говорил». Сэр Ричард наблюдал за мной, слегка нахмурившись. Очевидно, его дедушка в конце позапрошлого века добился у лондонского совета права носить этот браслет в обмен на ключи от Шоломанчи. Может быть, сэр Альфред выторговал и пожизненное место в совете для главы семьи. Манчестерский анклав вложил бльшую часть маны в строительство школы; Лондону покупка досталась дешево.

Им по-прежнему все доставалось дешево! Они не лишились ни анклава, ни огромного хранилища маны, пусть оно и было взбаламучено бурей, потайной сад никуда не делся. Нужно было лишь пускать сюда других время от времени, и это даже пошло бы анклаву на пользу, поскольку помогло бы успокоить бурлящую ману. Пригласить компанию волшебников, которые будут глазеть по сторонам и верить в эту удивительную иллюзию – вероятно, лучший способ стабилизировать анклав.

Я встала:

– Вы не против, если я прогуляюсь перед уходом?

– Конечно, нет, – сказал Мартел, наконец наклеивший на лицо улыбку, хоть и не слишком радостную. – Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

Я не стала забираться далеко. Мне просто хотелось побыть одной, укрывшись от остальных, и сад послушно привел меня в маленький укромный уголок, увитый цветами, зеленый и тихий; рядом журчал небольшой водопад. Ни о чем другом я и не мечтала, но, оказавшись там, тут же разочаровалась. В этом уютном уголке нечего было делать, кроме как размышлять и предаваться чувствам, а мне ничего этого не нужно. Отдыхать я не могла, потому что не устала. Хотела бы я утомиться! Убить одним заходом чреворота, достаточно большого, чтобы сожрать лондонский анклав – да пустяки. Лишь бы я уедила себя это сделать, а не считала, что уничтожить чреворота нельзя, как в выпускном зале, когда Ориону пришлось схватиться с чудовищем без меня.

Только этой мысли и не хватало. Я не собиралась думать о случившемся, сидя там – в саду, который я спасла вместо Ориона, – но ничего другого мозг мне не предлагал. Моя Прелесть вылезла из кармана и забегала по красивым перилам из кованого железа и по веткам, а я пыталась взглядом следить за ее движениями и ровно дышать – вдох, задержка, долгий выдох, – однако толку от этого не было. Приятное спокойствие от напитка, который дал мне Элфи, развеялось, сменившись досадой и гневом, и чем больше я пыталась уцепиться за собственные мысли, тем явственней ощущала тошнотворную вибрацию маны под ногами, до жути похожую на отвратительные колебания разваливающейся туши чреворота. У меня все перевернулось в животе, и я сдалась.

Мне помогло бы какое-нибудь занятие, но делать было нечего – да я и не смогла бы за него взяться. Я отдала разделитель маны, и мой личный запас был пуст. Поэтому я встала и начала делать отжимания, чтобы собрать ману. Я все еще была в прекрасной форме – в школе я готовилась к пятисотметровому спринту, от которого зависела моя жизнь, и мое состояние только улучшилось после того, как я провела несколько дней в Уэльсе, с неограниченным запасом еды, питья и любви. Я делала отжимания как положено: грудью до земли и счет вслух.

Бедный озадаченный сад медленно и изящно раздвинул укромный уголок с обеих сторон, давая мне больше места, а когда я поднялась, досчитав до семнадцати, в уголке возникла корзинка с ковриками для йоги. Это наверняка было заложено в базовой программе: скорее всего, девять из десяти лондонских магов в дорогих спортивных костюмах регулярно являлись сюда ради приятной групповой тренировки с видом на водопад. Впрочем, они не собирали ману, а упражнялись просто ради удовольствия. Им стоило съездить на выходные в Уэльс. Не обращая внимания на корзинку, я сжала кулаки и продолжила отжиматься на голом камне, отсчитывая капли с трудом добытой маны, которые падали в пустой кристалл, по-прежнему висящий у меня на шее. Когда я дошла до тридцати, он слабо засветился.

И тут я заметила, что Лизель, скрестив руки на груди, стоит неподалеку и хмурится. Я ненавижу отжимания; отчасти мне хотелось, чтобы кто-нибудь явился и нашел для меня другое занятие или, по крайней мере, дал повод оторваться, и Лизель для этого отлично подходила. Но все-таки я дошла до пятидесяти, прежде чем подняться, орошая птом высокие разноцветные гладиолусы в ближайшем вазоне. Я ожидала, что Лизель назовет меня дурой; честно говоря, я так себя и чувствовала. Это было все равно что тащить десять миль ведро от жалкого грязного ручейка, чтобы полить цветок, растущий у огромного озера.

Но Лизель ничего не сказала; она всего лишь наблюдала за мной, загадочно щурясь. У меня возникло ощущение, что я стою за зеркальным стеклом, а на другой стороне тикает большой сложный механизм, весь вибрирующий от движения тридцати тысяч шестеренок. Мне это не понравилось.

– Тебе что-нибудь нужно? – холодно спросила я. – Нашла еще одного чреворота?

Лизель грубо фыркнула и сказала:

– Только не плачь.

Я с вызовом уставилась на нее, набирая воздуху в грудь, и тут она меня огорошила:

– У вас все получилось. В зале остались только вы с Лейком. В чем мы ошиблись?

Я, честно говоря, не собиралась плакать – гораздо больше мне хотелось ей врезать.

– А что? Снова собираешься загнать миллион злыдней в ловушку? – прорычала я.

– Он умер? – спросила Лизель, как будто разговаривала с маленьким ребенком (впрочем, без особой деликатности).

– Надеюсь, – напрямик ответила я.

Она могла думать что угодно. Отчасти мне хотелось внушить ей, что это я убила Ориона и оставила его лежать на полу выпускного зала, прежде чем торжествующе выскочить на волю самой.

Но с Лизель этот номер не прошел.

– Там был еще один чреворот, – сказала она.

Я всю жизнь пугала людей, хотя предпочла бы с ними дружить, ну или, по крайней мере, спокойно одалживать у них молоток или ручку. Но теперь, когда мне хотелось припугнуть Лизель, она, разумеется, осталась невозмутима.

И неумолима. Я сдалась. Я не желала и дальше от нее отбиваться, парируя уколы, пока она продолжала бы бить по больному.

– Это было Терпение, – сказала я. – Оно сожрало Стойкость и спряталось где-то в школе. Оно настигло нас у ворот незадолго до того, как школа рухнула. И кстати, – безжалостно добавила я, – я хотела просто уйти. Орион не согласился. Он вытолкнул меня за ворота, и тварь до него добралась. Он не позволил мне его вытащить. Вот и вся история, надеюсь, ты удовлетворена. Короче, я пошла.

Лизель широко раскинула руки:

– Куда? Сидеть в палатке под дождем?

– Есть другие варианты?

– Да, – кивнула Лизель. – Давай поужинаем.

Как только она это сказала, я невольно признала, что действительно лучше сесть и поужинать, чем выйти из анклава вслепую, в неведомой части Лондона, не зная, как вернуться домой, и с пустыми карманами (не считая мыши). Мама никогда о таких вещах не заботилась. Если ей надо куда-то поехать – она голосует на дороге, и кто-нибудь ее подвозит. Если она хочет есть, то спрашивает у мироздания, нет ли где-нибудь лишнего кусочка – и почти наверняка кто-то, проходя мимо, остановится и предложит маме еды или пригласит к себе пообедать. Мне, скорее всего, придется наскрести хоть какую-то мелочь, прежде чем я получу от мироздания неохотное позволение купить черствую булочку и билет на автобус. И я не понимаю, в чем дело – в моей мрачной физиономии или в других людях, которым розовощекая улыбчивая женщина средних лет нравится больше угрюмой темнокожей девчонки. И оттого что я сама не знаю, в чем причина, я становлюсь еще мрачнее.

Кстати говоря, я бы почти наверняка, невзирая ни на что, вышла вслепую из анклава, просто назло Лизель и себе самой, но тут она добавила:

– Не делай глупостей. Элфи потом отвезет тебя домой. – И указала на маленькую винтовую лестницу, которая поднималась на террасу, откуда доносился неописуемо приятный запах. Походило на рисовый пудинг, которого мне страстно хотелось. Точнее, рисовым пудингом вовсе не пахло, и я никогда его особо и не любила, но в школе ела, как только выпадала возможность, потому что там он – одно из основных лакомств. Я бы охотно провела остаток жизни без рисового пудинга, но отчаянно желала того, что благоухало там, на террасе, даже если это был рисовый пудинг.

Поэтому я неохотно пошла за Лизель наверх. Лестница тянулась долго, и у меня уже устали ноги, но наконец мы вышли на маленькую террасу перед крошечной, как нора хоббита, комнаткой прямо в стене анклава. По меркам волшебного сада это была просто лачуга. Вместо двери под аркой висела занавеска, и в каморке за ней едва помещалась кровать. Ничего больше не было, кроме полукруглой полочки, на которой хватило бы места только для стакана. Не было даже лампы. На террасе, над маленьким столиком и двумя стульями, тускло светил магический шар. Водопады шумели далеко внизу, по ту сторону низкого железного ограждения, а мы находились так близко к потолку, что сквозь дымчатое стекло смутно что-то поблескивало, намекая на присутствие чар.

С каким бы пренебрежением Лизель ни смотрела на мою юрту, ее собственное жилье было довольно убого. Одевалась она шикарнее, чем жила. Но даже если ты взяла первый приз в Шоломанче, то есть выпустилась с отличием, за стенами школы ты всего лишь девчонка без всяких связей в новом анклаве, кроме парочки таких же вчерашних выпускников, которые выжили в основном благодаря твоей помощи и предпочли бы об этом забыть. Ты – в самом низу иерархии.

Наверняка это всерьез разочаровывало множество юношей и девушек, четыре года отчаянно боровшихся за единственный ценный приз, который сулила школа, а в результате обнаруживали, что получили не более чем билет в товарном вагоне, в то время как обхаживавшие их ребята из анклавов расселись в купе класса люкс. Мне доводилось слышать о блистательных выпускниках, полностью выгоревших. Они так и остались на всюжизнь в маленькой комнатке под крышей и больше ничего не достигли.

Лизель, похоже, не собиралась довольствоваться малым. Она уже раздобыла красивую ширму, которая загораживала самое неприглядное, а над кроватью у нее пологом свешивались белые ветви, украшенные поблескивающей сеткой. Она уговорила – или, скорее, заставила – волшебные цветы обвить перила, чтобы было светлее. Жестом Лизель указала мне на стул; на столе стоял еще один серебряный кувшин, а рядом – миска кускуса и небольшой синий тажин, из которого повеяло восхитительным ароматом, как только Лизель сняла крышку. К счастью, никакого рисового пудинга.

Каждый кусочек был идеален – один пряный, другой сладкий, третий соленый, именно так, как мне хотелось, сухофрукты светились словно драгоценные камни, миндаль хрустел, овощи были мягкие, но не переваренные, ровненькие, как будто их готовили по одному, с тщанием и заботой, прежде чем аккуратно выложить, хотя блюдо представляло собой единое целое. Несмотря на продолжающееся слабое колыхание маны под ногами, я съела три полные тарелки и выпила два бокала того, что было в кувшине. Лизель тоже не отставала, а потом грязная посуда исчезла – очевидно, чтобы магическим образом помыться.

Когда мы закончили, внизу в саду уже шла суета – извилистые тропки превратились в широкие дорожки, вдоль которых появились яркие фонари и скамейки. Сэр Ричард не тратил время зря, выплачивая долг сына. В сумерках даже появились первые посетители: кучка настороженных волшебников, сверху не отличимых от заурядов – вне зависимости от одежды. Это были приглашенные работники – даже издалека я видела серые повязки у них на предплечьях; до сих пор, вероятно, их впускали с черного хода в мастерские и лаборатории, где они неустанно трудились, питая слабую надежду, что однажды им позволят побывать в святая святых. Они подставляли лица под брызги водопада, и в удивленных глазах гостей отражался свет магических ламп. Я с горечью задумалась, не оказала ли им медвежью услугу, заставив еще более страстно мечтать о недостижимом.

– Ты твердо намерена быть дурой? – поинтересовалась Лизель.

– А ты, видимо, считаешь себя умной, – ответила я, неопределенно помахав рукой. Не знаю, действительно ли в кувшине было вино, но стоило мне его выпить, оно начало вести себя как вино. – Ты всю жизнь посвятила тому, чтобы попасть сюда и с процентами высасывать кровь и ману из других магов.

– Да, вижу, ты ничуть не поумнела, – сказала Лизель. – Я не жалею, что получила место в анклаве, потому что я-то неглупа. Моя мать всю жизнь стелилась перед членами анклавов, просто чтобы я выжила.

– И ты теперь подлизываешься к Элфи? – спросила я ядовито; впрочем, мой упрек был несправедлив – я еще не видела, чтобы она к нему подлизывалась. – Неужели он тебе правда нравится?

– Конечно, нравится. Он хочет чего-то добиться в жизни.

– И ты намерена сделать из него человека, так?

Лизель спокойно пожала плечами:

– Да. У него есть то, что нужно мне, а у меня есть то, что нужно ему. Неужели я должна посвятить себя тому, кому нечего предложить?

– Будет гораздо лучше, если ты найдешь человека, с которым сама захочешь провести жизнь, даже если он не вписывается в твои расчеты, – колко заметила я.

Лизель небрежно отмахнулась:

– Большинство людей глупы, надоедливы или не умеют работать. С какой стати мне с ними возиться? Я от этого только раздражаюсь. Но Элфи меня не раздражает, потому что он достоин внимания.

При этих словах я недовольно поджала губы; выходит, мама права: она вечно твердит мне, что человеку главное – понять, чего ему хочется, даже если большинству людей это не подходит.

– Он не считает себя бесполезным, – продолжала Лизель, – но даже если бы считал, я бы все равно не проиграла, потому что у меня ничего нет.

– А твоя мама? – перебила я.

Лизель помедлила и сдержанно ответила:

– Она умерла в тот год, когда я поступила в школу.

Явно это не было простым совпадением; скорее всего, ее мать все рассчитала. Нельзя задаром приобрести еще десять лет жизни, если только ты не член анклава, который может неограниченно распоряжаться маной. Но почти всегда можно заключить сделку другого рода. Если, например, ты предполагаешь, что шансы дождаться поступления ребенка в школу у тебя примерно пятьдесят на пятьдесят, полулегальные целители немного укрепят твои шансы выжить, и тогда, по крайней мере, ты будешь точно знать, когда умрешь.

Я с легким сомнением спросила:

– И папа тоже?

В другой ситуации я бы отвергла всякую деликатность в разговорах с Лизель. Скажу лишь одно: смерть обоих родителей – крайне несчастливое стечение обстоятельств. Если твои родители протянули достаточно долго, чтобы произвести тебя на свет, они, очевидно, взрослые маги в расцвете сил, а взрослому магу мало что грозит. Мы и есть самые опасные чудовища. Если мать Лизель умерла, оставив ребенка школьного возраста, это, скорее всего, было неудачно направленное заклинание или удачно направленное проклятие. Потеря обоих родителей – очень редкий случай.

В общем, я не ошиблась. Лизель ответила еще бесстрастнее:

– Он живет в мюнхенском анклаве.

– Что?! – я уставилась на нее. – Но…

– Мне что, объяснить попонятнее? – холодно спросила Лизель. – Его жена – дочь Госпожи. Так он и получил место в анклаве. И сказал маме, что если она хочет отправить меня в Шоломанчу, то должна молчать и не напоминать ему о себе. Я никогда не видела отца. Иногда он посылал деньги.

Эти слова источали презрение. Члену анклава ничего не стоит создать деньги. Даже мелкий маг-одиночка может наколдовать себе пятидесятифунтовую бумажку: анклав возразит, только если он начнет подделывать их в крупных масштабах, рискуя разоблачением. Но на свете не существует такого анклава, у которого нет более или менее неограниченного запаса наличных.

Я поморщилась; мне не хотелось сочувствовать Лизель. Но бросить ребенка на поживу злыдням, а самому жить в роскоши… Главное, ему бы ничего не было, если бы он забрал дочку с собой! Никого не выгоняют из анклава за измену жене, даже если Господину или Госпоже это не нравится. За излишнюю строгость глава анклава может лишиться места. Члены анклавов ожидают – и не без причины, – что им будет сходить с рук почти что угодно, включая завуалированное использование малии, лишь бы это не ставило под угрозу анклав в целом. Есть только одна черта, которую никому не дозволено переходить; все остальные правила гибки. Но отец Лизель, вероятно, мог лишиться места в совете. И им он дорожил больше, чем жизнью дочери.

– Значит, Мюнхен отпадает, – сказала я. – Но почему ты не выбрала другой немецкий анклав?

– А толку? – пожала плечами Лизель. – Мюнхенский – самый могущественный. Мне нужен был анклав сильнее, а не слабее мюнхенского.

– Зачем? – поинтересовалась я, не удержавшись, хотя и сомневалась, что хочу знать правду.

– Детали я пока не продумала, – небрежно отозвалась Лизель. – Но я намерена достичь такого положения, чтобы стать могущественней папиной жены. И тогда уж она пожалеет.

– О чем?

– О том, что убила мою мать. Не было никакого несчастного случая. – Она имела право говорить с раздражением; и как только Лизель это сказала, все стало совершенно ясно.

Ее отец старался скрыть свой маленький грязный секрет, но жена все узнала – возможно, когда он прибег к своим связям, чтобы поместить Лизель в Шоломанчу. И вместо того чтобы выставить за дверь неверного мужа, она расправилась с его бывшей любовницей. Лизель пришлось смотреть, как мать умирает.

И тогда я, почти против воли, поняла, что делала Лизель. Гораздо проще было думать, что она просто стерва, готовая на что угодно ради места в анклаве, роскоши и власти. На самом деле Лизель сложила два и два и пришла к абсолютно верному выводу: стать Госпожой могущественного анклава – единственный способ сделать так, чтобы убийца ее матери хоть на мгновение пожалела о содеянном. В отличие от любого нормального человека, Лизель, посмотрев на это уравнение, не подумала: «Ладно, я ограничусь тем, что назло ей постараюсь жить как можно лучше». Она составила тридцатилетний план, в котором пункт первый гласил: выпуститься из Шоломанчи с отличием. И двинулась вперед.

Лизель по-прежнему шла к своей цели. Шагом номер два был Элфи. Я-то гадала, зачем она в школе так старалась подцепить парня повлиятельнее уже после того, как добилась выпуска с отличием, но теперь я поняла. Просто попасть в анклав было мало. Лизель знала: как только ее примут, она начнет с самого низа. В качестве постоянного партнера ей был нужен член анклава, стоящий на достаточно высокой ступени. Отличный разумный план, как и следовало ожидать.

– Соболезную, – нехотя выдавила я.

Мама, вероятно, предложила бы ей остаться в коммуне на месяц-другой, но лично я не винила Лизель за то, что она жаждала мести. Я по-прежнему рисовала себе яркие картины мести тому дебилу, который пихнул меня в школьном коридоре три года назад. Но до сих пор я не любила Лизель и хотела, чтобы все и дальше оставалось так; изменить свое отношение к ней казалось опасным.

Лизель лишь опять пожала плечами.

– Сила была на стороне анклава. Кто сильней, тот и решает, что будет дальше, – спокойно сказала она. – Поэтому лучше быть сильным. Глупо от этого отказываться, когда выпадает такая возможность. Ты пришла сюда, спасла целый анклав и не взяла платы. Какой роскошный жест! Что ты сделаешь, если чреворот появится в другом месте – не в анклаве – и там не будет маны, чтобы тебя поддержать?

– Я не намерена становиться профессиональным убийцей чреворотов! – заявила я.

– Правда? – насмешливо спросила Лизель. – А какие у тебя планы?

Я, возможно, не смогла бы дать ответ, даже если бы проплакала целый год в лесу, но, учитывая обстоятельства, нужно было ответить – или потерпеть поражение. Я не хотела, чтобы меня размазали по стенке. Поэтому я сказала – так, словно твердо решила, что именно этим и буду заниматься:

– Я буду строить анклавы. Анклавы Золотого Камня. Не сказочные замки, не огромные дома – просто прочные помещения, где смогут спать дети, плюс несколько мастерских. Для этого не понадобятся малия и труд нескольких поколений.

Мысленно я поблагодарила Лизель – когда я озвучила ей свои планы, они стали истиной. Я получила ответ, которого в одиночку могла бы добиваться целый год: да, именно этого я хочу. Золотые анклавы по-прежнему были моей мечтой, пусть я и мечтала о них не первая. Когда я произнесла эти слова вслух, они прозвучали абсолютно правильно. Как идея, которую стоит воплощать. Неплохая цель жизни.

– Так, – сказала Лизель. – И сколько лет придется собирать ману, чтобы построить твой Золотой анклав? Сколько детей сожрут злыдни, прежде чем мана накопится? Почему не попросить у лондонцев маны в качестве платы и не выстроить десять анклавов для детей, чьи родители не могут себе это позволить?

Примерно по этому же поводу я до пены на губах скандалила в детстве с мамой, так что, к счастью, ответ у меня был готов:

– Потому что мне некогда будет строить. Я буду работать на Лондон, Нью-Йорк, на всех остальных, у кого много маны, ну и немножко заниматься благотворительностью. Послушай, они много лет пытаются превратить мою маму в своего личного целителя!

– Неправда, – возразила Лизель. – Может быть, твоя мама считает именно так, но у тебя ситуация другая. По-твоему, как часто анклавы будут нуждаться в твоей помощи? Если они попросят спасти их от чудовища, которое угрожает разрушить их дом и сожрать детей, ты все равно придешь! Ты же пришла сюда. Ты отказываешься от платы не потому, что не хочешь становиться штатным охотником на чудовищ. Ты не берешь ее потому, что считаешь себя лучше других и хочешь, чтобы им стало стыдно, хотя с помощью анклавов ты могла бы принести гораздо больше пользы всем.

Увы, это звучало очень логично. Я гневно взглянула на Лизель:

– Ну а ты, конечно, принесешь много пользы маленьким людям, да? И вообще, почему ты уговариваешь меня потребовать у лондонского анклава плату? Ты забыла, что сама теперь в него входишь и собираешься сделать из Элфи Господина? Только не говори, что я тебе нравлюсь.

Она ответила таким же гневным взглядом:

– Ты умный человек! Ты могла бы многого достичь, если бы только попыталась. Но ты упрямишься, боишься, что все рухнет во тьму, как только ты хоть немного уступишь.

Я была ошеломлена: с ее точки зрения, она сделала мне огромный комплимент – похоже, я ей все-таки нравилась.

С запозданием я осознала, что, прежде чем пригласить меня на ужин, Лизель привела в порядок платье и волосы и подготовила комнату. Очевидно, она поставила галочку напротив пункта «сделать Галадриэль союзницей», решив, что я вполне подойду, потому что еще в школе она заметила, что я обратила на нее внимание. Лизель давала понять, что готова поменять союз с Элфи на союз со мной.

Хотя почему поменять… Она не отказалась бы собрать комплект. Лизель, Элфи, я… вот ключ к мировому господству. Таким составом ничего не стоило бы раздавить мюнхенцев, как тараканов. Странно, что Лизель до сих пор не сделала мне прямого предложения. Возможно, она изо всех сил старалась проявить деликатность, поскольку Орион только что погиб и, наверное, я хотела немножко погрустить, вместо того чтобы сразу приниматься за планирование победоносной кампании.

Я не ошиблась: Лизель опасна. Как только до меня дошло, что на столе, помимо ужина, еще и предложение союза, я подумала, что, кажется, понимаю, почему Элфи на нее клюнул. Если у тебя есть все, в частности сила, которую ты хочешь использовать, но еще и достаточно здравого смысла, чтобы усомниться в себе и задуматься, а справишься ли ты – может быть, ты слишком осторожен, – именно такое предложение ты и примешь. Ты нуждаешься в умном и энергичном человеке, который скажет тебе, что делать, рассчитает до запятой оптимальный способ и в довершение даст стимулирующего пинка.

Лизель могла сделать из Элфи человека, а он уж точно в этом нуждался. Даже в школе он принялся мне помогать гораздо искреннее, чем большинство других членов анклава. Он верил – почти так же, как сама Шоломанча, – в нелепый школьный девиз: защищать всех магически одаренных детей на свете. И в этом был несомненный смысл, потому что настал час великого триумфа для его семьи. Элфи хотел жить сообразно этому девизу. Я не могла даже отнестись к его стремлениям пренебрежительно, хотя почти не сомневалась, что Элфи выбрал неверный путь и что сэр Альфред, в целом, просто великий интриган, желающий укрепить власть собственного анклава.

Если я действительно собиралась построить как можно больше Золотых анклавов, Лизель была готова в это включиться; с ее мозгами, энергией и безжалостностью она и из моего проекта могла сделать конфетку. Дайте ей десять лет – и все анклавы мира охотно будут жертвовать ману как бы в рамках страхового договора – понемножку, самый минимум, – ну а если у ворот вашего анклава появится чреворот или аргонет, Галадриэль спасет вас. Или она будет продавать Золотые анклавы как поселения-сателлиты для наемных работников, позволяющие вкусить лучшей жизни. Я живо представляла себе всю программу, хотя сама не достигла бы этого и за сто лет. А когда мы закончим, тысячи детей по всему миру будут спать спокойно. Это гораздо больше, чем добилась бы я сама, имея дело поочередно с маленькими группами магов. И мне не придется отдавать ничего сверх плана.

Никакого фокуса тут не было, и меня это привлекало. Лизель не врала, не обещала того, чего не собиралась дать, и даже не скрывала цену. Она открыто выложила карты на стол: ценой был компромисс. Время от времени улыбаться членам анклавов, даже когда не хочется, бывать на их вечеринках, облегчать для них задачу – и почему, черт побери, нет, если в результате я получу то, что хочу, а хочу я хорошего?

Я соглашалась с Лизель в общем. Я полагала, что она права – в общем случае. Но я не была общим случаем и знала это с пяти лет, с тех пор как моя прабабушка, всемирно известная прорицательница, произнесла над моей головой приговор, сообщив, что мне суждено сеять смерть и разрушение по всей земле, громить анклавы, убивать людей тысячами. И я точно знаю, что дорога к исполнению ее пророчества вымощена благими намерениями.

Но все равно меня к этому тянуло. Лизель говорила искренне, и ее предложение было честным. Мы покинули Шоломанчу, однако тем не менее она предлагала союз, ставя на кон себя, целиком и полностью – а Лизель уж точно нельзя назвать никчемной. Поэтому я не могла злиться на нее, как бы мне этого ни хотелось. Я даже ощутила знакомый горький вкус стремления к тому, чем обладают другие. Как будто я стояла, прижавшись носом к витрине кондитерского магазина, полного сладостей, на которые мне не хватало денег. Элфи, разумеется, согласился моментально. А я не могла.

Впрочем, Лизель не виновата. Я поставила бокал на стол; легкое пьяное головокружение полностью прошло.

– Я не думаю, что все рухнет сразу же, как только я пойду на компромисс, – сказала я, не грубо, но решительно. – Но я не собираюсь выяснять, сколько времени понадобится. Ты тоже об этом пожалеешь, даже если сейчас тебе кажется, что все нормально. Единственная тактика, которой я владею, – это выжженная земля. Если я вступлю в войну – камня на камне не останется. Поэтому мсти своими силами.

Лизель поняла, что я не просто огрызаюсь. Она не настаивала, но внимательно посмотрела на меня, потом с легким раздражением пожала плечами, налила себе еще вина, словно в утешение, и в мрачной задумчивости откинулась на спинку стула. Лампы над головой слегка потускнели, однако не так, как раньше: энергия у артефакта не заканчивалась, просто одна иллюзия сменилась другой, типа наступила ночь. Вдоль дорожек мягко загорелись фонари, на ветвях раскрылись светящиеся цветы, похожие на колокольчики. Даже водопад замерцал тусклым сине-зеленым светом. По саду бродили люди, и их голоса доносились до нас, но лишь в виде неразборчивого бормотания, которое смешивалось с шумом воды. Откуда-то слышалась громкая музыка и с ней пронзительные взрывы смеха, диссонансом пробившись сквозь общую безмятежность. Я могла бы поклясться, что это Янси и ее компания. Вероятно, ночным гулянкам предстояло продолжаться вплоть до введения официальных правил посещения.

Я подумала, что, наверное, надо встать и уйти, однако ноги налились свинцом, живот словно придавливал меня к стулу, мозг окутала дремота. Идти было некуда, и незачем спешить. Мне ничто не мешало просто подремать на стуле или лечь на кровать и проспать до утра – а может, целую неделю, – но тут Моя Прелесть высунула голову из кармана и сильно тяпнула меня за палец, едва не прокусив кожу. Я очнулась от наваждения и встала, резко моргая и тяжело дыша, с отчаянно колотящимся сердцем. Я посмотрела на серебряный кувшин и бросила на Лизель суровый взгляд, но она даже не дрогнула, как дрогнул бы человек, чьи чары только что развеяли; она лишь хмуро взглянула на меня – и тут же насторожилась, поняв, что на мою благосклонность претендует кто-то еще.

Она встала. Я уже гадала, не придется ли мне с боем прорываться мимо нее – даже если загнать меня в ловушку пытались члены анклава, возможно, Лизель не отказалась бы им помочь, – но тут, прыгая через две ступеньки, к нам явился Элфи, сжимая в руках маленький кувшин, такой холодный, что на нем выступил конденсат. Он остановился, тяжело дыша, когда увидел меня, мельком окинул взглядом комнату (что ж, я узнала ответ на один вопрос: он и сам был готов присоединиться к нашему союзу), а потом посмотрел на Лизель:

– Ты разрушила чары?

– Нет! Она освободилась сама, даже не прилагая особых усилий. Какой идиот решил, что зачаровать сущность третьего порядка – хорошая идея? – резко спросила Лизель. – Твой отец?

– Что? – спросила я.

– Нет, – сказал Элфи. – Это Мартел и еще кое-кто…

Лизель кивнула:

– Гилберт? Сидни? Оставить Мартела в кресле Господина, чтобы и самим не потерять шанс? Ну да.

– Я не сущность! – громко заявила я, вмешиваясь в этот чрезвычайно важный разговор, и у Лизель хватило наглости взглянуть на меня с раздражением.

– Ты сама знаешь, что накладываешь далеко не базовые заклинания! – наставительным тоном заявила она. – Ты маг минимум второго уровня, если не выше. Ну? Ты хочешь выбраться отсюда – или будешь стоять и спорить о терминах, пока эти дебилы не придумают что-нибудь еще? И тогда ты просто прихлопнешь их как мух? Не исключаю, что у одного из них уже сейчас инсульт.

О, я бы не отказалась постоять и поспорить о терминах, но Элфи перебил:

– Лизель, я не знаю, как мы ее выведем. В воротах давка. Папины коллеги пытаются навести порядок, а Гилберт предложил отправить своих людей к другим входам…

– И твой отец ничего не заподозрил? – едко поинтересовалась Лизель.

– У него не было выбора! Пронесся какой-то совершенно безумный слух об открытии сада. Люди решили, что мы открыли набор на свободные места в анклаве, чтобы заменить волшебников, погибших при нападении. Маги едут из Франции в надежде пройти собеседование! Артефакт кое-как убедили впустить чужаков, и начался полный хаос. У всех входов стоят очереди. Скоро зауряды это заметят, и что тогда будет…

Я внимательнее посмотрела вниз. Не считая шума кутежа, голоса на заднем плане тоже сделались громче; как бы ветви и прочая зелень ни старались создать эффект уединения, повсюду виднелись люди – в каждом просвете, на каждой узкой тропке. Сад отчаянно пытался вместить всех, но, похоже, работал на пределе.

А если зауряды заметят компанию людей, стоящих в очереди у какого-то странного городского заброса, они наверняка присоединятся, просто из любопытства. Когда они доберутся до ворот, ожидая, быть может, увидеть вечеринку в кое-как прибранном подвале или, в крайнем случае, какой-нибудь фокус, то врежутся в расшатанный артефакт со своей железобетонной верой в законы физики – и… ворота рухнут.

– Потому что твой отец пытается со мной расплатиться, – сказала я. – Элфи, пожалуйста, в следующий раз оставь свои тупые клятвы при себе.

Он покраснел:

– Клятва уже не действует. Чары развеялись, когда в сад явились первые посетители.

Значит, он пришел ко мне потому, что сам этого хотел, а не потому, что ему пришлось.

– О, – нелюбезно буркнула я.

– А это именно то, чего хотят сторонники Мартела, – сказала Лизель. – Чары не действуют, потому что твой отец искренне пытается исполнить просьбу Эль. Однако она просила открыть сад вовсе не на час-другой. Если садовые ворота закроют, обязательство вновь вступит в свои права. Если Эль тем временем окажется в их власти, твоему отцу придется торговаться с ними за право открыть ворота. Наверняка Мартел сам распространил слух, и, конечно, ему поверили.

Казалось, она одобряла Мартела: да, очень умно, совершенно логично, и плевать, что в результате Элфи должен превратиться в оружие против собственного отца, а я – оказаться в плену. Что угодно – только бы выцарапать немного власти, которой никто бы не имел вообще, если бы не моя помощь и не Элфи, вставший на линии огня.

– И ты хотела, чтобы я сотрудничала с этими людьми, – сказала я Лизель и повернулась к Элфи. – Куда пошла Янси со своей компанией?

Прищурившись, он окинул взглядом сад и ответил:

– Кажется, эти придурки сидят на Мемориальной лужайке.

Глава 5

Незабытые места

Элфи шел по скрипучему лабиринту винтовых лестниц, то вверх, то вниз и по узким неудобным тропкам, которые давно не приводили в порядок (вероятно, потому, что остальные дорожки сейчас были забиты туристами). Последний отрезок пути мы вынужденно проделали через жилую часть анклава – странное место: нечто среднее между старинной улицей и проектом по истории, который выполнил тринадцатилетний школьник, поленившийся подобрать материал. Там был узкий булыжный тротуар, по которому мы втроем едва могли пройти плечо к плечу, а по обе стороны стояли до половины обшитые деревом дома, все шириной с собственную входную дверь, с одним-единственным окном на каждом этаже. Крыши соединялись балками, и на них как паруса висела какая-то ткань; наверху горели кварцевые лампы, не такие шикарные, как в саду, но, сидя в комнате, наверное, можно было убедить себя, что это настоящий дневной свет. Однако снаружи он был тусклым и зыбким, все эти слишком узкие и слишком высокие здания неприятно нависали над улицей, и я с радостью миновала их и устремилась к виднеющейся вдалеке зеленой лужайке.

Как только мы вышли на воздух, я сделала глубокий вдох – и тут же почуяла едкую вонь мочи. Мужчина в потрепанном ярко-синем халате, явно надышавшийся иллюзорных испарений, справлял нужду на краю лужайки. Сами по себе испарения не были неприятными, но в сочетании с другой вонью превращались в полную мерзость, как если бы кто-то попытался скрыть запах кошачьего лотка при помощи дешевых цветочных духов.

Элфи втянул воздух сквозь зубы и помотал головой:

– Это никуда не годится.

Он быстро произнес обращающее заклинание, которое наверняка использовал не раз, расправляясь с обширной категорией злыдней, плюющихся ядом и кислотой. Оно заставило всю мочу, включая ту, что уже впиталась в землю, полететь обратно и забрызгать мага в синем халате. Тот, издав негодующий вопль, сбросил мокрый халат – и оказалось, что под ним, вы удивитесь, доспехи.

– Я тебе яйца оторву и поджарю, мать твою, поганый прыщ! – завопил мужчина, пытаясь найти нечто, раньше висевшее у него на боку.

Судя по всему, он довольно далеко ушел за грань реальности, однако скоро, вероятно, отыскал бы оружие. Лизель с досадой вздохнула, помахала рукой (то же самое заклинание она применила и ко мне, а теперь безошибочно урезала дозу сообразно с целью) и велела не терпящим возражений тоном хозяйки дома:

– Ляг и проспись, пьяница! – И она слегка шевельнула пальцами, вкладывая в свои слова лишь минимальную толику побуждения.

Мужчина помедлил, обнаружил, что больше не залит вонючей мочой, добродушно кивнул: «Ну ладно», отошел на пару шагов и повалился на траву.

Элфи, казалось, горел желанием затеять ссору, когда мы приблизились к гулякам. Меня в целом не волновало, с достаточным ли почтением Янси и ее приятели относились к священным призракам лондонского анклава, но, признаюсь, я не одобрила их поведение, когда внимательней взглянула на пресловутую Мемориальную лужайку. На ней не стояло памятников с пафосными статуями и гравированными табличками. Не была она и кладбищем, потому что из Шоломанчи не привозят тел. Однако в дальнем углу своего волшебного сада лондонцы намеренно оставили широкую зеленую лужайку, метров сто в поперечнике; там не росло ни единого деревца, а на изумрудно-зеленой траве камешками был выложен большой лабиринт. Камни были примерно с ладонь, плоские, круглые, полупрозрачные – они сразу же напомнили мне мамины кристаллы. Но не те, что светились маной. Эти камни больше походили на кристаллы, которые я полностью сожгла, сражаясь с чреворотом в библиотеке Шоломанчи, – те, что потускнели и умерли.

Даже не глядя на вырезанные на камнях темно-коричневые имена, я все поняла. В школу и из школы не ходят сообщения, ни на бумаге, ни во сне; внутрь нельзя даже послать заклинание на поиск сердцебиения. Если повезет, раз в год получишь от своего ребенка весточку – если он передал ее тому, кто пережил выпуск. Но лондонцы кое-что придумали.

Будущий ученик Шоломанчи вырезал свое имя на таком вот камне и наполнял его маной, которую собирал сам, а затем, уколов палец булавкой, натирал надпись кровью. Родители хранили камень у себя все четыре года, глядя на него утром и вечером. Если он начинал тускнеть, они убеждали себя, что им просто кажется. Может быть, они брали камень и относили его в темный уголок, чтобы убедиться, что он по-прежнему светится. Через две-три недели друзья начинали вести себя с ними особенно деликатно. В один прекрасный день родители приносили погасший серый камень сюда, находили свободное место – его было немного, а кое-где камни лежали в два слоя – и клали здесь останки ребенка, которого отправили умирать во тьме.

Эта простая зеленая лужайка стоила дороже десяти дворцов. Дизайн волшебного сада не был результатом чисто художественного решения – тропки сделали извилистыми вынужденно, чтобы магия могла с наименьшими затратами показывать их и убирать. Понадобилось бы гораздо больше маны, если бы они отчетливо просматривались из конца в конец.

Янси устроилась на лужайке с двадцатью другими магами, в возрасте от четырнадцати до восьмидесяти лет – все вальяжно развалились на траве и на камнях, и некоторые были пьяны, а большинство собрались вокруг большого железного котла, стоящего на костре на одной из дорожек. Котел закрывала крышка с двумя большими отверстиями, из которых неравномерно вырывался густой разноцветный дым. Маги ловили его в большие рога для питья. Из колонки вырывались гулкие басы, а сверху сидел музыкант, играющий на электрической скрипке. Розетки я нигде не видела, но это ему не мешало. Несколько человек танцевали, кое-кто, шатаясь, переступал с камня на камень.

– Галадриэль Хиггинс! – пропела Янси, увидев нас, и помахала серебристой фляжкой с изображением ящерицы; ящерица устремила на меня желтые глазки-буравчики. – Великая героиня, победительница страшного чудовища, открывшая врата анклава! Иди сюда и выпей с нами!

– Меня зовут Эль, – сказала я и уже хотела отказаться, но тут Элфи шагнул вперед, сжав кулаки:

– Спрашиваю чисто из любопытства: ты знаешь, что вы топчете прах мертвых детей, или вам плевать?

Признаю, отчасти я была с ним согласна. В том числе потому, что вся эта вечеринка сильно напоминала празднества в коммуне, на которые никто меня не звал, а если я приходила – люди быстро начинали разбредаться. Наконец кто-нибудь говорил: «Последишь, чтобы костер погас, ладно, Эль?», и я, оставшись одна, начинала с лихорадочной быстротой забрасывать огонь землей, чтобы уйти в безопасное место, пока не появился какой-нибудь злыдень.

Все школьные учителя, предостерегая нас от наркотиков, многозначительно смотрели на меня – я же полукровка из хипповской коммуны. Ха. Я бы не притронулась к этой гадости, даже если бы кто-нибудь пожелал меня угостить. Даже в неизмененном состоянии сознания очень трудно отогнать злыдней, которых к тебе так и тянет; да я бы наверняка сочла их еще страшнее – и это придало бы им сил.

Иными словами, я не отказалась бы попробовать что-нибудь интересное на вечеринке в обществе взрослых магов, которые, вероятно, справились бы со злыднями, даже будучи пьяными, как викинги в Вальхалле. Развлекалась я не то чтобы часто – но мне не особенно хотелось веселиться и танцевать на могилах детей, которые погибли в Шоломанче. Целых четыре года я сама опасалась разделить их участь, только маме не досталось бы даже памятного камешка.

В ответ Элфи услышал лишь пренебрежительное цоканье.

– О боже, – невозмутимо произнесла Янси. – Ты будешь не лучше отца, помяни мое слово. Весь ваш анклав стоит на костях погибших детей, голубчик. Эта прелестная лужайка должна остаться нетронутой только потому, что здесь вы выставляете кое-кого из них напоказ? Не волнуйся, нам запретят появляться здесь уже через неделю, потом вы вычеркнете из списка другие развлечения, и еще до конца года мы окажемся в списке нежелательных лиц. Вот мы и веселимся, пока можно. Ну, садись. Выпьем за усопших, если ты настаиваешь. Годри! Сыграй что-нибудь печальное!

Скрипач тут же заиграл «Танец смерти», и танцоры, послушно превратившись в скелетов – это, разумеется, фигура речи, – принялись откалывать такие коленца, будто мышц у них не осталось, а кости свободно ходят в суставах. Элфи, разумеется, только разозлился, но Лизель резко сказала ему:

– Нам некогда с этим возиться.

Янси, прищурившись, взглянула на нее:

– Правда?

– Не все в совете благодарны мне так же, как ты, – заметила я.

– Мартел не хочет передавать корону сэру Ричарду? – спросила Янси без малейшего удивления – очевидно, она все знала. – Что ж, чем бы дело ни кончилось, нам не поздоровится. Мартел тот еще хорек, но он всегда таким был, и мир не перестал вращаться. И Ричи будет ничуть не лучше. Такая уж работенка.

– Мне тоже плевать, кто победит, – сказала я. – Но Мартел решил, что я подходящее орудие, и поставил стражу у всех выходов. Ты не можешь меня быстренько вывести?

– Быстренько? Нет, подружка, извини, – покачала головой Янси. – Вывести могу, но на это нужно время. Минимум полдня, и некоторое время у тебя еще будет ехать крыша – если мы вообще выберемся. Наши потайные ходы и выходы наполовину лежат в пустоте, и многие из них отвалились окончательно, когда рухнуло хранилище маны, а те, что уцелели, все еще шатаются. Готова рискнуть?

– Придется, – сказала я без особого энтузиазма.

Слова Янси мне не понравились, но гораздо меньше меня вдохновляла стычка с людьми, которые соперничали за кресло главы анклава и не знали, что я сущность третьего уровня или типа того, способная полностью осушить их анклав и превратить его в желе. Они усиленно подталкивали меня именно к этому.

Пожав плечами, Янси поднялась, хлебнула из фляжки и протянула ее мне. Судя по всему, это был чисто практический жест: вероятно, следовало отсоединиться от реальности, чтобы последовать за Янси. Я осторожно взяла фляжку – особенно после того, как ящерица подняла голову и многозначительно зашипела (она оказалась вовсе не рельефом на металле, просто притворялась). Моя Прелесть высунула голову и настойчиво пискнула. Мышка была раза в четыре меньше ящерицы, однако та с подозрением покосилась на нее, переползла на другую сторону и опасливо выглянула из-за фляжки.

– Успокойся, я тебя не прогоню, – сказала я и осторожно отхлебнула.

На вкус содержимое оказалось как морская вода с нотками полированной бронзы и осенних листьев. Быть может, на ваш взгляд, это странное описание для напитка, однако мой желудок немедленно с ним согласился. Янси протянула руку и зажала мне рот, иначе я бы тут же выплюнула выпитое.

– Нет, не плюй. Выпей еще, – велела она.

С некоторым усилием я сделала второй глоток, и он пропихнул первую порцию в желудок; к тому времени я уже видела силуэт музыки, качающийся вместе с танцорами. Камни лабиринта странным образом растворились в траве и общем смехе, который подступал и отступал волнами.

– Мне это не нравится, – невольно сказала я.

Уж лучше я бы выпила пива в пабе и хорошо пообедала.

– Дальше будет хуже, – бодро объявила Янси. – Ну, третья порция – и пойдем.

– Куда? – спросила я – в основном пытаясь отсрочить неизбежное.

– На сто лет назад, плюс-минус, – ответила Янси. – Когда сломали старый манеж для катания верхом и устроили здесь эту лужайку. Посмотрим, куда удастся выскочить.

Мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы сделать последний глоток, но все-таки я с этим справилась, и в животе у меня словно грянули трубы.

– Увидимся, – сказала я Элфи и Лизель.

Слова вырывались изо рта зелено-синими искрами, а дыхание превращалось в клубы тумана, как если бы я выпила нечто обжигающе горячее в холодный день.

Элфи, слегка нахмурившись, негромко спросил:

– Ты уверена? Янси, конечно, думает, что путь ей известен, но там пропадают люди. Ее компания полностью меняет состав лет за двадцать.

– Особого выбора нет, – нетерпеливо сказала Лизель, а затем протянула руку и перехватила фляжку, которую я возвращала Янси. – Я с тобой.

– Что?! – изумилась я.

Впору было задуматься, не начались ли у меня галлюцинации. С какой стати Лизель собралась со мной?

Но та уже отхлебнула из фляжки – Элфи, казалось, удивился не меньше, чем я, – на мгновение закрыла глаза, переживая эффект, и снова их открыла. Лизель сделала три глотка с мрачной решимостью, очень быстро, вернула фляжку хозяйке и сказала Элфи:

– Надо отправить Эль домой, иначе от нее не отстанут.

– Я и сама справлюсь, спасибо, – начала я, но моя очередная попытка возразить против планов Лизель, как водится, провалилась. Более того, слова вырвались у меня изо рта золотисто-оранжевыми волнами закатного сияния, и я сама замолчала, изумленно глядя на них.

– Не ссорься тут с этой компанией, – продолжала Лизель, обращаясь к Элфи и не глядя на меня. – Пока они здесь, сады открыты для публики. Лучше прикрой отца. Мартел может придумать еще что-нибудь, раз уж этот план не удался.

– Ладно, – мрачно сказал Элфи. – Ты тоже береги себя, хорошо? И не доверяй Янси, – добавил он негромко, но очень настойчиво. – Она всегда нас недолюбливала.

Мне это показалось несправедливым, ведь Янси помогала его отцу спасти лондонский анклав. Ее компания привыкла пользоваться нестабильными источниками маны; наверное, сэр Ричард нанял их, чтобы перенаправить силу из поврежденного хранилища в безопасное место.

Но Элфи явно имел в виду и меня, а я не собиралась становиться частью «нас». Я не хотела, чтобы целый анклав погиб и все его обитатели умерли страшной смертью, однако включать себя в список не собиралась.

– Да, прямо удивительно. Ведь вы никогда не выгоняли их на улицу, – фыркнула я, и этот звук повис в воздухе зелеными разводами, полными глубокого презрения. Лизель издала переливчатый раздраженный вздох и сказала Элфи:

– Я скоро вернусь.

– Ну, готовы? – спросила Янси и сама отхлебнула напоследок.