23000 Сорокин Владимир
– Рыбка, в сегодняшнем мире все продается, – отвечала Лиз. – Уверена, китайцы используют эти ремешки в медицинских целях. И продают задорого состоятельным европейцам.
– Но почему нельзя открыто обдирать дохлятину? В Китае уйма дешевой рабочей силы! Похищать иностранцев, чтобы потом содержать, кормить, прятать – и заставлять их обдирать собак! Бред! – негодовала Ольга.
– Ольга, очень может быть, что эти собаки – не совсем простые… – многозначительно говорила Лиз.
– Они что – говорящие? – язвила Ольга.
– Многие из наших уверены, что собаки чем-то заражены. Или облучены.
– Лиз, некоторые люди здесь сидят более года. Почему они ничем не заболели?
– Может, у нас у всех уже лейкемия. Вот у двух румынок потемнели зубы. У многих проблемы с менструацией, с пищеварением… Мужчины потихоньку сходят с ума…
– Это все от изоляции! От нехватки витаминов У лейкемии вполне определенные симптомы.
– Эти собаки не простые, поверь, – настаивала Лиз.
Ольга чувствовала, что Лиз утягивает ее в свой бред. Но другие «друзья дохлых сук» были не лучше. В своих мнениях по поводу происходящего они разделились на три группы. Первые утверждали, что все это – безумие мощной корпорации, в поисках власти над людьми пытающейся объединить древние культы с новейшими технологиями, вторые – что это каким-то образом связано с запрещенными опытами по клонированию людей, и третьи – что на обитателях бункера испытывают новое психотронное оружие. Особняком стояли русские, как всегда, «абсолютно точно знающие все».
– Это просто у кого-то из олигархов поехала крыша, – говорил Ольге грубоватый Петр. – Насмотрелся кино, начитался хуйни. В мире достаточно отморозков; включи MTV – каких там только уродов не показывают! Но отморозков с деньгами не так уж и много: ну, Бен Ладен, а кто еще?! Вот еще один и возник. И я тебе, Оль, руку на отсечение дам – этот отморозок наш, русский! Сто пудов! Он оттягивается в свой кайф! И все! И никаких тут тайн нет! А может – группа отморозков!
– Обнюхались гады, вот и тащатся… – вторил ему Леша.
– Потом, Китай рядом, договориться легко, – качал головой малоразговорчивый Игорь.
– Но корпорация «LЁD» не принадлежит русским, – возражала Ольга.
– Всё покупается! – тряс рыжей шевелюрой Петр. – Все вывески, все бренды!
– Мир давно уже сошел с ума, ты не понимаешь? – спрашивал Борис.
Ольга понимала это. 11 сентября у себя в Нохо, в Нью-Йорке ей действительно показалось, что мир сошел с ума. Во время катастрофы она стояла у своего южного окна и смотрела, как горят башни-близнецы. Когда же они рухнули и Манхэттен заволокло беспросветной тучей дыма и бетонной пыли, земля слегка качнулась под ногами. И вместе с ней качнулась уверенность в том, что есть в жизни нечто неподвижное, незыблемое, постоянное, позитивное, на что люди раньше всегда спокойно опирались, – семья, карьера, любовь, дети, творчество, деньги, наконец. На всем этом веками стояли люди. Теперь же все как-то трескалось, рушилось, ползло под ногами. Погибли родители. Но и этого мало. Еще этот бункер с дохлыми собаками! Кошмарный фильм какой-то…
Глядя в бодро-злобное лицо Петра, увлеченно рассказывающего ей про «международных отморозков», Ольга едва сдерживала слезы: ужас был в том, что это вполне могло быть! После 11 сентября, после ударов ледяного молота в грудь, после гибели родных, после сайта www.icehammervictims.org, после похищения, после бункера, после запаха дохлятины и тысяч вырезанных собачьих ремешков – все, все, все могло быть!
– Мир резко изменился, Ольга, – как-то за обедом сказал ей Вольф. – В нем появилось нечто агоническое, вам не кажется?
– Вы думаете, что это… из-за Братства?
– Абсолютно, – улыбался старик. – Предчувствуя свою гибель, наш мир производит неадекватные движения. Он дергается. В XIX веке такого не было. А двадцатый век? Две мировые войны, атомная бомба, Аушвиц, коммунизм, разделение мира на красный и западный… Человечество как-то задергалось в двадцатом веке, а? Возьмите любую область, науку, искусство: клонирование овечки, современное искусство, кино, современная массовая музыка – это конвульсии. Перед приближающейся кончиной мир сходит с ума.
– Откуда вы здесь знаете… современную массовую музыку?
– Сверху, Ольга, все сверху! – шире растянул желтую улыбку старик. – Каждый, кто сюда попадает, сообщает что-то новенькое. У меня вполне адекватная картина мира. Тенденция человечества к помешательству очевидна. Завтра сюда попадет голубоглазый юноша с разбитой грудиной, который поведает нам, что наверху уже едят на завтрак грудных младенцев, а президентов выбирают по размеру члена. И я не удивлюсь. Новые нравы, мисс Дробот, в преддверии конца!
Наполнив пластиковую коробку ремешками, Ольга запечатала ее клейкой лентой, поставила на тележку, подняла глаза и встретилась взглядом с Вольфом. Улыбнувшись, он подмигнул ей, словно прочитал ее мысли.
– Вы чем-то озабочены, мисс Дробот? – спросил старик, расправляя ремешок на столе своей чуть подрагивающей, пожелтевшей рукой в прозрачной резиновой перчатке.
– Вы знаете – чем.
– Бросьте ломать голову. Все будет, как и должно быть. Потерпите немного – и все закончится. А чем – вы знаете. Терпение, дитя мое.
Спокойно-насмешливый тон старика уже стал раздражать Ольгу.
– «Терпению нас учат мудрецы, седые, престарелые отцы; легко терпеть тому, кому осталось совсем немного, чтоб отдать концы!» – продекламировала она.
Вольф рассмеялся:
– Прекрасно! Кто это?
– Это папина пародия на Омара Хайяма. Мой отец был переводчиком арабской поэзии.
– Полностью согласен с вашим покойным папой. – Вольф неспешно опустил ремешок в коробку. – Осталось действительно совсем немного… Но терпение, Ольга, это то, что делает нас разумными людьми. Вы можете перестать быть разумным человеком и кинуться на охранников. Или зарезать меня ножом для обдирания наших милых собачек. Или просто вспороть себе сонную артерию во-о-он теми ножницами. Выбор между здравомыслием и безумием есть всегда.
– По-вашему, самоубийство – безумие?
– Не то что безумие, а запретный ход. Ну, как в шахматах, взять и пойти королем за край доски. Король должен играть на доске. А человек должен жить.
– А если невыносимо жить?
– Жить в любом случае невыносимо. А поэтому – нужно!
– А если – бессмысленная жизнь?
– Жизнь во многом бессмысленна.
– А болезнь… боль, страдание? Рак, например?
– У вас рак, мисс Дробот?
– Нет пока! – ответила Ольга и горько усмехнулась.
– А у меня – да. Поздравьте! – улыбался старик.
Ольга молча уставилась на него.
– Вчера. На медосмотре. Рак печени, как и ожидалось, – кивнул головой старик.
Вчера в бункере был обязательный ежемесячный медосмотр, цель которого – выявление серьезно больных. Как правило, судьба их решалась быстро – через несколько дней их навсегда уводили охранники. На бункеровском жаргоне это называлось «вознесением». Ольга была свидетельницей трех таких «вознесений» – забрали сошедшего с ума ирландца, вскрывшую себе вены венгерку и канадца с тяжелой формой астмы.
– Собственно, мисс Дробот, я подозревал, что так и случится, – продолжал Вольф, невозмутимо расправляя очередной ремешок. – Полвека тому назад мой папаша промахнулся и стукнул меня ледяным молотом по верхнему отделу печени. Признаться, сильно стукнул.
– И они… вам уже объявили точно?
– Диагноз налицо. Пора возноситься.
– А… когда? – спросила Ольга и спохватилась. – Простите, господин Вольф, мою глупость…
– Вполне корректный вопрос, – усмехнулся старик. – Сегодня, перед отбоем. Как старожилу они предложили отсрочку в две недели. Но я отказался.
Ольга понимающе кивнула. И вдруг остро почувствовала, что ей будет сильно не хватать старика Вольфа.
– В связи с моим сегодняшним «вознесением» позвольте пригласить вас на прощальный ужин? Так сказать, последняя трапеза…
– Конечно.
– Ну и прекрасно. За ужином и поговорим.
Вольф опустил глаза и занялся своей неторопливой работой.
«Рак… – подумала Ольга, косясь на его руки в резиновых перчатках. – Завтра его уже не будет. А я останусь здесь. Гнить заживо…»
За ужином Вольф не сказал Ольге ничего нового. Она же говорила много, расспрашивала его, по-прежнему пытаясь понять и осмыслить произошедшее с ней. Вольф говорил мало, повторяя сказанное давно, отмалчивался, подолгу жуя неприхотливую еду, смакуя кусочки рыбы и овощей, словно прощаясь с ними. Закончив есть, он помолчал, отпил остывший зеленый чай и заговорил:
– Ольга, сегодня ночью мне кое-что вспомнилось. По правде говоря, я и не забывал этого никогда. Но вам я про это еще не рассказывал. Вы помните, я говорил, что вырос на вилле отца, видного члена Братства. На этой вилле часто собирались братья. И вот однажды, когда они собрались, я подсмотрел за ними. Собственно, они особенно и не скрывались… В тот вечер их было довольно много, человек пятьдесят. В главном гостевом зале дома они все разделись по пояс, сели в круг, взялись за руки. И застыли. Собственно, отец и братья делали так раньше, они обнимались голыми и застывали надолго. И по-моему, они даже переставали дышать. Мне, мальчику, это было видеть как-то страшновато. Но потом я привык. И когда они составили этот круг, взялись за руки, закрыли глаза и замерли, я стоял на лестнице второго этажа и видел это. Прислуга в доме тоже была своя, и повар, и садовник, и трое охранников, и обе гувернантки тоже сидели в круге. В доме оставался только я и сестра, спавшая у себя в комнате. Раньше, подглядывая за обнимающимся с кем-то отцом, я прятался. Теперь же я вдруг понял, что мне не от кого прятаться – никто меня не заметит! И я спустился со второго этажа вниз. Двери зала были заперты изнутри. Но я прошел на веранду, открыл узкое окошко и пролез в зал. Шторы были задернуты. Горел лишь камин, люстра была погашена. И вот я вошел. И встал в зале. Пятьдесят обнаженных по пояс мужчин и женщин с закрытыми глазами сидели, взявшись за руки. Они были совершенно неподвижны, словно каменные. Огонь камина освещал их тела. Я постоял, а потом пошел вокруг них, рассматривая каждого. Это было так странно! Я знал, что отец ведет странную жизнь, что вокруг нас с сестрой происходит что-то очень странное, даже страшное. Отец был очень холоден со мной, мы практически не разговаривали ни о чем, кроме моих обязанностей. Я больше общался с гувернерами, но они тоже были какими-то странными, словно все время думали о другом и притворялись, даже когда шутили и смеялись. Отдушиной для меня была школа. Там я веселился, дружил, играл, там все было интересно, даже скучные для всех уроки математики меня радовали. Но дома я был практически одинок. После странной гибели матери, попавшей в Берлине под машин у, единственным близким человеком оставалась моя сестра. Но Рената была еще маленьким ребенком, с ней можно было только играть. Вот так я жил. Короче, когда я пошел по этому кругу застывших людей, мне сначала стало не по себе. Эти люди словно умерли. Но я знал, что они были живы! И страх во мне неожиданно сменился злостью. Мне стало так горько, так тошнотворно, так неприятно от того, что они делают! Я понял, что они что-то нарушают, причем что-то очень важное! Но я не понимал – что. Я просто затрясся от злости и заплакал от бессилия. Неожиданное чувство! Плача, я побежал по кругу и стал бить и шлепать этих людей по спинам, чтобы они очнулись, проснулись. Но они по-прежнему сидели неподвижно. Я пробежал весь круг. И мне стало очень страшно. Страх буквально сдавил меня, сжал, бросил на пол. Я зарыдал в голос. Мой плач разносился по залу. Я рыдал и слушал свой голос. Рядом неподвижно сидели живые мертвецы. Наконец я обессилел, перестал рыдать. И лежал на ковре, всхлипывая. Никогда я не чувствовал большего одиночества, чем в те минуты. Этого я не забуду никогда. И вот, лежа на ковре, сквозь просыхающие слезы я вдруг заметил, что в камин всунута кочерга. Загнутый конец ее лежал в углях, светясь красным. И вдруг, неожиданно для себя, я встаю, беру эту кочергу, подхожу к своему отцу и приставляю раскаленный конец кочерги к его спине. Кожа на спине отца зашипела. И запахло горелым, потянулся такой сизый дымок. Но отец даже не шелохнулся. И этот дымок, этот запах горелой плоти, это шипение в абсолютной тишине как-то успокоили меня. Я что-то понял. Я понял, что эти люди в круге – не люди. А я, моя сестра, ученики в школе, прохожие на улице – люди. Это открытие окончательно успокоило меня. Я подошел к камину и повесил кочергу на ее обычное место. Затем снова пролез в окно, поднялся к себе и заснул. Спал я глубоко и спокойно. А утром мы, как обычно, завтракали с отцом и сестренкой. Отец был вегетарианцем и ел только фрукты, овощи, проросшее зерно. За завтраком он вел себя как обычно. Я понял, что он даже не заметил ожога на спине. И в нашей семье все пошло по-старому. До поры до времени… Вот такая история, мисс Дробот.
Вольф замолчал и медленно, причмокивая, допил свой холодный чай.
Ольга сидела молча, под впечатлением от услышанного. Заплаканный мальчик с раскаленной кочергой стоял у нее перед глазами. Старик приподнялся со стула, протянул ей свою желтую руку:
– Дорогая мисс Дробот, я вам желаю удачи.
Ольга поняла, что он прощается. После такого долгого и задушевного рассказа это было довольно неожиданно. Она протянула Вольфу руку, собираясь сказать, чтобы он не торопился прощаться, но вдруг что-то почувствовала в руке старика. Он вложил в ее ладонь бумажку.
– Мистер Вольф… – произнесла Ольга, но он перебил.
– Всего вам доброго, мисс Дробот.
Старик повернулся и пошел в «Гараж». Но не успел он войти в коридор, ведущий на мужскую половину, как белая дверь с надписью «Security» открылась, перед стариком возникли двое китайцев в униформах. Один из них показал дубинкой на дверь. Старик покорно шагнул к светлому проему. Остановился. Оглянулся. Нашел глазами Ольгу. И посмотрел. Он не улыбался, как обычно, не подмигивал. Лицо его было спокойным и серьезным. Ольга вскочила, подняла руку, замахала ему.
Охранники подхватили старика под руки, втащили внутрь. Белая дверь закрылась.
У Ольги на глаза навернулись слезы. Зажав бумажку в руке, она пошла в «Ветчину», легла на свою кровать и разрыдалась в подушку. Ее пытались успокаивать, она отмахивалась. Наплакавшись, она быстро задремала. И проснулась от нежных прикосновений: Лиз осторожно целовала ее в шею. Ольга открыла глаза. В «Ветчине» было темно. Электронные часы показывали 23.12.
– Что с тобой? – спросила Лиз. – Ты спишь одетой. Устала?
– Да… – пробормотала Ольга, садясь на кровати.
– Попить хочешь?
– Хочу. – Ольга хотела провести ладонью по лицу, но почувствовала в кулаке бумажку.
Вспомнила Вольфа, его рассказ, белую дверь… Сжала кулак с бумажкой сильнее. Лиз вернулась с пластиковым стаканчиком, протянула. Ольга отпила. Ледяная вода приятно освежила.
– Пойдем ко мне? – шепотом предложила Лиз. – Розмари ушла к своей шотландке, теперь у нас с тобой просторное ложе…
– Знаешь, Лиз, я чего-то устала, – ответила Ольга, ставя стакан на полку и слезая с кровати.
– А я тебя взбодрю, киса. – Лиз нежно взяла Ольгу за грудь. – Ты пальчик поранила? Пальчик у кисы болит? Дай поцелую пальчик…
– Лиз, давай не сегодня.
– Что, месячные?
– Нет. Просто я реально устала и спать хочу.
– Точно? – Лиз обняла Ольгу за талию.
– Абсолютно! – усмехнулась Ольга и зевнула.
– Ну, ладно. Тогда спи, зайка… – Лиз поцеловала Ольгу в щеку, повернулась, пошла к себе.
Раздеваясь, Ольга смотрела ей вслед. С Лиз у Ольги ничего не было, кроме нежности. Это случилось как-то само собой, но инициативу проявила Лиз. У нее до Ольги были женщины. У Ольги же до Лиз в университете была сильная влюбленность в преподавательницу современной истории по имени Леонора, высокую, полную, добродушную и очень спокойную женщину. Ольга влюбилась неожиданно и сильно. До этого у нее был парень, сделавший ее женщиной, роман с которым длился почти год и благополучно сошел на нет. Потом был еще один парень, совсем недолго. Но в Леонору Ольга влюбилась сильно. Кончилось это крахом – Леонора не поняла и не приняла. Ольга перестала ходить к ней на лекции, но историю все-таки сдала… В университете Ольга так больше никого и не встретила. Потом за шесть лет у нее было два романа. Последний мужчина ей очень нравился, но он был женат и сделал выбор в пользу семьи. А после… после был только ледяной молот.
Подождав, пока Лиз уляжется, Ольга пошла в туалет. После отбоя это было единственное освещаемое место. Она вошла, ополоснула лицо, покосилась на камеры наблюдения: одна в левом углу, другая в правом. Шесть кабин, открытых сверху, чтобы все было видно. Какую выбрать? В какой можно укрыться от камер? Полоща рот, поняла – в четвертой от входа. Низ там точно не виден…
Ольга вошла в четвертую кабину, стянула трусики, села на унитаз. Поднатужилась, выдавила струйку мочи. И потихоньку разжала кулак. На ладони лежала тонкая полупрозрачная калька, исписанная бисерным почерком. Ольга осторожно развернула ее, стала разбирать микроскопический почерк Вольфа:
Не обращаюсь к Вам по имени по причине безопасности.
Из наших продолжительных бесед Вы, как человек искренний и импульсивный, сделали, вероятно, поспешный вывод о моем мизантропическом цинизме и ренегатстве. Смею уверить Вас, дитя мое, что это не так. К счастью, после всего случившегося со мной я не стал мизантропом. Даже сейчас, на краю жизни, я все еще ощущаю себя тем мальчиком с раскаленной кочергой в руке, тщетно пытающимся оживить полулюдей. Но оживить их нельзя, ибо они – враги всему живому. Я всю жизнь ненавидел своего отца и его Братство. И продолжаю ненавидеть теперь, в ожидании насильственной смерти от рук братьев Света. Увы, дитя мое, умереть от рака мне не дадут! Я человек терпеливый и стоически отношусь к смерти. Но мне вовсе не хочется, чтобы по воле 23 000 живых мертвецов погибли Вы. А вместе с Вами – и вся Земля с ее обитателями. Признаться, Вы мне нравитесь – как мыслящий тростник и как женщина. Посему я даю Вам шанс отстоять жизнь Вашу и пяти миллиардов Homo sapiens. Шанс этот крайне мал, но теоретически возможен. Я поведал Вам историю с кочергой не случайно. Как человек наблюдательный, Вы должны понять мою идею. Концом Земли будет Главный Круг, в который соберется все Братство, все 23 000. Не знаю, где этому уготовано произойти, в каком уголке нашей планеты расположена стартовая площадка детей Света, но уверен в одном – никого из простых смертных там, в момент старта, не будет. Там будут лишь братья и сестры моего теперь уже покойного отца, так и не давшего нам с сестрою отцовского тепла. Когда последний Круг их соберется, когда они возьмутся за руки, заговорят на своем языке в ожидании старта, они перестанут что-либо слышать и чувствовать, как и тогда те, в каминном зале нашего дома. В это время Вы вольны делать с ними все, что захотите. Главное – найти стартовую площадку. Это – стратегия. Теперь – о тактике. Уверен, что Вы читаете мое предсмертное послание в туалете. Более чем уверен, что Вы, человек быстрого еврейского ума, легко нашли единственно безопасную кабину для чтения – четвертую от входа. Если сейчас Вы опустите правую руку вниз и ощупаете край унитаза, то найдете там ключ. Это ключ от двери, расположенной в коридоре между «Ветчиной» и «Гаражом», из которой, как Вы помните, раз в неделю выходят уборщик и уборщица, дабы привести в порядок наше, простите, теперь уже – Ваше временное жилище. За этой дверью – подсобное помещение, проще говоря, алтарь подземных хранителей чистоты. Помещение это, насколько мне известно, соединено с комнатой охраны, где постоянно дежурят двое. Ночью, насколько мне известно, эти двое – единственные охранники бункера. Четверо других, дежурящих днем наверху в цехе, на ночь покидают бункер.
Желаю Вам удачи!
Не подписываюсь по причине все той же безопасности.
P.S. Простите, что для возможного спасения Земли пришлось посидеть на Вашем унитазе. Кстати, не забудьте спустить туда это письмо.
Ольга сложила записку, опустила вниз правую руку, ощупала край унитаза. Под ним жевательной резинкой был прилеплен ключ. Она взяла ключ, зажала в кулаке. Сердце ее забилось: вот! С зажатыми в левом кулаке письмом, в правом – ключом. Ольга замерла. Возможность побега потрясла ее.
«Можно! Значит – можно! Можно пробовать!» – забилось в ее голове.
– Нужно… – прошептала она.
Жизнь снова обретала смысл, тело мгновенно наполнилось энергией.
«Надо все продумать. А с кем я побегу? Одной невозможно… С кем? Кому довериться? Подумай, сирота!»
Она вздрогнула. Осторожно разжала кулак, глянула на ключ. Он был самодельный, выпиленный из узкой стальной пластинки.
Пора было возвращаться в «Ветчину». Оставалось лишь спустить письмо Вольфа в унитаз. Делать этого ей очень не хотелось. Она вспомнила старика, до последнего строившего из себя неунывающего циника, вспомнила его рассказ про мальчика с кочергой, тщетно пытающегося вернуть своего отца к жизни, и слезы навернулись ей на глаза. Старик Вольф был страшно одиноким человеком. С самого детства.
– Тепло… отца… – произнесла она и всхлипнула.
Скомкала письмо, бросила в унитаз. Встала и нажала спуск.
Прощай, страна Льда!
В большой бронированной машине мы подъехали к зданию, где в этот вечер собирались известные мясные машины главного города страны Льда. Брат Обу сидел за рулем нашей машины. Я сидел рядом с ним. Сзади сидел брат Уф. Вслед за нашей машиной остановилась бронированная машина охраны. В ней с оружием в карманах сидели братья Мэрог, Трыв, Дор и Борк. Я вышел из машины, открыл заднюю дверь. Брат Уф вышел из машины. Братья Мэрог, Трыв, Дор и Борк быстро вышли из своей машины и обступили брата Уф. Брат Уф вошел в здание. Я и Мэрог проследовали за ним. Остальные братья остались снаружи. В прихожей части здания стояла охрана и висели изображения, ценимые собравшимися здесь мясными машинами: лохматый зверь, любящий спать зимой, изображенный на фоне контуров страны Льда; лысая мясная машина с усами и бородой, 88 лет назад устроившая переворот в стране Льда; скрещенные железный молот и железный инструмент для срезания спелых колосьев; спелый плод на фоне флага страны Льда; хищная птица с двумя головами. Мы прошли мимо охраны и стали подниматься по лестнице. На лестнице стояли мясные машины с устройствами, позволяющими сохранять и размножать изображения лиц. Они сразу навели эти устройства на лицо Уф и принялись активно сохранять и размножать его изображение. Еще несколько мясных машин стали задавать Уф различные вопросы, связанные с собранием мясных машин и с будущим страны Льда. Уф отрицательно качал головой, а мы с Мэрог отпихивали от него громко галдящих мясных машин. Поднявшись по лестнице, Уф вошел в большой зал, полный мясных машин. В противоположном конце зала стояло деревянное возвышение для выступления мясных машин, над возвышением на стене висело большое слово ПРИМИРЕНИЕ, а под ним два слова поменьше – СПОЁМ ВМЕСТЕ! Когда мы вошли в зал, на возвышении стояла пожилая, маленькая, но широкая и сильная мясная машина и говорила о том, что всем мясным машинам, живущим в главном городе страны Льда, давно пора помириться и не враждовать, так как вражда только вредит стране Льда, у которой и так много трудностей. Эта мясная машина напомнила, что здесь собрались мясные машины, разные по своим желаниям и пристрастиям, но сегодня день примирения, и примирение это должно произойти через песни, которые любят петь мясные машины страны Льда. По словам выступающей мясной машины, эти песни помогали жить мясным машинам страны Льда, их пели деды и прадеды стоящих здесь, эти песни помогали в трудные годы, когда мясные машины страны Льда воевали с мясными машинами страны Порядка и победили. В завершение своего выступления коренастая мясная машина запела про главный город страны Льда, про свет в окнах домов, про домашний уют мясных машин, про звон металлических предметов, которые мясные машины издавна подвешивали на высокие здания, чтобы звонить в них, когда всем нужно собраться и молиться. Уф пошел по залу. Я и Мэрог следовали за ним. Мясные машины оборачивались, смотрели на Уф. Некоторые здоровались, некоторые злобно отворачивались. Уф нашел в толпе брата Ефеп. Тот стоял в окружении семнадцати наших братьев и трех сестер, работавших все время с Ефеп в собрании мясных машин, отвечающем за законы, по которым живут мясные машины. Ефеп и остальные братья были готовы покинуть сегодняшнее собрание мясных машин по команде Уф. Мы подошли к ним. Уф был сдержан. Он не мог позволить себе радоваться. Подойдя к Ефеп, он сделал знак: пора! Сердце Ефеп вспыхнуло. Но он понял, что нельзя уйти сразу всем. Он дал команду братьям. И они стали постепенно покидать зал. Другие стояли и делали вид, что поют или слушают выступающих. На возвышение взошла рослая мясная машина со злым и решительным лицом и заговорила о том, что пора примириться, чтобы окончательно покончить с внутренними врагами страны Льда, которые мешают мясным машинам этой страны стать счастливыми. Затем эта мясная машина запела песню времен войны страны Льда и страны Порядка, о том, что мясные машины страны Льда не дрогнут в бою за свою страну. Большинство стоящих в зале мясных машин подпевали, некоторые свистели в знак протеста. Наши братья потихоньку покидали зал. Уф стоял и беседовал с разными мясными машинами, которые подходили к нему. Когда песня окончилась, на возвышение поднялась мясная машина с усами и заговорила о том, что примириться всем мясным машинам страны Льда можно только после того, как будет закопана в землю кожа лысой мясной машины, 88 лет тому назад устроившей переворот в стране Льда, которая до сих пор лежит в каменном доме на главной площади главного города страны Льда. Многие мясные машины хлопали руками в знак одобрения, другие свистели в знак протеста. Тогда усатая мясная машина сказала, что сегодня песня должна примирить всех, и тонким голосом запела про мохнатое насекомое, летящее на цветок, и про дочь мясных машин, не имеющих постоянного дома, которая ночью спешит к другой мясной машине, чтобы в темноте делать друг другу приятное. Большинство мясных машин в зале стали подпевать усатой мясной машине, некоторые даже стали приплясывать, а усатая мясная машина пела и плакала. Но не успела песня завершиться, как на возвышение взобралась рослая и упитанная мясная машина и громко сказала, что закапывать кожу лысой мясной машины в землю – преступление, что мясные машины страны Льда десятилетиями любили лысую мясную машину, совершившую переворот и сделавшую так много хорошего для страны Льда, что кожа лысой мясной машины должна вечно лежать на главной площади страны Льда, чтобы маленькие мясные машины приходили в дом к этой коже и украшали ее цветами. Потом эта упитанная мясная машина запела о мясной машине, которая однажды уехала далеко от своего дома на четвероногом животном, не нашла дорогу назад и медленно замерзла. В этот момент Уф дал знак уходить. И все мы, вместе с братом Ефеп, направились к выходу. Когда мы шли через толпу поющих мясных машин, некоторые из них злобно говорили вслед брату Уф, что он не любит песен страны Льда. Но Уф молча шел через толпу. И сердце его радовалось. И я понял, что мы больше никогда не увидим этих мясных машин, не услышим их странных песен. Мы вышли наружу и расселись по нашим железным машинам. Брат Ефеп и другие братья и сестры расселись по своим железным машинам. Наши железные машины поехали по направлению от центра главного города страны Льда. Через некоторое время мы въехали туда, где садились и взлетали железные машины, способные летать. Нас ждала большая белая летающая машина. Это была последняя, одиннадцатая летающая машина, вывозящая из страны Льда оставшихся братьев. Десять таких машин уже улетели, полные наших братьев и сестер. Мы стали входить по лестнице в эту машину, и Уф шел последним. Он решил последним покинуть страну Льда. Его мощное сердце завершало все то, что случилось в этой стране с братьями Света. У двери он остановился, и сердце его вспыхнуло. Сидящие в летающей машине почувствовали причину вспышки сердца Уф. Его могучее сердце радовалось и прощалось. Оно радовалось, что братья Света все до последнего покинули страну Льда, что он, Уф, дожил до этого мига, что совсем недолго осталось до Великого Преображения. Но сердце Уф также и прощалось со Льдом, которому суждено было упасть именно в этой большой стране, со Льдом, благодаря которому рассеянное Братство собралось воедино, со Льдом, которого больше нет. Десятки тысяч ледяных молотов были разбиты о груди мясных машин в этой стране, многие братья и сестры погибли, собирая Братство, многие из них воплотились в тех, кто сидел сейчас в белой летающей машине. Сердце Уф радовалось и прощалось. И вместе с ним радовались и прощались наши сердца. Бросив последний взгляд на землю страны Льда, Уф отвернулся от нее и вошел в машину. Мы закрыли за ним дверь. Внутри летающей машины сидели самые мощные сердцем братья и сестры страны Льда. С ними были их помощники, такие как я и Мэрог, как Трыв и Борк. Сердца сидящих в летающей машине возликовали, приветствуя могучее сердце Уф. Все мы знали, сколько сделал Уф для Братства, чувствовали его Щит, хранили и берегли его могучее сердце. Клубящееся мясо постоянно пыталось расправиться с Уф, поглотить его, раздавить и уничтожить. Но Уф был мудр сердцем – он ускользнул и от пуль и от ярости Мяса, умело сталкивая лбами влиятельных мясных машин, направляя их слепую ярость друг на друга, к выгоде Братства. Уф помог Братству завладеть колоссальным богатством в стране Льда, сделал так, что миллионы мясных машин постоянно и практически даром работали на Братство, приближая Час Великого Преображения. Летающая машина загудела и стала взлетать. Ее вели тоже наши братья, мясных не было здесь. Десятки рук потянулись к Уф, десятки сердец сияли для него. Он шел мимо сидящих и касался каждого, кто был здесь, касался своей рукой и своим сильным сердцем. Летающая машина оторвалась от земли. Наши сердца вспыхнули. Все поняли, что Великий Исход из страны Льда завершен. Все знали, что десятки таких же летающих машин уносят братьев Света из десятков других стран. Чтобы всем встретиться в Великом Последнем Круге.
Наверх!
Ольга проснулась ранним утром от смутного шума: где-то вдали галдели люди, а просыпаться ужасно не хотелось. С трудом она открыла глаза. В «Ветчине» все двигались, суетились, спрыгивали с кроватей, бежали в коридор. А там, где-то далеко в коридоре, глухо раздался выстрел, другой. Потом – сдавленный крик. Ольга, в трусах и майке, спрыгнула с кровати, глянула на часы: 4.16. Разжала кулак: ключ! Ключа в кулаке не было. Вспомнила: она же за обедом отдала его русским, все им рассказала в надежде, что они возьмут ее с собой в побег. Доверилась решительным русским парням…
– Что стряслось? – спросила Мэрил, свешиваясь с верхней койки.
– Кого-то замочили! – выкрикнула полуголая Салли, спеша в коридор.
«Обманули! Побежали без меня!» – поняла Ольга и в бессилии ударила кулаком по кровати.
Вместе с другими женщинами она выбежала в коридор. Там, перед открытой дверью подсобки, толпилось почти все население бункера. И все лезли в дверь, чертыхаясь и толкаясь. Мужчины были вооружены чем попало – отвинченными от стульев ножками, кусками тумбочек и полок. По ним было ясно – русские предупредили многих о побеге, «Гараж» был готов к нему. «Ветчина» тоже не отставала – женщины лезли в дверь, толкались, вскрикивали; у некоторых в руках Ольга заметила маникюрные ножницы, предметы или обломки предметов, отломанные от чего-то.
«Словно от пожара бегут!» – мелькнуло в голове Ольги.
В толпе были и молодые и пожилые; непричесанная старуха украинка яростно пихалась, сжимая в руках почему-то свернутое жгутом мокрое полотенце и крича:
– Тикай, хлопци! Тикай, шмакадавы!
Так и не поняв, что это значит, Ольга кинулась вперед и ввинтилась в толпу. Протолкнувшись в полутемную подсобку, полную «друзей дохлых сук», рвущихся дальше, она краем глаза заметила слева дверь в хорошо освещенную комнату охраны. Там на полу лежали двое китайцев охранников в униформах с разбитыми головами и лицами. Рядом с ними торчали голые ноги кого-то из русских, тоже лежащего на полу, кажется, толстяка Леши; одна из этих безволосых, гладких ног в белых нестираных носках конвульсивно подрагивала. И тут же Ольга почувствовала запах крови, прорвавшийся сквозь всеобщий запах недавно проснувшихся тел.
«Началось!» – с восторженным страхом подумала Ольга.
В подсобке была мясорубка: кто визжал, кто ругался, кто изо всех сил упирался руками в бледно-голубые стены; трещала и рвалась чья-то ночная одежда, хрустели под ногами швабры, душераздирающе кричала упавшая на пол женщина.
– О, my God… – отчаянно всхлипнул мужской голос. Ольга поняла, что ее сейчас раздавят. Рядом раздались проклятия и мольбы на разных языках.
– Мамочка! – взмолилась Ольга, упираясь лицом в широкий потный затылок веснушчатого весельчака-шведа.
Голова шведа мелко затряслась от дикого усилия, в его теле что-то крякнуло, он выпустил газы; сзади взвыли, навалились, поднаперли – и вместе со шведом, вместе с горбоносой француженкой и длинноволосой немкой Ольга вылетела в широкий коридор и упала. Сзади на нее сразу повалился какой-то юноша, взвизгнул и полез по Ольге, как по дереву. Визжа и царапаясь, Ольга, в свою очередь, стала карабкаться по мускулистому шведу.
– Oh… salauds, putain! – выругалась полузадавленная француженка.
– А-а-а-а! No! No!!! – взвыл кто-то.
Швед рычал под Ольгой, юноша визжал, ползя по ее спине. Она подтянула ноги, зарычала, изо всех сил оттолкнулась и выбралась из мешанины тел. Пошатываясь, вскочила на ноги, вместе со всеми побежала по коридору. Коридор был длинный, хорошо освещенный и достаточно широкий, шире, чем в бункере. В нем попадались редкие двери: на одной – красный крест, на другой – изображение собачьей головы, на третьей – цифра 7.
Ольга бежала по коридору, шлепая босыми ногами по теплому пластику пола. Рядом бежали другие, сталкиваясь и чертыхаясь. Впереди коридор раздваивался, там уже в замешательстве толпились, лихорадочно решая, куда бежать. Кто-то пробормотал слово «лифт», махнув направо, многие побежали туда, а Ольга вдруг заметила на полу редкие капли крови. Они вели налево.
«Русские! – мелькнуло в голове. – Раненый! В него стреляла охрана…»
Почему-то она была уверена, что русские знают, куда бежать. Она кинулась налево. Такой же коридор, но без дверей, тянулся недолго и снова раздваивался. Кто-то бежал за Ольгой, кто-то впереди. Красные капли снова повели налево, Ольга свернула и столкнулась с группой бывших узников, избивающих двух китаянок в белых халатах. Те даже не сопротивлялись. Рядом с ними на полу лежали опрокинутые тележки с чашками, термосами и какими-то пластиковыми банками.
– Лифты здесь! – раздался впереди крик Сергея. – Сюда!
Через спины, руки и лица Ольга увидела в конце коридора три стальные кабины большого лифта. На дверях кабин виднелось одинаковое изображение – красное сердце в окружении двух ледяных молотов. Бросив бездыханных китаянок, все побежали к кабинам. Одним из первых бежал, прихрамывая, Сергей с захваченным пистолетом в руках. Ольга кинулась туда же. Но вдруг двери кабин открылись, в них показались охранники с автоматами наизготовку. Передние из них уже стояли на коленях, чтобы не мешать стрелять задним. Что-то выкрикнули по-китайски, и автоматные очереди слились в один продолжительный залп. Ольга замерла, видя, как пули буквально скосили бегущих перед ней. Светловолосые полуодетые люди, прошитые пулями, валились на пол. Пули свистели вокруг, рикошетили от стен, доносили с собой до Ольги крохотные капли крови и кусочки тел, но сами пока не попадали в Ольгу.
«Вот и все… – мелькнуло в голове. – Сейчас и мне достанется…»
Холодея от ужаса, Ольга кинулась вправо, ежесекундно всем телом ожидая свою пулю. Справа была распахнута дверь, из которой, вероятно, на свое несчастье, и выехали с тележками две китаянки. Изнемогая, оступаясь и падая, Ольга вцепилась рукой в косяк, оттолкнулась ногами от пола, понимая, что не успеет – слишком густо свистели пули вокруг. Но сзади кто-то с силой пнул ее коленом, вталкивая в дверь, и сам влетел следом, сбил с ног.
Ольга покатилась по гладкому полу.
Дверь громко захлопнулась. И сразу стало почти тихо. Только слышно было, как за дверью черноволосые люди с раскосыми глазами продолжают убивать голубоглазых и светловолосых. Ольга вскочила на четвереньки, оглянулась. У двери во весь свой богатырский рост стоял Бьорн. Бледный, с полуоткрытым от ужаса ртом, он упирался спиной в дверь.
– Ликтстольпен! – истерично хохотнула Ольга, вскакивая. – Мамочка… мама… мамуля…
Бьорн оглянулся по сторонам:
– Лифт! Еще лифт!
Ольга тоже огляделась. Они оказались в большом помещении, как она поняла, смежном с их «собачьим» цехом. Здесь стояли длинные металлические столы, низкие металлические шкафы, большой стеклянный шкаф, а в нем – метровая собачья голова из пластика. Собака радостно вываливала из пластикового рта алый язык. Внизу на шкафу лепились красно-золотые иероглифы с восклицательным знаком. А чуть поодаль, в стенном углублении, виднелась квадратная дверь большого грузового лифта.
– Туда! – крикнула Ольга, бросаясь к лифту.
Бьорн, как сомнамбула, оттолкнулся от двери и бросился следом, в два прыжка обгоняя Ольгу. Его ручища, забрызганная чьей-то кровью, с размаху вдавила черную кнопку вызова лифта. И тут же толстые двери стали послушно раздвигаться, словно только и ждали ладони Бьорна. Лифт был вместительный.
– Чудо! – выдохнула Ольга и прыгнула в лифт, опережая Бьорна.
Что-то пробормотав по-шведски, он вскочил следом. Слева в панели торчали две кнопки – красная сверху, черная – пониже. Справа во всю стену висел плакат с изображением все той же веселой собаки с вывалившимся языком; только помимо восклицающих иероглифов рядом с собакой стояла небольшая, но очень счастливая китайская семья, улыбающийся глава которой держал в вытянутой руке какой-то флакон.
Ольга надавила на красную кнопку.
Лифт плавно пошел наверх.
Глаза Бьорна и Ольги встретились.
– Ликтстольпен… – снова повторила Ольга, прикрыла свой рот ладонью и истерично затрясла головой.
В глазах ее сверкнули слезы.
Бьорн неловко взял ее за плечи.
– Ты знал? – спросила она.
– Не совсем… – пробормотал он. – Русские сказали только американцам и немцам.
– Свиньи! – всхлипнула Ольга. – Это я отдала им ключ. А они даже не предупредили меня…
– Русский анархизм… Братья… как это… Карманазовы, да? – попытался пошутить Бьорн.
– Карамазовы, Ликтстольпен… – пробормотала Ольга, осматриваясь в лифте.
Кабина скоро остановилась. Двери открылись. Перед Бьорном и Ольгой распахнулось полуосвещенное, но довольно просторное помещение, напоминающее цех фармацевтического завода. Тут стояли ряды столов со стульями, вдоль стен выстроились стеллажи и металлические шкафы, висел громадный портрет все той же собаки в окружении уже двух семейств, в восторге тянущих к ней флаконы, и… Ольга увидела окно с предрассветным небом и бледной полной луной. Небо было настоящее, луна за ним – тоже. Это вызвало у Ольги новый слезоточивый спазм:
– Бьорн! Мы наверху!
Бьорн, не слушая ее, двинулся в глубь цеха. Цех был пуст. Бьорн подошел к большому стальному шкафу с широкой дверью. Потянул дверь за ручку. Она открылась. Внутри оказался холодильник, заваленный охлажденными… собачьими ногами. Каждая нога была ободрана. Подбежала Ольга. Они молча уставились на кучу собачьих ног. Вероятно, из этих ног и делали в этом цехе нечто, чему так радовались отцы китайских семейств…
«Сучья лапа»… – вдруг вспомнила Ольга забытое русское ругательство.
Бьорн захлопнул холодильник. Ольга побежала к двери цеха, дернула за ручку: заперто. Снова подбежала к окну: третий этаж. Невысоко. Но окна глухие.
– Как выбраться? – Она шлепнула по стеклу, за которым таяла луна, уступая место солнцу.
Бьорн сдвинул в сторону дверь высокого стеллажа. Открылись полки, заставленные картонными ящиками с изображением собаки. Один ящик был не запечатан. Из него торчали те же самые флаконы.
– Лифт идет только вниз… А где у них туалет? – Бьорн вертел головой.
– Ты хочешь? – нервно усмехнулась Ольга.
Он увидел четыре узкие двери в углу. Подбежал, стал открывать, заглядывать. За двумя дверьми оказались туалеты, третья была завалена пачками этикеток для флаконов, а в четвертой стояли швабры, лестница-стремянка и пластиковые ведра.
– Ничего! – Бьорн зло захлопнул дверь. Но вдруг замер, глянул наверх: над этой дверью по потолку проходила широкая серебристая труба воздуховода, раздваивающаяся на середине и заканчивающаяся двумя широкими раструбами-воздухозаборниками.
– Постой-ка… – Бьорн распахнул дверь, подхватил стремянку, поставил, влез и со всего маху ударил своим кулачищем по трубе.
Воздуховод, сделанный из тонкого серебристого металла, прогнулся под кулаком Бьорна.
– Вау! – Ольга хлопнула себя по бедрам. – Поняла! Все поняла!
Она схватила одну из швабр, отсоединила рукоятку, кинула Бьорну:
– Давай!
Бьорн, промяв трубу тремя богатырскими ударами, вставил палку в щель между сегментами, нажал и легко раздвинул колена трубы. Ухнув железом, свободная часть трубы повисла и закачалась над головой Ольги. А в основном патрубке открылась большая круглая дыра, уводящая в стену.
– У тебя клаустрофобии нет? – спросил Бьорн, спрыгивая со стремянки.
– Не знаю… У меня боязнь высоты была.
– Тут… невысоко.
Он подхватил Ольгу, поднял как пушинку, поставил на стремянку, подсадил – и она влезла в трубу.
– Как там? – спросил он, оглядываясь на окна.
– Темно! – отозвалась Ольга из трубы. – Лезь за мной!
Она осторожно поползла вперед.
Бьорн влез по стремянке и скользнул в трубу вслед за Ольгой. Труба зашаталась на подвесных кронштейнах, но они выдержали. Ольга ползла первой. Труба была широкой и теплой. Воздух по ней не шел, – вероятно, его отсасывали из цеха только во время работы. В трубе было душновато. А впереди пока было темно. Ольга осторожно ползла. Бьорн полз за ней.
– Темнота… но надо, надо, – боязливо бормотала Ольга, успокаивая себя. – Ликтстольпен… надо было тебе полезть первым… ты же Ликтстольпен, а значит… у тебя… у тебя – лампочка в голове…
– Что? – громко прошептал Бьорн.
– Пока – ничего! – ответила она.
Он ободряюще коснулся ее щиколотки.
Ольга проползла метров пятнадцать, свернула налево и уперлась в мелкую решетку, сквозь которую пробивался неяркий свет. Она осторожно приблизила свое лицо к решетке. Сквозь нее был виден большой зал, уставленный высокими деревянными ящиками, приготовленными к отгрузке. На ящиках была оттиснута все та же собачья голова. Посреди зала стояли два автопогрузчика.
«Ящики, а в них – коробки, а в них – бутылочки… – автоматически думала Ольга, разглядывая зал, – а в бутылочках – сок. Сок из сучьих лапок… прекрасно…»
Бьорн подполз сзади, его руки коснулись ног Ольги.
– Что там? – шепнул он.
– Склад.
– Люди есть?
– Нет. Надо выломать решетку.
– Тогда придется поменяться местами, – заворочался он.
Ольга попятилась назад. Бьорн стал пролезать мимо нее. Они сильно прижались друг к другу. Теплый металл окружал их. Массивный подбородок Бьорна уперся в Ольгину грудь. Его большое тело ворочалось, силясь пролезть под Ольгой.
«Застрянем!» – панически подумала Ольга и стала извиваться на Бьорне:
– Давай, Ликтстольпен… давай!
Бьорн тяжело ворочался, сотрясая трубу. Ольга застонала и, извиваясь червяком, с трудом проползла по Бьорну. Он подтянулся к решетке, уперся в нее руками, напрягая мышцы. В зале послышались голоса. Бьорн замер. Говорили по-китайски. Ольга тоже услышала, замерла в ногах у Бьорна. Он разглядел двух китайцев в оранжевой рабочей одежде. Переговариваясь, они вошли в зал и встали возле автопогрузчиков. Поговорив, один китаец ушел. Другой стал обходить зал, осматриваясь.
«Ищет нас, – думал Бьорн. – А может – просто смотрит?»
Китаец осмотрел зал, влез в автопогрузчик, завел его, подъехал к ящику, подцепил и повез из зала. Одновременно с этим в трубе мягко загудело и сквозь решетку на лицо Бьорна пошел воздух: воздухопровод заработал.
«Включили», – подумал Бьорн.
– Оп-ля… Рано у них рабочий день начинается… – прошептала Ольга.
Воздух тек, обдувая разгоряченные тела лежащих в трубе. Автопогрузчик вернулся пустым, поднял новый ящик и уехал.
«Нужно подождать, пока он уберет еще семь ящиков и окажется подо мной, – думал Бьорн. – Потом выломать решетку, спрыгнуть и напасть на него…»
Ольга тронула Бьорна за руку. Он сжал ее руку и поднял палец: ждать! Она кивнула, ответно сжала его запястье. Прижавшись лицом к решетке, Бьорн следил за автопогрузчиком. Тот ползал, неспешно увозя ящик за ящиком. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Высадить тонкую, держащуюся на четырех зажимах решетку несложно. Нужно просто подождать. Пятый ящик. Шестой. Бьорн приготовился, уперев ладони в решетку. Ольга, почувствовав, что он задумал, напряглась, осторожно подтянула ноги. Выжидая последние секунды, Бьорн прикрыл глаза.
Вдруг послышались голоса. Быстрая китайская речь. Он открыл глаза: в зал вбежали охранники в синем с автоматами в руках, тот самый рабочий в оранжевом и светловолосый европеец в светлом костюме. Он что-то скомандовал по-китайски… и Бьорн узнал его. Это был Майкл Лэрд.
– О, черт… – прошептал Бьорн.
– Что там? – прошептала Ольга.
– Все плохо… – еле слышно ответил Бьорн по-шведски, касаясь решетки губами. – Очень, очень плохо…
– Что? – теребила его за ногу Ольга.
Читать бесплатно другие книги:
