Беременна от мажора Мельникова Надежда

Иванка

— Чтобы получить хороший урожай или красивый цветущий сад, за растениями нужно ухаживать. Иногда культурам недостаточно полезных веществ, которые находятся в почве. Из-за этого растения могут завянуть или погибнуть, — распинается Каругов, а я за ним повторяю.

Но мыслями я не здесь, не в зале. Я думаю о Диме и о четырех часах. Мне так хочется увидеть его. И сердце по-дурацки колотится, как сумасшедшее. Вот что ему неймется? Ведь знаю, какой Дима на самом деле. Избалованный, искушенный другими женщинами мажор. Такой разве будет проводить вечера в обнимку с телевизором? Вот только стоит подумать о нем, и покой пропадает.

Да что со мной, черт возьми, происходит? Надо, наверное, погрузиться в чтение чего-то трагичного и захватывающего, выпадая из жизни и не думая о реальных отношениях, а еще фильмы выбирать пострашнее, чтобы забыть о его черных глазах. Может, вязать крючком начать? Говорят, это успокаивает.

Он много делает для Васьки, он хорошо себя зарекомендовал. Он даже лучше отец, чем я могла себе представить. Пару дней назад на анализы сына потащил, проверить, не осталось ли чего после кишечной инфекции. Переживает, заботится. Вот только где он и с кем вечера проводит? Даже без богатеньких друзей и громкой семьи, он очень горячий молодой мужик, на таких девушки моментом вешаются. Это я дома сижу и нигде не бываю.

После той передачи его как подменили. Может, он кого-то встретил? Раньше он проходу мне не давал, а теперь все разговоры только о ребенке. Кто бы мог подумать, что я начну переживать, что он ко мне не пристает. Может же как-то намекнуть. Хотя, наверное, он думает, что я все еще с Игорем. Сказал же, чтобы я замуж за него выходила. Неужели ему все равно, за кого я пойду замуж?

Я сегодня даже не спала нормально, полночи промаялась, не смогла уснуть, хоть убей. Сердце отчего-то колотится. Вижу, как он с сыном играет, и прям от счастья задыхаюсь. Они так сильно похожи.

Так, незаметно, гиперважное мероприятие заканчивается, по плану я должна вернуться в офис и отработать там до конца рабочего дня, но Каругов меня не отпускает.

— Иванка, у меня сегодня четыре человека поинтересовались, не ты ли участвовала в ток-шоу на Первом вместе с Красинским? Я телевизор вообще не смотрю, но, честно говоря, в легком шоке, потому что они просят с тобой сфотографироваться. Это что вообще значит?

— Владимир Иванович, вы не беспокойтесь. Это все скоро уляжется.

— Скандал какой-то вокруг семьи Красинских разразился до небес, я не в курсе подробностей.

— Вы же не собираетесь с Димой, вернее, с Дмитрием Егоровичем дела прекращать из-за сплетен и шума?

Сильно пугаюсь, будто это лично меня касается. Не говорит о нас Дима, значит, не хочет, но только бы не разорился. Его это добьет окончательно.

— Я? Нет. Мне же не пятнадцать лет, он свои обязательства передо мной выполняет, я перед ним тоже. Слышал, там больше Красинский-старший заигрался. А Дмитрий молодец, правильным оказался. Даже удивительно, в наше-то время. Но ты это, Иванка, мейнстримить заканчивай. Чтобы никаких ТикТоков, передач и инстаграмов с голой попой, поменьше шумихи.

— Да, Владимир Иванович. Это было первый и последний раз.

Каругов уходит, теряясь среди важных мужчин в костюмах, я в смущении дышу чаще, оглядываясь. Все и вправду смотрят на меня, будто обсуждают. Я, когда за Димой на шоу пошла, больше за него волновалась: что ему будет плохо, что семья и окружение его бросят. Но что и меня будут мусолить, как-то не задумывалась. А остальным девчонкам каково? Меня-то Красинский только напугал, а их использовал. Женщины в углу в открытую обсуждают мой наряд, посмеиваясь, и мужик в клетчатых брюках, стоящий справа, тоже косится. Неудобно, что все вокруг в курсе нашей истории. Но я же знала, что так и будет. Готовилась. Уляжется, затихнут. За спиной пошепчутся и забудут, найдется другая история. Только вот девочки из кабинета до сих пор меня расспрашивают, что между мной и Димой. И это напрягает. Потому что они называют его классным и как будто заинтересованы. И я совершенно точно ревную. Ну не дура ли?

А босс вдруг возвращается, посмеиваясь.

— Но все равно вы молодцы, ребята, что этого старого козла прижучили. Давно пора. Он мне никогда не нравился. Король жизни, блин.

А я стою и ощущаю в сердце странную дрожь. Гоню ее прочь, стараясь думать, как лучше добраться до офиса.

На выходе из здания снова вибрирует телефон. В один из мессенджеров приходит сообщение от Димы, с прикрепленной к нему фотографией:

«Как тебе такой беговел? Он крутой. Будь мне два года, сам бы себе такой купил».

Опять это сердцебиение, и даже как будто кислорода немножечко не хватает.

Сделав шаг в противоположную сторону, разворачиваюсь и ищу Каругова.

— Владимир Иванович, можно я обед перенесу и раньше сегодня уйду? Мне очень нужно в четыре дома быть.

***

Домой я прибегаю без десяти четыре и, обнаружив Ваську в квартире, сразу же мчусь в душ.

— Эй, ты чего это, так сильно испачкалась на работе? — посмеивается Машка, опершись на косяк двери и поедая ложкой мороженое.

— А ты знаешь, жарко было в этом зале огромном, вся вспотела. — Выглядываю из-за шторки.

Затем снова прячусь, тщательно намыливаясь. Лью шампунь на голову, на работе мне запах волос не понравился. Не хочу выглядеть плохо. И уж тем более пахнуть.

— А когда мы переезжаем?

— Как только сложим в коробки вещи. Там отличный ремонт, все новое. Надо только грузчиков найти.

— Я думаю, Дима с этим справится, — хихикает, намекая на очевидное. — Не стоит женщинам лезть в это дело. Скажем, что сегодня переезжаем, и он пришлет кого надо и машину в придачу.

Точно, теперь-то у нас есть Дима, который все решит. И сердце снова бьется чаще и даже немножечко скулит, потому что отчаянно хочется большего, а не только папу для сына.

— Так что, мне с Васькой идти на улицу? — напоминает о себе Машка, причмокивая ванильным пломбиром.

— За ним Дима заедет. — Снова выглядываю, продолжая тщательно тереть подмышки.

Машка смеется, но ничего не говорит. Я смываю пену, быстренько ополаскиваюсь и, выключив воду, вылезаю из ванны.

— Понятно, откуда такая любовь к чистоте и чего ты так рано приперлась.

— Я просто устала на мероприятии, — спорю с подругой. — Вспотела, решила помыться. — Истерично закручиваю на голове тюрбан из полотенца.

Злюсь, что подруга поймала меня с поличным.

— Разве мыться — это плохо?

В это время в ванную прибегает Васька, мы крепко обнимаемся.

— Мыться это хорошо, правда, родной? Даже говорящий умывальник знает, что вещи могут сбежать, если ты грязнуля.

— Мойдадыл! Мойдадыл! Мойдадыл!

— Вот! — Целую малыша в лоб и прохожу мимо ехидно улыбающейся подружки.

Быстренько бегу к шкафу, натягиваю майку и шорты, но сколько ни машу волосами, они все равно еще влажные. Мокрые пряди тут же мочат ткань и, обнаружив, как сильно просвечивается бюстгальтер, я с ужасом снова переодеваюсь. Иду к зеркалу в коридоре, чтобы немного подкраситься и осмотреть себя еще раз, но жутко пугаюсь, вздрагивая от звонка в дверь.

Волосы разбрасываю по плечам, с них все равно течет как из ведра.

— Может, я дверь открою? — подшучивает надо мной Машка. — А то ты бледная какая-то. Того гляди в обморок грохнешься.

Я хочу ее чем-нибудь стукнуть, но она успевает исчезнуть в нашем закутке, именуемом кухней.

Выдохнув, решительно распахиваю дверь и тут же млею, снова ощущая себя совсем молоденькой и чуточку глупой. Потому что Дима улыбается мне, явно не ожидав увидеть.

— О, привет! — смотрит своими глазами чернющими так, как умеет только он.

И я задыхаюсь, словно его огонь уже успел выжечь почти весь кислород в помещении.

С минуту оба стоим и просто смотрим друг на друга.

Как же сильно он мне нравится. Как меня тянет к нему, просто до неприличия. Он будоражит до мурашек и подогнутых кончиков пальцев. Кстати, о волосах: опустив голову, обнаруживаю, что эта майка тоже намокла. И моя грудь, ставшая еще пышнее после родов, просвечивает.

Дима по-мужски жадно и медленно, будто пробуя на вкус, опускает взгляд ниже, на секунду задерживается на моих губах, а затем еще ниже — к груди.

И я не выдерживаю… Застеснявшись, отворачиваюсь. И будто очнувшись, пропускаю его в квартиру, наконец поздоровавшись. Как же неловко. Хороша же я: вульгарно мокрая и тормознутая. Он же не дурак, знает, что я так рано обычно не заканчиваю. Сразу понятно: прибежала с работы раньше времени, чтобы просто открыть ему дверь.

— Дима! Дима! — выбегает Васька и тут же запрыгивает ему на руки.

— Здравствуй, чемпион!

Быстро они спелись. Есть такое среди детей. Кто много с ними играет, занимается, уделяет свободное время, того они и выбирают в любимчики. А может быть, сын просто чувствует родную кровь.

Осматриваю малыша, тот полностью готов к прогулке. И зачем только Машка заранее его одела? Сейчас получается, Диму здесь ничего не задерживает.

— Может быть, кофе? — Выглядывает Машка из-за угла, будто прочитав мои мысли.

— Или чай, у нас отличный, очень хороший — «Гринфилд черри блоссом» в пакетиках.

Боже, что я несу?!

Дима смеется, глядя мне прямо в глаза. И когда он так делает, мой рот сам по себе растягивается до ушей от острых волн удовольствия, расползающихся по телу.

— Ну ладно, мы пошли, верну его через пару часов.

Кивнув, я каменею, глядя на закрытую дверь. Как же все нелепо и неловко получилось.

— Я сейчас хлопну, и ты отомрешь, — шепчет мне на ухо невесть откуда взявшаяся рядом со мной Машка.

— Да прекратишь ты надо мной издеваться или нет?

Обидевшись, зачем-то снова иду в ванную.

— Тебе просто не хватает мужского внимания, — продолжает нашептывать Машка, посмеиваясь, как гиены в известном мультике. — Игорь не в счет, у него были сплошные операции.

*******

У меня бессонница. Не могу уснуть, хоть убей. И это несмотря на то, что на часах уже два ночи. Самое противное, что я прекрасно знаю, чего хочу. Но теперь уже поздно. Надо было сразу же соглашаться, а не выкаблучиваться, держась за Игоря. Теперь у каждого свой путь, и все, что нас связывает, — это только общий ребенок. Жизнь занесла нас куда-то не туда, раскидав по разные стороны.

А я будто забуксовала, с каждым днем все хуже. Вчера я не выдержала, позвонила ему сама. Дима трубку поднял, даже как будто порадовался, потом я услышала женский смех на заднем фоне, приревновала и как дура бросила трубку. Спустя секунду подумала, как же это глупо. Перезвонила и соврала, будто звонок прервали, а я просто хотела узнать, когда привезут тот злосчастный беговел, мол, Васька о нем уже спрашивал.

Ночь за окном, а я вместо сна смотрю страшное кино, стараясь сконцентрироваться на кровавых непотребствах, творящихся на экране. Василий спит, я в наушниках.

Не сразу замечаю, что с очередного свидания вернулась Машка. Я не вынимаю резинки из ушей, равнодушно наблюдая за ее передвижениями. Она мечется по квартире, переодевается, что-то спрашивает у меня, двигая губами. Лениво высвобождаю одно ухо.

— Это что за гора мяса на кухне на столе? — шепчет Маша, стараясь не разбудить моего сына.

— Дима купил, а водитель привез. Нежирная говядина, мясо кролика, индейка.

— Охренеть.

— Дима передал, что в них много белка, витаминов группы В, цинка и железа, а Василию это просто необходимо.

Закатываю глаза. Машка снимается с якоря и плывет на кухню, слышу хлопок двери морозильника, снова засовываю наушники в уши. Но она возвращается, приходится опять вытягивать. Не дают даже напугаться как следует. Там сейчас резать кого-то пополам начнут, а ей всякие глупости подавай.

— А что за гора рыбы в холодильнике?

— Оттуда же. Дмитрий Егорович считает: раз у нашего у малыша нет аллергии, можно устраивать «рыбные дни». Жирные кислоты, Омега-3, йод, фтор, еще какая-то бурда, положительно влияющая на развитие головного мозга Василия, улучшают зрение, укрепляют кровеносную систему и, этот, как его, иммунитет, — все это я произношу без особого энтузиазма. — Целую лекцию мне задвинул по этому поводу.

Слава богу, Машка не знает, что, когда я произношу его имя, все клеточки кожи охватывает дрожью. Не хочу этого, но не могу не смаковать фантазии о том, как бы все было, если бы я Диму не отталкивала.

Так я и замираю на этой ноте, разглядывая стену перед собой, как будто в экран смотрю, а на самом деле нет.

— Может, хватит? — злится Машка, выдергивая из моих ушей наушники. — Хватит эту хрень смотреть.

— Что такое? — недовольно бурчу, ругаясь.

Смотрю на нее грозно. Просто хочу остаться в своем мирке.

— Расскажи мне, что тебя гложет, и давай уже собираться в новую квартиру. Вот завтрашнего дня и начнем.

— Не хочу рассказывать и не хочу собираться. Хочу смотреть фильм, где всех убивают. У меня все нормально, просто на работе не клеится, — вру как министры иностранных дел, свахи и очевидцы происшествий.

Машка садится напротив, безжалостно отключает компьютер, и вместо чернухи и жести я остаюсь наедине со своей тоскливой мелодией одиночества.

От одной мысли, что он сейчас где-то, с кем-то, очень сильно ноет внутри…

Я, конечно, могла бы нагло объявить о том, что бросила Игоря и отныне свободна, но Диму это как будто даже и не интересует. В разговорах о сыне это вообще неуместно и глупо.

Красинский ведь оставил нас когда-то, сбежал… Может быть, и вернувшись приставал, потому что только одно и надо. Как тогда, когда мы Ваську сделали. А сейчас, после пережитого, неинтересно стало. Может, остыло.

С сыном хотел познакомиться — сделано. Папку засадили — совесть чиста. Друзей потерял? Так новых найдет, все у него наладится. И с Васей общается и в то же время свободен как ветер в поле. С кем угодно может встречаться: и помоложе, и покрасивее. Вон хоть за дочкой Синди Кроуфорд начинай таскаться, с его-то внешностью. Все пути перед ним теперь открыты. Я в интернете читала, что многие девицы от него теперь еще больше млеют, герой ведь, сдавший отца ради справедливости. Про нас с Васькой там речи нет.

Мужчины, они ведь по натуре охотники. Если им надо, то они из-под земли достанут и на тот свет позвонят. Ясно же — не нужна. Да и фраза та: «Пусть они с Игорем распишутся» — до сих пор раной кровоточащей сердце тянет. Значит, все равно ему, раз он такое советует.

Машка до сих пор стоит и смотрит на меня очень внимательно, даже, можно сказать, сверлит взглядом мою тоскливую мордаху.

— Как твое свидание? — спрашиваю, только бы перестала так пялиться.

— Детей вообще не хочет — чайлдфри. — Поднимает она руки вверх, зажмуриваясь и отворачиваясь, будто плакать собирается.

— Ну Машуня! — Встаю и сразу же обнимаю подругу. — Ну дай ты им шанс, ну не начинай ты сразу с детишек. Они же этого боятся.

— У тебя Вася есть, а у меня часы тикают. Знаешь же, как я деток люблю, а могу вообще без них остаться.

— Все у тебя еще будет, милая.

Так мы и плачем полночи, жалея и утешая друг друга. Машка, конечно же, догадывается, что я рефлексирую из-за Красинского-младшего, советует все ему рассказать, но я все равно не могу. Мне кажется это неправильным. Если бы он спросил — это одно, в ином случае как будто предлагаешься. Воспитание моей матери даром не прошло, остались отголоски, и никуда от них не деться. Не могу я первой о наших отношениях завести речь, если мужик не предпринимает никаких попыток. Не мое это.

Утром мы обе выглядим, мягко говоря, не очень.

Собираясь на работу, я смотрю на себя в зеркало. Оттуда на меня пялится нечесаная и косматая голова с помятой как грейпфрут физиономией.

Телефон пиликает входящим сообщением, оно от Димы и снова только о нашем сыне:

«Давайте сегодня все вместе сходим в кафе. Хочу сказать ему. Мне кажется, ему пора узнать, кто его настоящий отец. Подхвачу малого, потом мы заберем тебя с работы. Как ты на это смотришь?»

***

Сегодня я практически не работаю, либо работаю совсем плохо. Напечатав несколько страниц бессмысленного текста, взглядом сканирую часы на стене. Подперев рукой щеку, тяну время, дожидаясь вечера. А мне ведь так нравилась моя работа.

Теперь и она меня не радует. Как в море о скалы бьюсь, да и все. Бизнес-ланч абы что, кофе горький, шоколадка невкусная. Обои раздражают своими точечками.

Ловлю себя на том, что нарочно шуршу страницами документации, изображая активную деятельность. Сама же только и жду конца рабочего дня.

Не думать о Диме не получилось и когда ехала на работу, и когда в лифте стену плечом подпирала. Даже с Каруговым поздоровалась без особой инициативы, хотя зачастую бываю с ним любезна и даже иногда болтаю, как говорится, «по душам». А тут вот беспросветная серость, которую никто кроме меня не замечает. С тоской осознаю, что вот сейчас он приедет и снова мы будем родителями-партнерами.

В дебильных раздумьях я и провожу восемь часов рабочего времени, толком ничего не сделав. Мысленно воскресаю и смакую те минуты, когда он защитил меня от Кирилла, вошел в автобус и стоял так близко, что тело горело, кровь шумела в ушах, а руки и ноги млели, плохо слушаясь.

Прилив грешных воспоминаний нарушает звонок моего мобильного телефона.

— Привет, — слышится голос Игоря.

Внутри ощущается разочарование, к счастью, сегодня доктор трезв. Сердце тут же наполняется свинцом. Почему нет какой-нибудь кнопки, чтобы можно было выключить человеку лишнюю надежду? Чтобы он мог просто жить дальше, не оглядываясь? Мне бы очень хотелось помочь ему, но я правда не знаю как.

— Привет. Ты знаешь, я очень занята. Мне правда пора.

— Хотел просто узнать, как твои дела.

— Очень хорошо, много интересной работы.

Ну почему я такая врунья?

Все вокруг начинают собираться, и я понимаю, что наконец-то дождалась конца рабочего дня. И тоже встаю с кресла.

Сердце екает. Сейчас я увижу Диму. Но на проводе Игорь.

— Извини, мне нужно собираться домой.

— Собирайся, я жду тебя внизу. Подвезу. В окно выгляни — небо затянуло тучами, дождь может быть, — его голос звучит мягко, он очень-очень старается.

Не дождавшись ответа, завершает вызов, наверное, чтобы я не успела отказаться. Ну как же все это неудобно и неуместно. Отчаянно соображаю, как мне лучше поступить. Надо было, наверное, быть более резкой и жестокой, обрубить концы, занести его в черный список. Очевидно, Игорь ко мне все еще неравнодушен и по-прежнему хочет видеться.

Хватаю сумку и, кинув вещи как попало, решаюсь бежать вниз. Надо быстренько избавиться от Игоря, как бы ужасно это ни звучало, иначе Дима увидит нас вместе.

Я надеюсь, что Авраменко в холле. Но он на улице. Стоит возле своей машины, наклоняется, бьет по колесам «лады», что-то проверяя.

А на другой стороне, чуть вдалеке, уже стоит белый внедорожник. Дима сидит на месте водителя. Одной рукой он держит руль, другой оперся о дверцу автомобиля, высунув локоть в открытое окно.

Когда я, опешив и едва не потеряв равновесие, спускаюсь по ступеням, Игорь идет ко мне. И хоть я отворачиваюсь от абсолютно неуместного поцелуя, глянув за его спину, замечаю: Дима наблюдает, впившись в нас своим темным взглядом исподлобья.

— Игорь, пожалуйста, будь благоразумен, мы расстались. Я не могу с тобой поехать.

Бывший все понимает. Мне так жаль, очень неприятно, но что я еще могу поделать? Прошу же, умоляю. Игорь оглядывается и, приметив тачку на той стороне, злится.

— Реветь еще будешь, когда этот хмырь опять бросит.

Дима нас слышать не может. Слишком далеко. Но вся ситуация болезненная и патовая. Чувствую себя отвратительно. Игорь садится в машину и уезжает.

Опять все не так. И со стороны наверняка кажется, что мы с Игорем вместе. И поцелуй этот, от которого я почти увернулась, тоже непонятно как издалека смотрелся.

Чувствую, что вся вспотела от волнения. Голова немного побаливает. Иду на пешеходный переход и медленно, будто готовлюсь к чему-то страшному, перехожу дорогу. Дима вяло здоровается, но ни о чем не спрашивает, выходит из машины, галантно открывая для меня дверь. Сзади уже сидит Васька. Целую сыночка в обе щеки.

А Дима молчит, опять ни слова об Игоре, даже обидно как-то. И будто встрепенувшись, Красинский заводит машину, болтая с Васей, рассказывая сыну о том, куда конкретно мы собираемся. А я от переизбытка эмоций и переживаний мну ткань юбки, непроизвольно собирая подол в складки. Разглядываю Димин притягательный профиль и млею от аромата туалетной воды. Несмотря ни на что, мне нравится, когда мы вот так, все вместе. Это видится правильным.

Дима привозит нас в новую, недавно открывшуюся пиццерию. Здесь, Ваське на радость, еще висит праздничный декор и разноцветные шарики. Есть детское меню и уголок отдыха. Мне все еще неловко из-за того, что Дима видел нас с Игорем. Если бывший парень и дальше будет действовать подобным образом, Красинский купит нам на свадьбу подарок. Злюсь и волнуюсь одновременно.

— Дима, я бы хотела сказать, что…

— Что будете заказывать? — Неожиданно, будто бы из-под земли, вырастает возле нас официантка, перебивая меня и обращаясь исключительно к Красинскому.

Она поедает его глазами и так широко улыбается, что мне снова становится неловко. Так будет всегда. Он выглядит обеспеченным и привлекательным. Женщины от него без ума. Тут либо смириться, либо отступиться.

И вот сейчас я ему скажу, что мы с Игорем расстались? И я свободна. Будто реклама какая-то. Ну как это будет выглядеть? Да и его мысли сейчас направлены в совсем другую сторону. А я эгоистично тяну одеяло на себя. Дима решил сказать Васе, что он его папа и наверняка тоже очень сильно нервничает.

Ждать не приходится. Нам почти сразу приносят ужин. Мы с Димой переглядываемся, улыбнувшись, когда ребенок с восторгом хлопает в ладоши, завидев блюдо в виде мордашки с волосами и милым названием «Кудряшка Сью». Васька лопает за обе щеки, смешно прожевывая импровизированный носик. А вот Дима, напротив — ничего не ест и, выдохнув, начинает разговор:

— Мы с мамой хотим тебе кое-что сказать.

— Ага. — Хватает сын пальцами глазки и, глянув на нас обоих, забавно забрасывает их в рот, хихикая при этом.

Дима кладет свою большую ладонь на макушку малыша. Гладит. Наши глаза снова встречаются.

— Вась, дело в том, что я твой настоящий папа.

Мое сердце мгновенно наполняется нежностью. Этот очень важный и трепетный момент кружит голову. Дима выглядит необычно растерянным, ожидая непредсказуемой реакции сына.

— А я знаю, тетя МаСа маме говоиила. Я сЫшал.

И мы с Димой снова смотрим друг на друга и, не выдержав напряжения, начинаем смеяться. Мы тут готовились, переживали, а он, оказывается, знает. Вот же чертенок маленький.

— Мозно мне еще моложено? — Поворачивается он к Диме и, задрав подбородок, причмокнув губами, добавляет: — Папа!

— Конечно, все, что хочешь. — Не выдержав момента, тянет его к себе Димка, обнимает, целует в макушку, жмет.

А я уже и не смущаюсь. Реву, глядя на них, как ненормальная.

Глава 19

Иванка

Прошло два дня с того момента, как мы объявили сыну, что Дима его папа. И они с Васькой как будто еще сильнее сдружились. Смотреть на них было сплошным удовольствием.

Димка открыто звал Василия сыном, а последнему очень нравилось всем подряд рассказывать, что у него теперь есть самый настоящий папа. От этого на глаза наворачивались слезы. Малыш, качаясь на качелях на детской площадке, вслух транслировал, какой у него замечательный отец, и что вместе они играют в мяч, догонялки и прятки. Это было невероятно мило.

Вот только Дима был по-прежнему сдержан и подчеркнуто любезен. Все, что у меня было — его томные взгляды, нечаянные прикосновения, запах и комплименты.

«Отлично выглядишь. Красивое платье. Чудесная прическа»

В памяти множились случайные моменты совместных минут. И только. Сердце болело.

Душа билась в необъяснимой агонии: волнами накатывало чувство беспредельной тоски, отчаяния. Хотя для ощущения безысходности, какого-то жизненного тупика не было серьезного повода. Ну подумаешь, безответная любовь, ну в самом деле, с кем не бывает? Есть ведь его черные глаза, теплая улыбка и невероятная забота о нашем мальчике. Но все равно по утрам я одевалась только для него. Как бы по делу звонила во время их с Васькой прогулок, чтобы просто услышать его голос и громкое дыхание.

А он не предпринимал ровным счетом ничего, ходил только к сыну. И вроде радоваться надо, но было грустно и все время хотелось плакать.

На третий день я получила от него очередное сообщение:

«Иванка, привет. Не хочу докучать звонком. Я перепутал адрес доставки. Беговел привезут в новую квартиру. А я ухал в командировку, прими его, пожалуйста, в шесть часов. Буду премного благодарен. Прости за сложности».

Отодвинув телефон подальше от себя указательным пальцем, я в очередной раз скисла. Он уехал, а значит, я его не увижу. И надетый мной специально для него темно-серый офисный сарафан, так хорошо сочетающийся с туфлями на шпильках, останется без комплимента.

В автобус лезть не хочется, беру такси и еду в центр, туда, где расположен наш элитный дом. Здороваюсь с консьержем, благо здесь меня уже знают. Поднимаюсь на лифте, открываю дверь своим ключом, вхожу внутрь. В тишине квартиры отчетливо слышно, как я бросаю связку на тумбу, как иду по коридору, и как при этом грохочут мои шпильки.

Но тут происходит что-то совершенно неожиданное. Я приостанавливаюсь, ошарашенно глядя на брошенный в углу упакованный беговел. Очевидно, его уже доставили.

И пока я об этом думаю, из зала выворачивает Дима. Босой и голый по пояс. Он одет в простые спортивные черные штаны, его волосы мокрые, а глаза горят таким огнем, что я теряюсь. Дима так смотрит, будто я — это уже не я, а нечто невероятно особенное. Кожей ощущаю этот его бессовестный горячий взгляд.

Его появление настолько внезапно, что я столбенею. Сердце резко дергается и, подпрыгнув в груди, пускается вскачь. Невольно роняю взгляд ниже, на его широкую твердую грудь, еще влажную и блестящую после душа. Зачаровано любуюсь загорелой кожей, каменным рельефным животом и буграми мышц на руках. И родинкой на торсе, которую все еще помню после нашего первого и единственного раза.

Снова поднимаю глаза. В Диме чувствуется так много физической силы. И внутренней, какой-то мужской, которую я чувствую, скорее, интуитивно. А его глаза… Они источают необузданное бешеное желание.

— Я хотел быть хорошим, Иванка, старался не мешать вам и быть только отцом Василию, но у меня не получается.

Не успеваю вздохнуть и просто смотрю, как решительно он идет на меня. Движется по коридору, все больше дурманя своим запахом и гипнотизируя властью жгучего, страстного взгляда. Уже не карих, а абсолютно черных глаз.

Ловит за руки, дергает на себя, прижимая тесно и абсолютно бесстыже, давая прочувствовать всю свою твердость. Подхватывает под бедра, приподымая с пола. Резко усаживает на какую-то массивную тумбу возле входа. И, впиваясь в губы жестким поцелуем, бесстыдно запускает руки под юбку.

Иванка

От его напора тело превращается в сладкую вату. Дима будто дорвался и хищно целует, поглощая мой рот с особенной алчностью. Мы целуемся с безудержным пылом, отрываясь лишь на мгновение — схватить воздуха, чтобы не задохнуться. И снова накидываемся друг на друга, не в силах прервать это страстное танго — обалденный, неистовый танец любви, наполненный жадным и влажным отчаянием.

Под нами скрипит мебель, грозясь развалиться. Но кого это волнует? Главное — трогать, касаться, чувствовать. Он наваливается жестче, властно сжимает волосы на затылке и впивается в губы резче, как будто пытается выпить меня до дна, забрать все, поглотить, заволакивая остатки разума колдовским мороком. Его прикосновения становятся все откровеннее, яростнее, сильнее.

— Ореховая тумба из натурального дерева, должна выдержать, — рвано цедит сквозь зубы, с трудом оторвавшись от моего распухшего рта.

— Обманул и заманил, — мямлю с восторгом, испытывая сладкое головокружение.

— Я же говорю: хорошим быть не получается.

Мне так нравится чувствовать под пальцами его обнаженную кожу: сжимать мощные руки, царапать твердые лопатки, гладить мускулистую спину. А Дима, словно хищный зверь, без особых церемоний резко дергает на мне одежду, втягивая запах, издавая сиплые, глухие стоны. Нас обоих трясет. Его движения грубые и пылкие, он обрушивается на меня с такой страстью, что мечется по телу и то кусает шею, то засасывает кожу в нежном месте возле ушка, то целует плечи до синяков и засосов.

Ощущения просто нереальные и не помещаются в моем размякшем податливом теле. Их так много, и они настолько раскаленные, что крутятся внутри грудной клетки на бешеной скорости. Внизу полыхает огненный шар, и от переизбытка чувств я боюсь потерять сознание.

Не успеваю за его руками и губами. Сильные пальцы яростно дергают декольте сарафана. Жар разливается по телу. И уже ничего не важно, кроме желания.

Остервенело обнимая, он будто спрессовывает мое тело и дышит как загнанный зверь. Шлепает бедра, мнет их.

— Моя! — отрывистый вздох. — Не могу так больше! — еще один рваный полустон-полухрип. — Все время думаю о тебе!

— И я о тебе думаю, — все, на что меня хватает.

Не потому что хочу скрыть, просто не могу с собой справиться. Меня рвет на части. Блаженство заполняет каждую клеточку кожи. В голове полнейшая каша, и только треск ткани возвращает меня в реальность, где я уже готова умолять сделать это быстрее. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мне хочется. Как же сильно мне хочется!

Минутная возня с одеждой, сумбурное копошение. И все…

Дыхание замирает, в ушах будто бы звучит какая-то сахарно-медовая музыка, а на самом деле — это мое сердце колотится в неуправляемом фонтанирующем ритме. Я не могу себя сдерживать и натягиваюсь как струна, прижимаюсь к нему…

Меня скручивает бешеным спазмом, и я утыкаюсь в голое Димино плечо. Как же карамельно, бездонно, вплотную и мучительно вкусно.

Я схожу с ума, задыхаюсь, лечу куда-то в райскую бездну. Это невозможно, нереально, неповторимо. И самое главное, Дима не спасает меня. Он толкает дальше. И это кипуче восхитительно: вот так касаться его, без защиты, без преград, без контроля. Купаться в его терпком мужском запахе и терять ощущение пространства.

Дима все понимает, чувствует мою пряную погибель и фиксирует шею ладонью. Пьяно смотрит в глаза. Без каких-либо шансов на послабление. Почти до физической боли, до какого-то незримого предела, до исступления… Но от этого только слаще.

Я это точно помню: первый раз таким острым не был. Тогда было хорошо, запретно, волнительно, но не так… Будто бы сейчас обрушится небо, и сама земля перевернется.

Дима закрывает глаза и, шипя сквозь зубы какую-то отборную брань, отдает мне себя без остатка. Потому что я хочу этого, потому что люблю так сильно, что иначе просто разорвется сердце. И не могу себя сдержать — по-кошачьи трусь щекой о его шершавый подбородок, ласкаю и целую, даря нежность.

Он не отпускает, так и держит в объятиях, будто не хочет, чтобы мне вдруг стало холодно и одиноко. Может, так же, как и я, наслаждается нашим единением? А может, просто шокирован и еще не пришел себя. Я не знаю! Все потом. После, я обо всем подумаю. Сейчас слишком хорошо. Горячая кожа, крепкие мышцы, любимый запах, знакомое глубокое дыхание.

Прижавшись к нему, счастливая, сошедшая с ума и одуревшая от долгожданного воссоединения, я просто слушаю, как громко бьется его сердце.

— Что же ты со мной делаешь? — шепчет Дима, рассмеявшись.

***

Щенячий восторг и ликование. Мы вместе! Мы рядом! Ему не все равно! Запоминаю этот момент, наслаждаясь им. Еще чуть-чуть, капельку упоения и экстаза.

Дима отодвигается, мы смотрим друг на друга, и из его глаз исчезает веселье. Сейчас он выглядит иначе, будто мрачнея. И у меня все стремительно тухнет.

Не отводя тяжелого взгляда, Красинский натягивает боксеры и штаны, не глядя, завязывает на них длинную белую веревку. Я тоже смотрю, тяжело дышу и неловко сдвигаю ноги, пытаюсь поправить одежду, но все разорвано, скомкано, смято.

Сажусь на тумбе, опустив голову вниз и держась за нее руками. Становится понятно, что он имел в виду, когда называл себя плохим парнем. Он ведь думает, что только что обладал чужой женщиной. Но это не так, я всегда принадлежала только ему одному. С первой встречи, с первого взгляда в том темном лесу. Мои сердце, душа и тело — все давно выбрало Диму. Другой мне и не нужен. Только бы решиться. Признаться вслух. Сказать об этом прямо сейчас, в лицо, чтобы потом не было мучительно больно.

Мои губы моментом пересыхают. И на пороге самого важного в жизни признания, я вдруг охаю, ощущая себя в воздухе. Я ошеломлена и приятно удивлена. Дима аккуратно поднимает меня на руки и несет на белоснежный диван в центре огромного зала. Кожа обивки неожиданно сильно холодит голые бедра. Ловлю на себе огненный, забористый взгляд. И дотронувшись до меня, Красинский снова меняется.

Действует жадно и неудержимо. По коже прокатывается дрожь, и все внутри вспыхивает по новой. Признание, как и серьезные разговоры, откладывается на потом. Вот как мы действуем друг на друга.

Сердце частит, кровь закипает. Димка раскидывает мои ноги в стороны, задирает мятый сарафан выше пояса и кладет ладонь ниже. Нестерпимо хочется продолжения.

— Говорю прямо, — хрипит, наваливаясь свинцовой тяжестью сильного спортивного тела, — доктора твоего я терпеть не стану. Любовником твоим не буду.

Сквозь туман наслаждения я даже не сразу понимаю, о чем он. Глаза Димы горят ревностью. Его снедает дух соперничества. В черных омутах бурлят гнев и зависть. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться.

Доктор? Какой еще доктор? О ком он?

Димка цедит мерзкие вещи, но при этом ласкает меня, стимулируя окончательную капитуляцию. Его голос звучит завораживающе. Он обволакивает глухой, ватной пеленой страсти.

Красинский дразнит горячим дыханием, наклоняется, сдергивает порванные колготки, снимает туфли, которые, оказывается, все это время были на мне. И снова целует, пытаясь отобрать у меня весь воздух.

И все это волшебно и очень волнительно. Дима слишком нежен, неимоверно старается. Ловит мои выдохи, контролирует сенсорику, оберегает от неприятных ощущений. Он просто не может быть таким со всеми подряд женщинами, я не верю. Кроме него у меня был только Игорь, и с ним ничего подобного не было.