Ведьма и князь Вилар Симона
Она только улыбалась, протягивая ему чашу с сонным зельем, заставила выпить, а когда он подчинился и успокоился, принялась расспрашивать его. И многое сделалось ей ясно.
Недаром Малфрида и раньше чувствовала, что с Учко не все ладно. Но чтобы этот простак да недотепа таким хитрым был... Но то была подспудная хитрость, которую и сам Учко не совсем понимал. Когда-то, еще до брака с Цветомилой, задел его клыками на охоте матерый волчище. Ну, Учко от него отделался, потом лечился долго. Казалось, вроде прошло все, да только перед каждым новолунием начинал он волноваться, места себе не находил, страшился сам не весть чего. Способности понять, в чем дело, у парня не хватало, усвоил одно: при каждой полной луне надо ему уходить подальше от родного селища, забираться в глухие чащи. И, повинуясь этому побуждению, оберегал он, сам того не ведая, родовичей, отсиживался в лесу. Душа-то у Учко была незлобливая, вот и умудрялся не наделать бед, хотя часто не мог понять, отчего приходит в себя в самых глухих местах, не помня, как забрел туда. Но рано или поздно в нем все равно проснулся бы оборотень. Простоватый охотник так и не понял, что с ним, а поделиться с кем-нибудь в голову не приходило. Побаивался. Волхвов давно в округе не было, поэтому и не разглядел никто, как ломает парня. Его полуволчья-получеловечья сущность сделала его бесплодным, а винили во всем Цветомилу. Вот и на сей раз, придя в себя с порезанной щекой, Учко не помнил ничего, только чувствовал какое-то волнение, тревожащее душу. Никто из сопровождавших Учко промысловиков не придавал значения его ночным отлучкам, не усматривал в том ничего странного.
Голос Учко стал совсем невнятным, он послушно отвечал на все вопросы ведьмы, пока голова его не упала на плечо Малфриде, а по губам прошла счастливо-глуповатая улыбка. Малфрида же сидела задумавшись, глядела перед собой, размышляя, как теперь быть с незадачливым женихом. То, что от людей ему придется уйти – это ясно. Но как объяснить ему, глупому, что это необходимо, не ведала. Однако сперва надо избавить его от шрама, который может того же Мокея навести на нехорошие мысли. Мокей и на Стогнана косился подозрительно, пока все же не понял, что старосту, скорее всего, просто побили. Что же он подумает, увидев Учко? Мокей и так ревниво на сына старосты поглядывал, недолюбливал его. Ему ничего не стоит объявить всем, что Учко следует проткнуть осиновым колом. А Малфриде было жаль глуповатого Учко.
Ведьма не стала убирать со своего плеча голову охотника, а приложив к его щеке ладонь, принялась шептать наговоры. Учко дернулся во сне, забормотал что-то, однако ведьма только сильнее прижала его к себе. И порез на щеке охотника начал светиться, потом потускнел, стал исчезать, но не полностью, а оставляя легкую белесую отметину, словно от давней царапины. Убрать ее окончательно Малфрида не могла: все же не совсем с человеком дело имела, тут надо знать более сложное заклятие. Закончив работу, она еще долго сидела, глядя перед собой и решая, как поступить с парнем. Только когда стал пробирать холод, резко сдунула с парня сон, наблюдая, как тот поднимает светловатые ресницы, приходит в себя. Но тут пес Малфриды залаял, оповещая о чьем-то приближении. Учко же понял только одно: что сидит он в объятиях своей лесной красавицы, и она нежно поддерживает его. Он потянулся, обнял ее еще крепче – сильный, большой, так просто не вырвешься. Малфрида же озиралась по сторонам, следя, кто там, на тропке перед ее жилищем появится. И лишь когда перед ней возник Мокей, все еще опирающийся на костыль, когда увидела, как исказилось злобой его лицо, поняла, что сейчас произойдет.
– Пошто ты с ним? – тихо, но грозно спросил Мокей. – Пошто меня гнала, чарами путала, а его привечаешь? Родней Стогнана решила стать?
Учко наконец очнулся. Поднялся, заслоняя собой знахарку, подбоченился.
– Тебе-то какое дело, Мокей? У тебя Простя есть, а я свободен, как одинокий волк. И могу взять за себя кого пожелаю.
Малфрида осталась сидеть, глядя на них обоих. Ей даже смешно сделалось, было забавно наблюдать, как эти двое разберутся.
Разбираться они стали скоро. Первым Мокей огрел Учко по голове костылем. Да так, что тот охнул, затряс головой, пошатнулся. А тут и второй удар последовал. Но Учко уже опомнился, ринулся вперед, сбил в прыжке Мокея, повалил на землю. Мокей ловок был, извернулся, заехал кулаком сыну старосты промеж глаз, сбил ушастую шапку, рванул за волосы. Учко сжимал его железным кольцом, наваливался большим сильным телом. А Малфрида в стороне только сдерживала лающего пса да хохотала, видя, как эти двое тузят друг друга, катаясь по земле. Даже не подозревая, что это не самое страшное их единоборство.
Последняя мысль, однако, заставила ее прийти в себя. И, продолжая смеяться, она бросилась их растаскивать. Пес помог ей: лаял, наскакивал, хватал зубами. Дерущиеся сперва не обращали на него внимания, но постепенно не столько укусы пса, сколько странное веселье Малфриды поубавило у них прыти. Лежа на земле и тяжело дыша, они глядели, как смеющаяся знахарка оттаскивает своего пса.
– Тебе так весело, Малфрида? – первый подал голос Мокей. Она еле перевела дыхание от смеха. Махнула рукой.
– Иди, Учко. В селище тебя заждались, а мне еще рану у Мокея осмотреть надо.
Учко взглянул на нее не так зло, как вдовий сын. Даже заулыбался.
– Пойду, коли велишь. Все сделаю, как скажешь. Но ответь: принимаешь мое подношение? Станешь моей?
Малфриду опять начал разбирать смех. Только и смогла, что кивнуть, когда ее жених-оборотень прошел мимо Мокея, гордо вскинув голову. Подобрал шапку, отряхнул и удалился с видом победителя.
Мокей не разделял ее веселья. Мрачно вошел в избу, наблюдал исподлобья, как она подкидывает на руке пышный мех чернобурок, любуется им, все еще посмеиваясь. Потом уложила в ларь и повернулась к нему.
– О, не гляди так хмуро, вдовий сын! Так ты меня только опять рассмешишь.
Велела жестом, чтобы он разулся. Сама же – веселая, красивая, в сползшем на плечи ярком шарфе. И беспечностью от нее веет. Впору и самому посмеяться с пригожей, да только у Мокея сердце кровью исходило. Потому молча разулся, молчал, и когда она осматривала его раненую ногу, и когда стала задавать вопросы. Ведьму это не смутило. Раз молчит – значит, случившееся уже не так страшит его, значит, в порядке все. И отчего пришел тогда?
Она взглянула на него снизу вверх игриво, закусила губу, опасаясь, что вновь рассмеется.
– Ну, ответь, Мокеюшка. Какая забота привела тебя ко мне? – И глаза засверкали, задышала бурно. Нравился он ей, такой сердитый, красивый, растрепанный. Даже привычное нежелание лишиться из-за мужика сил своих отступило. Она ведь уже решила про себя, что примет предложение Учко, станет жить под защитой рода Сладкого Источника, пока не бросит тут все и не уйдет в Киев. То, что Учко оборотень, ее не пугало, знала, что сумеет отвадить его от себя, когда придет пора полнолуния. Учко – он послушный и недалекий. Но сильный. А ей так недоставало мужской силы! Мокей же... Мокея она желала давно. И сейчас решила: хватит ей мучить себя.
Протянув руку, Малфрида огладила бедро Мокея, ее ладонь медленно двинулась к застежке его портов. Но Мокей быстро поймал ее руку, сильно сжал. Смотрел на нее, и лицо его – такое знакомое, но странно потемневшее, с полуопущенными веками, отмеченное печатью тяжелого, внутреннего переживания – словно было лицом чужого враждебного ей человека.
– Ты и впрямь себя Учко обещала? – спросил глухо.
– Что с того?
Другой рукой она стала игриво пробираться туда, куда он не допускал ее, и только недоуменно вскинула темные брови, когда Мокей отшатнулся.
– Я ведь ведаю, кто ты... Но все равно люблю тебя. Измучился весь. Ты же играешь со мной, как со щенком непутевым. Али вообще ни во что не ставишь? Не по-людски это, так мучить. Но ведь ты и впрямь не совсем человек... Ведьма проклятая!
И он вдруг с размаху, сильно ударил ее в лицо кулаком.
Малфрида не ожидала этого. Она отлетела от Мокея, больно ударившись о столб-подпору у себя за спиной. Потом ощутила привкус крови во рту, провела рукой по разбитым губам и с удивлением обнаружила на кончиках пальцев кровь. Несколько мгновений глядела на нее, потом перевела тяжелый взгляд на Мокея, в глазах затеплилось желтое марево. И прежде чем успела подумать, что делает, она резко взмахнула рукой.
Мокея подбросило, крутануло в воздухе, стукнуло о стену так, что изба содрогнулась, горшки полетели с полок, серый мох трухой посыпался из пазов бревенчатой стены. Малфрида же поднялась, несколько минут ходила по избе, чуть не налетела на перегородку, за которой топталась коза.
– Убирайся, – молвила. – Я любить тебя хотела, теперь же хочу только одного, чтобы ты сгинул с глаз моих. А не то... Сама боюсь того, что могу с тобой сделать.
Мокей едва смог подняться. В голове гудело, еле нашарил костыль, почти вывалился из дверей. Но неожиданно замедлил шаги.
– Сука! И все же я...
– Прочь поди, пока я добрая.
Дверь за ним захлопнулась, и Мокей, втянув голову в плечи, похромал прочь. Только зайдя в чащу, остановился. И вдруг заплакал. От обиды, от жалости к себе. И еще оттого, что Малфрида сказала, что хотела его любить. Почему-то это ранило сильнее всего. Сильнее испытанного унижения и страха перед ней. Ибо понял – больше у него с чародейкой Малфридой ничего не будет...
А Малфрида несколько дней провела в раздумьях. О Мокее и не вспоминала, отчего-то уверенная, что он будет молчать о случившемся. Гордость не позволит ему признаться, как поборола его лесная знахарка. Люди, скорее над ним посмеются, чем поверят, что она чародейка. Учко же, постоянно слонявшегося по округе, ведьма отгоняла заклинанием, заставляла блуждать, а то и забывать, куда и зачем отправлялся.
Дни стояли короткие, приближалось время Корочуна, когда по обычаю люди гасили все огни старого солнцеворота[103] и зажигали трением сухого дерева о дерево новое пламя. За Корочуном у древлян следовало время свадеб, когда парни приводили в селение своих избранниц, а девушки уходили жить в новый род мужа. Вот вскоре и Учко захочет привести милую его сердцу знахарку в избу Стогнана, но Малфрида была бы слишком наивна, если бы считала, что Стогнан такое позволит. Да и гневная вспышка, вызванная поступком Мокея, навела ее на другие мысли. Малфрида поняла, что ей лучше сохранить силу. Мирное родовое селение, в котором она надеялась обрести покой, не было мирным по отношению к ней. Тот же Мокей наверняка будет теперь строить козни, да и злоязыкую Горуху не стоит сбрасывать со счетов, обиженного Стогнана также... О Стогнане Малфрида теперь думала особенно часто. Ведь скоро наступит очередное полнолуние, и сын Стогнана, оборотень Учко, опять отрастит клыки и захочет глотнуть крови. Староста должен узнать об этом. Как и о том, что она задумала. Ибо Малфрида, отрезвев от мучавшего ее любовного угара, уже и не думала сходиться с ним, наоборот, все больше приходила к мысли, что надо попытаться поворожить над сыном старосты, попытаться как-то снять с него чары. Это было неимоверно трудно, однако сила бродила в Малфриде, она ощущала ее мощь, и ей было интересно попробовать такое трудное дело – превратить оборотня в человека. Она была чародейкой не из последних, вот и хотелось испытать себя там, где даже ученые волхвы разводили руками. Но староста должен помочь ей. Пока она не разберется, как поступать, пока не вспомнит все, чему ее учили. На это уйдет время, может, понадобятся месяцы, сейчас же ей надо было поговорить со Стогнаном, умолить его услать сына, чтобы тот не натворил бед.
И Малфрида отправилась в селение. Придя, поинтересовалась, где Учко и, узнав, что его нет, что сын старосты отправился за водой к источнику сладкой воды, велела провести ее к Стогнану. Она застала его в длинной складской постройке, где староста подсчитывал кадушки с медом и шкурки пушнины, предназначенные для отправки в Киев. Увидев Малфриду Стогнан поглядел на нее без особой приветливости. Иного она от него и не ждала, но все-таки стала настаивать, чтобы они поговорили наедине. Наконец староста изволил выслушать ее. Отослал всех, сам сел на связку шкур, уперся руками в колени. На знахарку не глядел. Даже когда та поведала ему о том, что узнала о его сыне, Стогнан почти не отреагировал. Сидел молча и не шевелился, пока Малфрида сама не умолкла, потрясенная.
В складе пахло выделанными шкурами, сухими травами и свежей древесиной. Стены были плотно сложены из крепких бревен, свет в длинное помещение вливался только из оставленной открытой двери. Сюда, в дальний конец склада, он попадал мало, и все же Малфрида разглядела, каким злым и отчужденным стало лицо Стогнана. Сначала подумала, было, что Стогнан осуждает ее за клевету на Учко, и хотела начать доказывать свою правоту, как вдруг все поняла и ахнула:
– Да ты и так все знаешь!
Стогнан медленно поднял голову. Его лицо было таким бледным, что обвивающая лоб вышитая тесьма показалась трещиной.
– Я слежу, чтобы Учко не причинил никому вреда. – Малфрида машинально ослабила узел алого шарфа на шее, вздохнула глубоко.
– Как ты можешь уследить за оборотнем, который во власти только темных сил?
– Кто бы еще сказывал, – зло покосился на нее Стогнан. – Но раз уж ты такая догадливая, то припомни, оставался ли Учко близ Сладкого Источника, когда приближалась пора полнолуния? И если он сам не уходит в лес, то я отправляю его куда-нибудь под всяким благовидным предлогом.
– И куда же ты его гонишь? В глухие чащи или просто куда подальше? Но разве оборотень не может набрести на другие селения? Вести в лесах распространяются медленно, и где у нас уверенность, что он уже не глотнул крови в одном из отдаленных селищ? Но даже если его вторая волчья натура и оставалась пока голодной, рано или поздно жажда крови заставит волколака найти, чем насытиться. И он может вернуться в Сладкий Источник.
– Да заговорено тут все! – резко поднялся Стогнан. Схватил Малфриду за локоть и стал увлекать к выходу. А у самого порога указал рукой: – Видишь, сколько тут шестов с рогатыми навершиями? Видишь, сколько знаков на кольях и частоколах? Никакая нечисть не сможет пройти в Сладкий Источник.
– Но оборотень может напасть на того, кто окажется в лесу. Знай: в прошлый раз он напал на Мокея, так что, когда ты застал у меня своего зятя, я как раз тем и занималась, что лечила его. И еле выходила.
– Ага, за полюбовника своего волнуешься? И теперь хочешь, чтобы я сына изгоем сделал? Ну, так вот мое слово: сына я тебе не отдам, как и не позволю морочить людям голову. А ежели не станешь молчать о том, что проведала, я найду способ погубить тебя. Но коли смолчишь... коли договоримся с тобой... Сама решай, что тебе лучше: и дальше тихо жить в роду Сладкого Источника или одной уходить в чащу.
Малфрида убрала руку старосты, поправила алый шарф.
– Учко меня суложью хочет назвать. Дары приносил, справлялся, пойду ли я за него.
Лицо Стогнана чуть подрагивало.
– Не бывать этому! И я еще посмотрю – осмелится ли Учко пойти против моей воли!
Малфрида только хмыкнула.
– Попробуй помешать своему взрослому сыну, Стогнан. Люди и прежде уходили парами в другие края, вот, может, и я уведу с собой Учко. А там попытаюсь сотворить с ним... Но нет, ничего я тебе пока говорить не стану. Однако знай: я лучше сумею помочь Учко, чем ты, его отец, староста целого рода, который оставляет подле людей волколака, не понимая, что рано или поздно родовичи сами проведают, что к чему, и нападут на оборотня с заостренными осиновыми кольями.
Малфрида пошла прочь. Ее душил гнев. Что же это за староста, что за радетель рода, если не понимает, как опасно держать в селище кровавого оборотня, не понимает, что самое благое дело – услать сына со знахаркой, которая хочет попытаться помочь оборотню.
Стогнан же глядел ей вслед, прижав руку к груди, где бешено колотилось сердце. И тут он увидел, как его сын Учко почти бежит через открытое пространство между избами, как подбегает к Малфриде и берет ее за руку, что-то начинает торопливо говорить, а потом почти тащит туда, где в дверном проеме склада стоит он, Стогнан. А вокруг уже люди собираются, баба Горуха визгливая, мужики-охотники, Мокей протискивается, не замечая цепляющейся за его руку Прости.
– Вот, отец, – становясь перед Стогнаном и привлекая к себе Малфриду, громко начал обычно несловоохотливый Учко, – вот, отец, перед всем народом при свете ясного дня я прошу у тебя разрешения назвать Малфриду суложью своей милой. Будет она у меня главной женой, защищать и кормить ее буду, ветру дохнуть не дам. Позволь, отец!
Улыбка у парня в этот миг светлая и радостная, он уверен, что настоит на своем. И Стогнан почти умоляюще глядит на колдунью – мол, откажись. Однако проклятая девка стоит хоть бы что, даже улыбается задорно. Глаза же у нее мрачные. Глядит на Стогнана, словно пронзая взглядом, словно повелевая. Но староста еще готов бороться. Вышел вперед под многочисленными взглядами родовичей.
– Угомонись, сын. Ты девку сперва спроси – пойдет ли за тебя.
Вокруг вмиг стихает гомон, все глядят на знахарку, ждут ее ответа. И когда Учко говорит, что Малфрида уже приняла его свадебный дар, что она привечала и приманивала его, что у них уже было все…
Малфрида только искоса бросила взгляд на жениха, хмыкнула. А тут еще и Мокей кинулся к ним, стал кричать: мол, не было ничего такого между Малфридой и сыном старосты, просто не могло быть такого... это ему Малфрида обещалась.
Стогнан с болью посмотрел, как ахнула и зашлась плачем его младшенькая Проста, как звонко и зло захохотала Малфрида, а потом, так ничего и, не ответив, ушла в лес. Но Учко, не уразумев, все как следует, стоял подбоченясь и приказывал людям готовиться к свадебному пиру. А те гомонили, глупые, кто радостно, а кто удивленно. И только посмеивались, видя, как грохнулся на землю Мокей, зарыдал, словно дитя, не замечая, с каким торжеством прошел мимо него Учко.
Мокей пролежал на земле до самых сумерек, не обращая внимания на причитающую над ним Простю, не слыша увещеваний матери, не ощущая взглядов сородичей. А потом встал и пошел к стылой холодной реке, где одиноко сидел на стволе ивы староста.
– Выслушай меня, мудрый Стогнан. И не гляди, что сегодня я так убивался. Это сила из меня колдовская выходила. Но теперь я свободен. И могу сказать, что раньше таил.
Стогнан чуть повернул голову, поглядел на зятя сквозь упавшие на глаза длинные пряди волос. Мокей же говорил едва не плача:
– Ведьма она, эта Малфрида. Страшная ведьма.
– Ну и что с того? – хмыкнул Стогнан. – Мне это ведомо. Да только родовичам как докажешь... Учко как докажешь? Вот если бы волхвы пришли к селищу и подсказали людям. Но где ты их нынче отыщешь? Ушли волхвы в чащи, схоронились, копят новую силу. Я и сам пытался найти их на старых заветных полянах, да только без толку все.
Порывы ветра развевают длинные волосы Мокея, волнуют мех на его богатой меховой шапке, треплют оплечье шубы. Он стоит под ветром, как твердый дубок, не шевельнется, только глаза горят.
– Я отыщу. Я встречал их на большаке. До самого Искоростеня дойду, где, говорят, волхвы еще бывают. В ноги им упаду.
Стогнан смотрел на Мокея , не отрываясь.
– Что ж, иди Мокей. Я отпускаю тебя. И пусть помогут тебе боги!
Глава 6
В жарко натопленной палате княжеского терема в Искоростене лампады освещали низкий рубленый свод, ярко расписанный райскими птицами, цветами, завитками трав. На скамьях, покрытых коврами с вытканными узорами, сидели киевский посадник Свенельд и древлянский князь Мал.
Чуть в стороне, там, где за витой колонной-подпорой сгущалась тень, молча стоял княжеский волхв-советник в длинной темной одежде. Свенельд изредка бросал в его сторону неприязненные взгляды, однако держался непринужденно, и, казалось, был занят только тем, что выбирал себе охотничьего пса из помета.
Несколько минут назад мальчишка принес из псарни семерых щенят, возле них встревоженно крутилась сука – большая рыже-белая собака местной породы с острыми ушами и длинной лохматой шерстью. И пока князь, и его гость разглядывали потявкивающих и повизгивающих щенков, встревоженная мать беспокойно бегала вокруг них, подхватывала то одного, то другого зубами за пушистый загривок, тащила назад в корзину, но не успевала она схватить следующего, как первый уже вылезал из невысокой плетеной корзины и с тявканьем присоединялся к свалке посреди палаты.
Щенкам не хотелось сидеть в тесной корзине, когда тут такое раздолье и так удобно. Широкие дубовые половицы покрыты островками оленьих шкур: бурых, желтовато-бежевых, пятнистых. На них тепло, свободно и в них так забавно вцепиться зубами и тянуть, ворча и мотая головой из стороны в сторону.
Свенельд смеялся, Мал тоже подхихикивал.
– Ну что, друже Свенельд, выбрал уже? А то нам еще есть о чем поговорить.
При этом он бросил быстрый взгляд в сторону волхва за колонной. У того было непривычно молодое для служителя лицо, застывшее сейчас, словно маска, отчего казалось более зрелым и значительным. Тонкие белые руки волхва лежали на обшитом бляхами поясе, тускло мерцал чеканный обруч на гладко причесанных длинных волосах.
Свенельд замечал внимание князя к волхву, но словно бы не реагировал. Смеясь, он разглядывал щенков, повалил одного из них, единственного темно-серого из помета, но с белым брюшком и пятном на лбу, почесывал его округлый животик.
– Может, вот этого возьму. Ишь, какой лобастый! Явно с примесью волчьей крови.
– Ну, на том и порешили, – хлопнул себя по коленям Мал. – Теперь изволь выслушать меня, посадник.
По его знаку волхв отворил дверь, и мальчишка-псарь скользнул в комнату, стал собирать щенят. Один из них, рыжий, с уже поднявшимися острыми ушами, ловко увернувшись, схватил его острыми зубками за кисть. Паренек охнул, а Свенельд рассмеялся.
– Давай лучше я этого, остроухого, выберу. Он-то явно чистокровной древлянской породы, я знаю, чего от него ожидать. А волчья примесь...
Молодой волхв даже чуть усмехнулся, когда при этих словах посадник покосился на него.
– Волчья примесь всегда таит в себе неизвестное. Да и что ожидать от того, кто набегает из чащи, – весело закончил Свенельд.
Мальчик-челядинец нетерпеливо ждал, пока киевлянин как следует, разглядит щенка.
– Я назову его Малкиня, – сказал тот, наконец, отдавая пса. Князь даже охнул.
– Моего советника обидеть норовишь, посадник? Знаешь ведь, что именно так его тут кличут.
Но Свенельд снова засмеялся.
– Что это ты за него заступаешься, друже Мал? Сам-то волхв стоит как идол на капище, не шелохнется.
Волхв и впрямь остался равнодушен к тому, что его именем посадник намеревался назвать щенка. То, что киевлянин невзлюбил его, волхв Малкиня знал и так. Был у него дар от богов – читать чужие мысли. И он уже понял, что Свенельд просто тянет время, не желая обсуждать с князем насущное.
Однако обсуждать все же придется. Уже второй месяц киевское войско стоит на постое в Искоростене, кормится за счет жителей, воины спят в местных избах, требуют корма своим коням, подарков спрашивают. А так как войско посадника Свенельда немалое, жители Искоростеня стали роптать, жаловаться князю на тяжесть поборов. И просили: мол, отправь, кормилец-князь, оглоедов киевских из города, пока те совсем все закрома не опустошили, не разграбили последнее. К полюдью киевлян местные вроде уже привыкли, но еще не бывало такого, чтобы дружина посадника столько времени в одном месте сиднем сидела. Ни один город не сможет долго вынести этого без ущерба для себя, особенно если все знают, что по договору с Русью полюдники должны равномерно расселиться по селищам и погостам, разъезжать, собирая дань, но нигде подолгу не оставаться, чтобы не вводить местный люд в расходы.
Свенельд, наконец, отпустил псаря, сел, опершись спиной о бревенчатую стену, вздохнул.
– Я знаю, о чем толковать станешь, Мал пресветлый. Но ты только вслушайся, какое ненастье на дворе. То дождь, то снег, то гололедица. Вот распогодится немного, и мы тронемся помаленечку.
Из-за ставен терема доносились малоприветливые звуки: ветер завывал, обрушиваясь порывами, шуршало неприятно ледяной крошкой, из всех щелей тянуло стылым холодом. Погодка и впрямь не радовала уже, которую неделю. Мороз не держался, сеяло то дождем проливным, то мокрым снегом, а пронизывающий ветер дул не переставая, выл в зарослях, ревел в чащах и нагонял угрюмые низкие тучи, из которых вновь попеременно шел то снег, то дождь. И отправляться в путь в такую погоду мало кому хотелось. Но все же Мал не отступал от своего:
– Али твои витязи глиняные, что страшатся раскиснуть? Али они не воины, а девки красные, опасаются, что личико ветром обдует?
Ну, то, что дружинники киевские не девки, древляне знали. Не единожды уже бунтовали против них, однако всякий раз киевская рать сгибала строптивых, принуждая к покорности. Еще при Олеге Вещем так повелось, да и князь Игорь подмял восставших было древлян, обложив еще большей данью. Не так давно собирались и колдуны местные запугать страхами, но тоже ничего не вышло: положила злобных чудищ дружина Свенельда, сам он отличился, выйдя на единоборство со змеем-смоком[104]. И победил. Ныне баяны и кощунники[105] сладкоречивые о том рассказывают по всей Руси, хотя мало кто верит, что могло случиться подобное, что не приукрасили рассказчики. Герой должен быть богатырем, о котором послушать любо, но видеть которого никому не доводилось. А Свенельд – вот он. Все уже к нему привыкли, любят порассуждать о том, что изнежен посадник древлянский, что вокруг княгини Ольги ходит да обхаживает ее, что корыстен и никогда своего не упустит. Кто же поверит, что он самого смока одолел? Однако дружина ценит и уважает Свенельда. И за удаль, и за веселый незлобивый нрав, и за то, что знает, как самому обогатиться, и как товарищей своих боевых не обидеть. Кмети его едва ли не самые видные в русском воинстве – в корзно[106] богатых, в мехах, а как на дело идут, все в доброй броне появляются – в мелкочешуйчатом булате, в прочных кольчужных рубахах серебристых, в высоких шлемах-шишаках. И таким витязям прятаться от непогоды у каменок в избах древлянских?
Мал вновь стал уверять посадника, что становища для его людей уже готовы, в лесах и на болотах тропы проложены для передвижения полюдников, закрома полны, чтобы было чем потчевать их. А здесь гости киевские уже, почитай, последний кисель у жителей допивают, который те берегли к приходу Старика Мороза[107].
Свенельд посмеивался, слушая Мала. Сидел, откинувшись на лавке, сам пригожий, нарядный. Одет был в желтую рубаху до колен с темно-зеленой узорчатой каймой. На перехватывающем рубаху поясе мерцали желтоватые камни янтаря, на шее красовалось ожерелье из кованого золота – гривна. Посадник был хорош собой: с правильными чертами лица, светлыми, как ячменная солома, волосами с красивым золотистым отливом. Волосы его аккуратно подрезаны над темными бровями и у висков, а сзади свободно падают на спину.
Смотревший на посадника из-за колонны волхв Малкиня испытывал невольное раздражение, оттого что этот варяг киевский выглядит таким значительным и нарядным. Ведь всего лишь варяг приблудный, сумевший возвыситься при князьях Руси. А Мал Древлянский – единственный потомок прежних вождей древлян, которого некогда пощадили, когда остальных повырезали. В Мале течет древняя благородная кровь, а рядом со Свенельдом он мужик мужиком, несмотря на яркие парчовые одежды, на опушенную соболем шапочку. Телом Мал рыхл и тучен, ноги короткие и косолапые, бороденка, правда, хоть и подрезана аккуратно, но в красном круглом лице не чувствуется никакого величия: нос-пуговка между толстыми щеками утопает, глазки невыразительные по сторонам бегают, словно князь в растерянности и страхе перед этим холеным красавцем, который и не слушает его просьб, а думает лишь о том, как бы отвадить надоевшего ему «друже Мала», так чтобы тот не обиделся, – Малкиня хорошо читал эти мысли Свенельда. И тогда Малкиня решился выступить вперед.
– Послушай нас, пресветлый боярин-посадник. Ты вот на месте сидишь, в дела не вникая, а того не ведаешь, что воевода твой, ярл Торбьорн, напраслину на тебя возводит.
Свенельд только чуть покосился на волхва, и Малкиня остро ощутил повеявшую от него враждебность, почти полностью заглушившую прежнюю благодушную лень.
– Врешь, волхв! – Зеленые раскосые, как у рыси, глаза Свенельда нехорошо сузились. – Торбьорн – побратим мой боевой и друг верный. Мы с ним не одну сечу плечом к плечу выстояли, и он никогда словом дурным меня не опорочит. Так что напрасно клин между нами хочешь вбить, кудесник, песий бог тебе в помощь!
Малкиня не отреагировал на злые слова Свенельда. Они уже не первый раз с ним схлестываются, даже теремные девки-чернавки, и те усвоили, что советник их князя и посадник еле терпят друг друга. Но Малкине-то что с того?
– Серчай или не серчай, Свенельд, а тот же Торбьорн не далее как сегодня утром сказывал в дружинной избе, что зря ты киевским оружейникам на большаке нашем торг позволил вести. Знаю, знаю, ты о выгоде торговцев из стольного града печешься, ведь они и тебе часть от выручки обещали давать. Да только Торбьорн твердит, что как бы то оружие каленое, лучшими кузнецами киевскими кованное, древляне против Киева не повернули. Ведь и Олег когда-то торговлю булатом тут не разрешал, и Игорь сказывал: какие бы торги с древлянами ни велись, но оружия не должно быть в торговом обороте. Ну, мы-то с Малом ведаем, что это напраслина, что древляне давно дружат с Русью, однако Торбьорн речи такие ведет, а воины твои слушают и свое кумекают.
Малкиня умолк, не сводя со Свенельда пытливого взора. Тот выслушал хладнокровно, хмыкнул насмешливо, стал поправлять гривну на груди, однако от Малкини не укрылись мысли варяга... Путанные и гневные... О том, что Торбьорн глуп, болтает лишнее и может договориться до того, что вести о торге до Горы Киевской дойдут. И что следует неосторожного ярла услать на время подальше. Тут Малкиня едва смог сдержать торжествующую усмешку: ведь такого воеводу, как Торбьорн, не ушлешь без части дружины, а значит, полюдникам разъезжаться по становищам все-таки придется. А князю Малу ох как надо было, чтобы полюдники разъехались. И не только потому, что те город объели, но и потому, что в Искоростене вскоре ждут посольство от волынян[108], с которыми древляне ведут переговоры, не ставя киевлян в известность. Посольство уже на подходе, и ненастье им не помеха. Свенельд же, решив испробовать на древлянской земле своз дани к гостевым подворьям, не больно-то и рвется пуститься в путь. Раньше его полюдники по родам разъезжали, и дань выбирали, сейчас же Свенельд велел местным самим свозить дань к назначенным погостам, а уж он позже прибудет, проверит. Вот потому и не торопится в леса ехать, ссылаясь на непогоду. Однако это совсем не годится Малу и сто боярам. Им надо услать Свенельда, пока тот о прибытии волынян не проведал. И Малкиня бросил выразительный взгляд на князя Мала, давая понять, что пришла пора пустить в ход главный козырь.
Мал сразу подобрался. Он верил своему советнику более того – был несказанно горд, что теперь, когда большинство волхвов-чародеев ушло в дальние чащи, оставив только самых незначительных служителей-обрядников, при его дворе подвизался этот молодой кудесник, который и мысли чужие угадывает, и знает, как судьбу предсказывать, да и совет князю может дать.
Потому Мал и возвысил молодого служителя, обсуждает с ним важные решения. И теперь, поняв, что пришло время, князь сел ближе к посаднику и повел негромкую речь:
– Тут я кое-что узнал для тебя, друже Свенельд. Помнишь, ты все выпытывал у меня про древлянскую девку-охотницу, Малфуткой прозывавшуюся? Помнится, нравилась она тебе.
Малкиня невольно прикрыл глаза, отступив в тень. Вспышка интереса и волнения, которую он уловил в голове Свенельда, подобна громкому крику. Надо же, сколько времени прошло, а посадник все не может позабыть ее... Ну, не ему же, Малкине, волхву-изгнаннику со Священной Поляны, сообщать Свенельду, как вывел Малфутку из пределов древлянской земли к Любечу на Днепре, как к тому времени она уже прозывалась чуждым для древлян именем Малфрида, как сошлась с князем Игорем и уплыла с ним на юг, в поход против ромеев... Больше Малкине о ней ничего не было известно, но Свенельд знал и того меньше. И все разыскивал свою давнишнюю ладу в древлянских лесах. Искал под именем Малфутки...
– Что тебе ведомо о ней, Мал? – подавался вперед посадник, схватив князя за вышитую рубаху. Опомнившись, несколько осадил себя, спросил уже спокойнее, словно нехотя что, мол, удалось узнать об охотнице?
У них уже был заготовлен ответ. Дескать, прознали, что живет Малфутка за Гольско на реке Случ, близ земель волынского племени, живет тихо и мирно, охотничает по-прежнему да пряжу из шерсти прядет. Но точно ли это та девка, которую Свенельд разыскивает. Посадник спрашивает вроде спокойно, но сам полон подозрений. Малкиня ощущает это. Не глуп Свенельд, сообразил, что, если двинет к Гольску, долго его в окрестных лесах не будет, вот и заподозрил, что просто отослать его надумали. Но Мал уже вошел в роль, утверждает, что, бывая в тех краях, Малкиня своими глазами видел Малфутку, которой когда-то Свенельд дал варяжское имя Малфрида.
– Да, этот может признать Малфутку – проворчал Свенельд, косясь на волхва. – Он ведь и привозил ребенка Малфутки в Киев, значит, должен знать, куда чародеи ваши упрятали охотницу. И вот что: я действительно через день-другой поеду в том направлении, однако пусть твой волхв меня сопровождает. Он ее нашел, ему и ответ передо мной держать.
Теперь Свенельд глядел прямо на Малкиню, и тот с некоторым потаенным злорадством отметил, что, кроме обычной неприязни к нему, в словах Свенельда проскользнула и ревность. Однако как же Малкине ехать, если он тут понадобится, когда они с волынянами будут договариваться?
Но князь, похоже, уже решил отправить Малкиню со Свенельдом. Что ж, тут и без него есть, кому управиться. И хорошо, что Мал, понял момент и перевел разговор на то, что они уже давно обсудили. А обсудили они вот что: Свенельду следует уменьшить поборы для Киева в этом году. Неудачный был год для древлян: и зверь уходил, и хвори косили охотников, поэтому меньше обычного собрали они дани для Киева. Нет, конечно же, самому Свенельду убытка не будет, одарят его, как всегда, может, даже больше прежнего поднесут. Но уж о полной дани Киеву речи быть не может. И пусть Свенельд замолвит слово на Горе за древлян, чтобы позволили им подождать с выплатой.
Древлянскому князю страсть как было выгодно, чтобы Свенельд отстоял в этот раз интересы его племени. Ибо казна Мала была почти пустой, а ему надо было еще о союзе с волынянами сговориться, подкупить, одарить их богато. Где уж тут думать о выплате стольному Киеву. Потому Мал и напирал на то, что ни самого Свенельда, ни дружину его древляне не обидят и на полюдье примут, как положено, однако пусть и посадник оградит племя от поборов в столь неудачный для них год. Ведь в Киеве могут и повременить с податями, раз, как все говорят, князь Игорь Рюрикович получил богатый выкуп от Византии. Не обеднеет он, если задержится дань от древлян.
Мысли у Свенельда путаные, сменяются часто, Малкиня едва успевает следить за ними. Смотрит пристально, и то, о чем размышляет Свенельд, быстро мелькает перед кудесником. Появляются и исчезают образы тех, кто будет спрашивать со Свенельда в Киеве, отчетливее других видится незнакомое строгое лицо женщины в богатом уборе. Княгиня Ольга Киевская, догадывается волхв Малкиня. Ее укора Свенельд страшится больше всего. Однако хитрый варяг уже и свою выгоду прикидывает, представляет, как благодаря подношениям древлянским да выручке от торговли сам поднимется; подумывает, что и от самых строгих, кто спрашивать станет, сможет откупиться, если привезет живой и мертвой воды, которую в последнее время только в древлянской земле и добывают. Да, этот красавец варяг расчетлив и ничего не упустит, об одном только не догадывается: что князь Мал набирает силу, что готовит дружину, закупает оружие и договаривается о союзе с вольными волынянами, дабы, когда настанет пора, освободиться от давящей руки Киева, от навязанного союза с Русью.
– Что-то наш волхв замечтался, – услышал вдруг Малкиня голос Свенельда. – Даже на меня глазеть перестал. Небось, предвкушает встречу с охотницей. Она девка пригожая, вот и мнится волхву, что и его милостями своими не обидит.
Свенельд заулыбался. Улыбка у него была светлая, легкая. Бабы от такой наверняка млеют. Но Малкиня уловил неприязнь в его мыслях. И ответил, не подумав:
– Зато тебя, посадник, Малфутка может встретить неласково, особенно, как узнает, что ты вашу дочь, Малушу, холопкой при княгине пристроил.
Свенельд быстро поднялся, шагнул вперед, руку уже занес для удара, но вместо этого только пригладил волосы.
– Ты словно мысли угадываешь, Малкиня. Как иначе понял, о чем я подумал? Скажу тебе вот что: Малуша любимица княгини Ольги, никак не холопское дитя. И не только она. Я даже сыновей своих при ее доме оставил, так как знаю, что лучше княгини никто о них не позаботится.
А дальше Малкиня уловил настоящий страх Свенельда. Тот знал, каковы волхвы древлянские, какая сила им дана, вот и забеспокоился, что Малкиня прочтет его мысли. А мысли Свенельда были и впрямь непозволительные: о княгине мечтал посадник, о том, что даже навещать детей в тереме Ольги для него лишний повод встретить желанную княгиню. А Малфутка... Малфутка всегда была для него чем-то гораздо менее важным, нежели госпожа из Киева. Однако Малкиня еще не забыл, что, до того как у Малфутки стерли память, она страстно любила красавца Свенельда. И отчего-то у Малкини возникла обида за нее.
– Позволь, посадник, вопрос задать, – вскинул он на варяга светлые голубые глаза. – Что это за чародейка Малфрида при князе вашем появилась? Ну, мне ведомо, что ты дал когда-то Малфутке варяжское имя Малфрида. Справедливость и мир оно означает, по-вашему. Однако не удивляет ли тебя, что и чародейка Игоря то же имя носит?
Легким волнением и удивлением повеяло от Свенельда, однако ответил он вполне спокойно:
– Действительно, подле нашего князя есть некая волховка Малфрида. Встречаться с ней мне не доводилось, однако многое о ней слышал. Говорят, она мудра и дает князю добрые советы. Именно она подсказала ему для нынешнего похода пойти на мировую с печенегами, она же и предрекла удачное завершение похода. Вот только славы будто бы не обещала, но так оно и вышло. Богатство и мир принес нынешний поход князю Игорю, однако славой воинской он не покрыл себя. Оттого и поныне, даже уладив переговоры в Корсуне[109], не спешит на Русь, а с малой дружиной примкнул к печенегам и пытает воинскую удачу в болгарской земле. А Малфрида... Она вроде покинула князя, однако те, кто ходили с ним и уже вернулись, сказывали, что обещала волховка Малфрида вернуться к Игорю, когда он в Киев стольный вернется. И еще скажу: хоть советчица князя и носила имя Малфрида, да только все поговаривают, что она из финнов. Князь ее там встретил, там к себе приблизил и любился с ней страстно. Ну, все, кажется, я ответил? Нет больше вопросов?
Приветливость Свенельда не могла обмануть Малкиню. Хотя чего уж там... Он чувствовал, что, как и все, поддается обаянию посадника. И корыстен вроде тот, и себе на уме, однако, как ни крути, злобы в нем нет. И все же отчего-то Малкиня ощущал, как веет в воздухе чем-то недобрым. Но от Свенельда ли?
Он вдруг стремительно вышел, просто кинулся прочь, хлопнув тяжелой дверью. Свенельд и князь Мал переглянулась. Посадник негромко рассмеялся, разведя руками.
– Что ж поделаешь – волхв. Поди, пойми, что с ними. Мы же... Не желаешь ли, друже Мал, скоротать времечко за игрой в кости?
Они иногда засиживались вечерами, бросая кости из кожаного стаканчика, спорили, а то и ругаться начинали. Вот и опять просидели дольше обычного, пока в тереме не стало стихать и не пришли челядинцы, доложив, что одрины[110] прогреты, постели расстелены и теремные девки маются, ожидая, не велят ли господа какую покликать.
А волхв Малкиня тем временем стоял, застыв в темном переходе княжеского терема, вслушиваясь в то неуловимое, что заставило его стремительно выскочить от князя. Это было ощущение приближающейся неведомой силы, полной колдовства и злого умысла. И Малкине, если он достоин, служить при князе, следовало разобраться, что к чему.
За стенами терема по-прежнему бушевала непогода: ветер выл, несло холодом и промозглой сыростью, голые ветви деревьев царапали закрытые ставни в торцах бревенчатого перехода. В самом же тереме раздавались привычные звуки обитаемого жилища: гомонили в людской, поскрипывали половицы, где-то в прядильне однотонно тянули песню девичьи голоса. Все как обычно, однако Малкиня уже понял, что нельзя ему сегодня расслабляться. То, что он уловил несколько минут назад, была чужая злая воля, которая простерлась к княжьему терему в Искоростене, и теперь Малкиня смутно улавливал ее приближение... Что именно он чувствовал, сам не понимал. Ему и раньше иногда казалось, будто кто-то наблюдает за ним украдкой с любопытством. Но стоило Малкине определить, с какой стороны направлено на него внимание и повернуться в ту сторону, это ощущение мигом пропадало. Нынче же... То, что он ощущал, не было даже чужими мыслями, это было что-то вроде медленно приближающегося волшебства. И волшебства недоброго. Тут уже не мысли разгадывать приходилось, а нечто потаенное, что словно и проявлялось смутно, но не желало показываться.
Малкиня затаился. Нашел темный закуток иод уходившей наверх лестницей, застыл неподвижно, наслав на себя заклятие невидимости. Заклятие было не такое и сильное – не обладал Малкиня по-настоящему зрелой силой, – да только если замереть в потемках в темной одежде, стоять тихо, сдерживая дыхание, его в любом случае не просто разглядеть.
Терем постепенно затихал. Один раз, когда челядинец тискал чернавку и они, дурачась и борясь, заскочили в темный угол под лестницей, оба заметили застывшего как изваяние волхва. И тут же, испугавшись, бросились прочь. Малкиня остался стоять. Слышал, как в тереме сменилась стража, заметил и как в верхнем переходе мелькнул свет, когда князь с посадником отправились почивать. Где-то за сгеной чей-то голос окликнул, ему ответили. Но постепенно воцарилась привычная тишина.
Не сказать, чтобы для Малкини это была тишина. Он весь напрягся, улавливая все, что происходило вокруг. Чужие летающие мысли: досада охранников на то, что дует от двери, у которой они стоят на страже; горькие мысли работницы, у которой захворал ребенок; ворчание старого тиуна, жалующегося на боли в суставах. Но долго наблюдать за всем сразу Малкине было невмоготу, и постепенно он просто застыл в ожидании. Даже отвлекся как будто, стал вспоминать.
Когда-то Малкиня был учеником волхвов-кудесников в древлянских лесах, даже имел доступ на Священную Поляну в Диком Лесу, а покровительствовал ему сам верховный волхв Никлот. Но однажды Малкине (тогда он звался просто Малком) пришлось выбирать между долгом волхва и собственными чувствами. Последние победили. Он помешал исполниться воле воспитавших его ведунов и вынужден был после этого покинуть древлянскую землю. Тогда Малк ушел в город Любеч, откуда был родом, сумел paзыскать родных, жил у них какое-то время. Сперва ему тяжко приходилось, так оглушала его жизнь среди людей, так наполняла голову чужими мыслями и голосами. Боялся даже оглохнуть. Однако недаром воспитавший Малка волхв Никлот научил его, как отрешаться от всего постороннего. Вот Малк и сумел отгородиться от шума многочисленной родни, ушел в себя. Расположения людей это ему не прибавило, наоборот, все считали его бирюком необщительным. И постепенно стал Малк удаляться от них. Все больше времени проводил в уединении, надолго уходил на ловы, а возвратясь, обычно ночевал в отдельно стоящих хозяйственных постройках. И однажды понял, что, кроме обременительного долга перед ним, ничего к нему родичи не испытывают. Вот и решил тогда податься, куда глаза глядят. Помыкался на чужбине, пока не надумал вернуться к ставшим ему родными древлянам. К тому времени древлянские волхвы совсем силу потеряли, разбрелись по дальним пределам. Поговаривали даже, что многие из них ушли в чужие края, поняв, что здесь силы былой уже не имеют. Кто бы узнал в Малке волхва-изменника? И он сменил прежнее имя на древлянское Малкиня, похожее на прежнее, и стал жить уединенно в лесной полуземлянке да промышлять охотой, в чем был не последним умельцем. Так все и продолжалось, пока случайно судьба не свела его с князем Малом. Как-то пришел Малкиня на торг-мену на большак и встретил там Мала Древлянского. Мал держался надменно, но Малкиня легко сумел подглядеть его мысли и поразился тому, насколько князь подавлен, мрачен и потерял веру в будущее. Вот и подошел к нему, сказал пару подбадривающих слов, ответив неожиданно на сокровенные, наболевшие вопросы Мала. И хотя был Малкиня юным и выглядел скорее как простолюдин-охотник, распознать в нем волхва было нетрудно. А то, что он душу князя немного успокоил, расположило к нему последнего. И Мал поначалу стал вызывать Малкиню в Искоростень для бесед, советов спрашивал, а потом и вовсе у себя поселил.
– Слыхивал я, – говорил князь Малкине, – что при правителях Киева всегда есть волхвы-советники, и многие в том только доброе видят. Наши же кудесники со мной не считались, сами являлись, когда хотели, приказывали свое. В конце концов, чуть не рассорили с Киевом, да так, что я еле откупился. Но отныне я сам буду решать, что для племени хорошо. Однако советник-волхв, пусть и молодой, мне все же будет нужен. А поселишься при мне – не обижу. В тепле и холе сганешь жить, сытно есть, мягко спать. И когда мне понадобится совет или ворожба – должен будешь явиться предо мной.
Малкине пришлось почти все свое время проводить при князе. Он старался быть незаметным, не выделяться, чтобы старшины родов и бояре древлянские не завидовали ему. Ну, а то, что Мал вскоре без него обойтись уже не мог, это тяжким бременем легло на плечи теремного волхва. Только жалость к вечно нерешительному, мало верящему в свое данное рождением превосходство, запуганному прежними кудесниками Малу заставляла его служить в Искоростене. И вот теперь...
Вот уж действительно «теперь». Ибо Малкиня неожиданно понял, что не зря не отправился почивать. И то, что его взволновало, было рядом.
Малкиня не был наделен даром вещих кудесников хорошо видеть в темноте, однако он столько простоял во мраке, что глаза его уже давно привыкли к окружающей темени. Но еще до того, как различил в конце длинного перехода некое шевеление, он уже уловил мысли приближавшегося. Более того – понял, кто перед ним.
Сначала Малкиня почувствовал только страх. Он опасался того, кто подходил, знал его раньше и побаивался. Знал, что явившийся никогда не отличался добротой, всегда был коварным и, главное, могущественным чародеем, не чета ему, Малку, прозывавшемуся Малкиней. Даже то немногое, что получил Малкиня от ведьмы Малфриды, ничего не стоило по сравнению с силой того, кто занял сейчас главное место на Священной Поляне. И пусть волхвы древлянские уже не обладали прежним могуществом, тот, в ком дар от рождения, всегда мог почерпнуть мощь от окружающего мира, от богов, повелевающих ветрами и стихиями.
Малк даже присел в своем углу под лестницей, утешая себя мыслью, что здесь и тот, кто видел в темноте, не мог разглядеть его за толстыми ступенями мореного дуба. А значит, приближающийся не ожидает нападения. А думает он... Малку понадобилось несколько мгновений, чтобы внимательно проследить за мыслями чужого, разгадать его планы.
Колдун приближался беззвучно, словно плыл по воздуху. Ни половица не скрипнет, ни зашуршит под ногой коврик-подстилка из сухих трав. Чародей насылал сонную одурь, и Малкине стоило больших усилий не ослаблять внимания, одними губами повторяя заградительные заклинания. И все же был миг, когда он пропустил удобный момент и волхв-чужак, подойдя совсем близко, стал медленно подниматься по ступеням.
Где-то вдали зашлась лаем собака, и от этого внешнего звука Малкиня очнулся. Тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения, и быстро выскользнул из своего укрытия под лестницей. Колдун успел уже подняться на несколько ступеней, когда Малкиня схватил его за полу белого балахона и что есть силы рванул вниз, одновременно ударив кулаком, как дерутся мужики во время кулачных боев.
И тут уже никакого чародейства – схваченный рухнул как подкошенный и только охнул. Малкиня оседлал его, накрыв голову и лицо полой своего темного одеяния, и стал бить наотмашь кулаком, не давая опомниться, а потом что есть мочи закричал:
– Стража! Ко мне, кмети верные! Сюда!
В чужом чародее было достаточно силы, но, накрытый темным, он не имел возможности пустить в ход мощь взгляда. Придавленный телом Малкини, он не мог отбиться и только хрипел под ударами. А в тереме уже очнулись, замелькали огни, послышался топот тяжелых сапог по дубовым половицам. Миг – и возле борющихся волхвов уже оказались стражники, навели оружие.
– Плащ накиньте ему на голову, не давайте смотреть! – громко потребовал Малкиня. А сам уже нашарил на поясе колдуна то, что было самым важным. Показалось, что пальцы увязли в чем-то зыбком, но он все же нащупал кожаную суму, рванул. Вот оно – подчиняющее волю человека колдовское зелье, наговоренное семью самыми знающими волхвами древлянской земли!
По приказу Малкини расторопные воины уже закрыли голову плененного шерстяными плащами. Они понимали – кудесник князя не будет такое зря приказывать, а поскольку они были древлянами и знали чародейское ведовство местной земли, то сообразили, что Малкиня мог дать приказ только потому, что схваченный был колдуном. Иметь с ними дело бьшо боязно, но пойманный кудесник уже был связан путами. Он стоял – высокий и худой, в болтающемся светлом одеянии, с костяными амулетами, что-то глухо бормоча и слабо вырываясь, пока Малкиня не велел одному из охранников оглушить пойманного ударом тяжелого кистеня по голове.
– Не до смерти-то хоть зашиб? – заволновался Малкиня. – В самый раз будет, – хмыкнул бородатый дружинник в клепаном шишаке. – Что я, враг себе – кудесника убивать?
Огней становилось все больше. Раздвигая толпу, появился и сам князь. Ночной балахон с меховой опушкой надет как попало, волосы всклокочены.
– Кого изловили?
Малкиня озирался. Не ровен час, суматоха привлечет и посадника, а его нежелательно в местные дела посвящать. И Малкиня, спрятав за пазуху выхваченную у пленника суму, быстро отдал наказ:
– Ведите в одрину князя. Сами же расходитесь.
Уже в опочивальне князь Мал, стал задавать своему волхву вопросы. Немного заволновался, когда за охранниками закрылась дверь, и они остались недине с плененным кудесником.
– Не опасно ли? Да и кто он – во имя всех священных рощ нашей земли!
Малкиня не отвечал, озираясь. В одрине князя веяло теплом от большой беленой печи. Не так и давно возвели ее в тереме, и Мал гордился, что и у него есть большая печь с дымоходом, как у киевских князей. Сейчас же он только наблюдал, как Малкиня отодвинул заслонку и, что-то пробормотав, стал стряхивать на угли из сумы какой-то светящийся сероватый кисель, тот вспыхивал и чадил, как будто волхв жег сырые листья. И дымок нехороший стал распространяться по одрине, Малкиня быстро отмахивался от него, а князь Мал с перепугу попятился, хватаясь за обереги, даже на свое высокое ложе вскочил с ногами, прятался за полог, божился.
– Светлый огонь сварожич, – твердил Малкиня, – ты все очищаешь, все возвращаешь к изначальному.
Но все содержимое сумы Малкиня жечь не стал. Отступил, вернул на место задвижку, помял в руке суму, словно проверяя, что в ней осталось, взглянул на озадаченное лицо князя, даже улыбнулся ему.
– Сейчас ты, князь, узнаешь того, кто долго в твоих друзьях хаживал, а теперь с недобрыми намерениями сюда пожаловал.
И он резко сорвал с головы пойманного колдуна плащ.
– Маланич! – только ахнул князь и сделал невольный знак от темных сил.
Верховный волхв, занявший место мудрого Никлота, по-прежнему лежал без движения. Его совершенно белые длинные волосы разметались, золоченый обруч верховного служителя съехал набок над угольно черными молодыми бровями, холеная борода была всклокочена, а в уголке рта запеклась кровь.
– Нельзя так с Маланичем, – с невольным осуждением пробормотал Мал. – Он всегда мне поддержкой был, я даже отправлял следопытов разыскать и вызвать его ко мне. Ох, и разгневается же он, что мы его как головника[111] поганого кистенем по голове обласкали.
Малкиня ничего не ответил и быстро выплеснул остатки того, что было в суме, на лицо верховного волхва. Сначала показалось, словно грязь полилась на бледное чело кудесника, потом блеснуло серебристо и вмиг впиталось в кожу. По лицу Маланича прошла судорога, потом оно разгладилось, стало спокойным, даже умиротворенным.
– Да что ты творишь с ним! – соскочил, наконец, с кровати князь. Подсел ближе к волхву, отвел пряди волос от его лица, – ну прямо как нянька заботливая.
– Я делаю то, что он сам намеревался с тобой сделать, князь. Как говорится – не рой другому яму, чтобы самому в нее не угодить. Ничего, скоро очнется и все сам тебе поведает. Как миленький поведает.
– Как же, – проворчал Мал. – Маланич и раньше со мной словно с дитем несмышленым обращался, наставлял строго, а спрашивал еще строже.
Малкиня не выдержал, тряхнул головой, отбрасывая за спину длинные волосы.
– Нелепо даже слушать тебя, князь. Али не в тебе самая прославленная кровь наших правителей? Али забыл, что не ты волхвам служить обязан, а они тебе помогать и угождать?
Лицо Мала стало осуждающим.
– Не знай, я тебя, то напомнил бы, что никто не силен так в древлянской земле, как ее могущественные чародеи.
– Были сильны. А ныне... Но тсс! Маланич уже приходит в себя.
Волхв зашевелился, вздохнул и раскрыл глаза. Черные и глубокие, еще мутные после перенесенного потрясения. Но уже через миг взор его стал ясным, он встретился взглядом с Малом, стал подниматься, опираясь на его руку.
– Так-то ты старых друзей привечаешь, князь древлянский!
В голосе колдуна была обычная властность, он гордо выпрямился, но тут же негромко застонал и потрогал затылок, где наверняка уже набухала шишка. И в этот момент кудесник заметил стоявшего в стороне Малкиню. Так и впился в него взглядом.
– Что ж, теперь мне ясно, какой змей натравливает князя на хранителей его земли!
Его рука быстро коснулась амулетов на груди, когда Малкиня вдруг спокойно произнес:
– Колдовать против нас ты сегодня не будешь, Маланич.
Рука волхва тут же упала. Во взгляде появилась растерянность, почти испуг, но секунду спустя он глядел уже по-прежнему гневно и вызывающе.
– Хитер, сукин сын! Ах ты помет сорочиный...
– И ругаться тоже не позволяю.
Маланич вмиг замер на полуслове.
Князь Мал, выглядел озадаченным. Сел на ложе, расправил ночное одеяние на коленях, стал машинально разглаживать опушку на рукавах.
– Что здесь происходит, во имя всех богов?
Ему не спешили ответить. Повисла тишина, только чуть потрескивали фитили свечей в шандале да по-прежнему слышались завывания ветра за окном, легкий шорох от бьющей в ставень ледяной крупы.
Первым заговорил волхв Маланич:
– Ведаешь ли ты, князь, кого пригрел на своей груди? Предателя земли древлянской, того самого Малка, который пару лет назад погубил все наши планы, сойдясь с ведьмой во время великого чародейства. Из-за его предательства порушились наши замыслы, и древлянская земля все еще остается под ярмом Руси.
Мал только заморгал, переводя взгляд с одного волхва на другого.
– Так ли это, Малкиня?
– Малкиня? – хмыкнул Маланич. – Раньше он звался Малком. Слыхивал ли ты о таком, князь?
Князь поник головой. О том, что тогда произошло, он помнил. Как и то, чем едва не обернулся для него тот замысел волхвов, когда киевская дружина погубила воинственную нежить на Нечистом Болоте[112]. Хорошо еще, что он в добрых отношениях со Свенельдом, а не то, упаси боги, наслал бы князь Игорь на древлян очередную рать, сжег бы селища и погубил бы людей, как встарь бывало. Один раз Малу уже пришлось такое пережить. Но если бы тогда у волхвов все вышло? Кто бы стоял над древлянами – он, князь Мал Древлянский, или кудесники, у кого оказалась бы вся сила? Князь всегда робел перед ними. Он чувствовал, как они наседают на него, как диктуют свою волю. А он даже водицы живой не мог у них выпросить.
Молчание князя затягивалось, и Маланич опять стал гневно упрекать Мала: дескать, отступил от служителей-волхвов, сошелся с изменником.
– Для кого он изменник, а для кого и нет. – вымолвил наконец князь. – Малкиня-то мне, верно, служит, никогда не укоряет и не поучает, как вы прежде делали. Представляю, кем бы я стал для вас, коли вы победили бы. Что со мной тогда сделали бы?
Лицо Маланича стало напряженным, даже темные глаза расширились, но он все же сказал:
– Мы правили бы древлянской землей, как встарь, когда совет волхвов стоял над князьями. А от тебя избавились бы, как от неспособного и недостойного. Скорее всего, услали бы куда-нибудь подальше.
От такой откровенности князь Мал опешил. Потом лицо его посуровело.
– Так уж я и недостоин, быть князем? За время, пока вас подле меня не бьшо, я сумел добиться расположения посадника Свенельда, он доверяет мне настолько, что даже оружие стал завозить для наших воинов. Я же помаленьку собираю отряды хоробров древлянских, обучаю их, набираю умельцев в военном деле. Да и с волынянами я военный договор заключил, с бужанами[113] столковываюсь. И все о том, чтобы они поддержали меня силой меча, когда настанет час воспротивиться воле Киева и восстать. Так что не такой уж я и слабый, как вы думали. Я-то и князем по-настоящему сумел стать, когда от вашей опеки и указаний избавился.
В голосе Мала появилась властность, он встал, глядя снизу вверх на рослого Маланича, и в его осанке чувствовалась уверенность.
– Давно известен неписаный закон: волхвы хранят знания и силы, они служат богам и помогают людям своим умением; однако служители богов никогда не должны вмешиваться в мирские дела. А это как раз то, что вы хотели сделать и в чем потерпели неудачу. Зачем же ты явился, Маланич? Что хотел от меня?
Лицо волхва подергивалось от напряжения, но он продолжал отвечать:
Читать бесплатно другие книги:
