Гонконг Задорнов Николай
В 6 часов по спуске флага командир шхуны лейтенант 23 флотского экипажа Колокольцов, 4-го флотского экипажа мичман Казин и нижние чины – 1 фельдшер, 2 квартирмейстера и 16 рядовых – перешли на корвет «Оливуца».
Так записал командир шхуны лейтенант Колокольцов в шканечном журнале шхуны «Хода» за 25 ноября 1856 года.Харрис записал в дневнике: «...Мне доставили корову, и пожилая японка доит ее после нескольких преподанных мной уроков. Вчера и сегодня я с молоком и чувствую себя гораздо лучше. Показывал японцам, как пьется молоко, и объяснил, какие молочные продукты из него вырабатываются. Они были поражены и сказали, что это для них целое открытие, что я первый в истории Японии знакомлю их с пользой молока и мои уроки не забудутся никогда, вечно будут помниться, пока сохранится любовь к Америке».
Харрис велел приготовить тогу посланника, желая сделать сегодня официальный прием.
...Римский-Корсаков искренне рад. Постоянно встречаешься, и невольно является дружеское расположение.
У Харриса пухлое, мягкое лицо с высоким лбом, с пышными, словно взбитыми усами и бакенбардами, придающими ему выражение сытости и довольства. Персона солидная, ничего не скажешь! Но и остер, умен, да и дело знает. Пухленький подбородок, красивые маленькие губы и гордый взгляд. До старости миловиден и, конечно, заботится о себе весьма. Про таких, как он, провинциальные дамы у нас говорят: «душка», «пумпончик», «котик». Он и есть котик. Но не котик, а сытый кот, котище, довольный собой, раскормленный, у него сладкий взгляд. И эти щеки в пышных, словно взбитых бакенбардах что-то уж очень знакомое по нашим министерствам.
Откуда он выброшен сюда, из каких недр, таящих многочисленные компании прожигателей жизни? Сам говорит, что из Европы в Америку и обратно переплывал Атлантический океан много раз, жил в Англии и Франции.
Выражение лица его часто меняется. Он вдруг бывает обидчив и тогда словно хочет сказать: «Что? Как это вы обо мне понимаете, па-азвольте?» Глаза принимают злое выражение. Начинает нервно, брюзжа, но не теряя важности, доказывать, что-то, вроде того, что он посланник, а не консул, но что японские крючкотворы стоят на букве, уверяют, что по договору, заключенному Перри, обязались принимать только консулов, а не послов. Но обычно Харрис приветлив и любезничает, любит кутежи, смех, анекдоты, а тучная осанистая фигура трясется от восторга и самодовольства. При этом он все слышит и замечает, и, когда надо, они с Посьетом умеют сообщать друг другу что-то важное. Харрис бывает так мил, весел, радушен, что веришь, что он в Париже в самых дорогих ресторанах ходил в таком же расположении духа, в тоге посланника, от столика к столику, обнимая и целуя женщин и приводя в восторг публику.
Все бумаги были составлены и переданы друг другу. Письма написаны. Все проверено, и обо всем уговорились. Посьет сказал, что сегодня японцы прислали на корвет еще восемь ящиков подарков для Петербурга.
На прощанье Таунсенд Харрис сказал Воину Андреевичу:
– Так дайте мне слово не стать в Макао моим соперником, мой good-looking captain? Ха-ха-ха-ха-ха!.. Только при этом условии я даю вам мои наилучшие рекомендации.
Жали руки и обнимались.
– А вы со своим консулом в Хакодате оберегайте остров Хоккайдо от диких претензий гонконгских агрессоров! – говорил американец Посьету и попросил позволения на прощание поцеловать его.
Вечером Римский-Корсаков проверял записи в своем журнале, как в дар переданы орудия погибшего фрегата «Диана» японскому правительству.
«...Из них весной прошлого года шесть пушек взяли на шхуну «Хэда», когда она уходила из Японии на Камчатку. Вся остальная артиллерия сложена была рядами близ берега реки. Выстроены два караула, наш и японский. При передаче сказали несколько торжественных слов, подняли на мачтах флаги: наш и японский.
Пушки теперь принадлежат Японии. Они понимают, что орудия не новейшие, но еще не снятые с вооружения на всех западных флотах. Им все хорошо известно. Они очень нужны им».
Утро. Ветер свежий, с сильными порывами, малооблачно. Температура +10. На рейде рядом с «Оливуцей» японские военные корабли: «Хэда» и «Камидзаваката». В начале девятого часа поднят якорь, и на буксире японских лодок корвет стал выходить из бухты Симода.
Александр Колокольцов теперь уже не командует судном. Смотрит на знакомую крышу храма Гекусенди, как при свежем ветре с моря на ней заполаскивало огромное звездное полотнище. Опять думалось, что он не командир шхуны, оставил тут «Хэду», которую любил, которую строил, и вообще простился со всем и всеми навеки, навсегда...
...По раздумью, на досуге, Накамура глубоко опечалился. «С американцами будет еще хуже, чем с русскими. Неужели нам со временем придется готовиться к беспощадной войне с Россией, если даже этого не хотим? Опять учить детей бесстрашию, заставлять мальчиков смотреть на казни, а потом дома давать им вишневый густой напиток цвета крови, чтобы не боялись убивать и рубить головы. Трудно будет внушить японцам, что Путятин и Яся были ему врагами! Но ведь это знают лишь в Хэде и Симоде. Ну, может быть, еще узнают через Нарояма и Матсузаки, в Хэду Посьет пешком ходил через горы вместе с Харрисом. Посьет показал американцу корову, которую доили матросы Путятина. Знают в соседних селениях. А вся огромная Япония не знает! Ее нельзя превратить во французскую армию, которая сражается под Малаховым за Англию. Посьет и американец хотели посмотреть доки в Хэде, но их отвлекли...»
Мориама Эйноске стал сам американцем. Он согласен с правительством: будущее Японии в дружбе с Америкой. Действовать как американцы! Жить сытно, красиво. Но американцы имеют рабов – негров, как рабочий скот. И русские еще хуже, держат в рабстве свой народ. А сами у нас такие хорошие! Американцы достигают прогресса, уничтожая китайцев! Это деловое развитие – уничтожить народ, который жил прежде на хорошей земле. Если не уничтожать людей, то и нет прогресса! Так уверяет Мориама. Вот что думает японец, познакомившийся с западными представлениями!
Мориама явился и доложил, что Харрис опять требует себе в жены девушку Кити из бедной семьи. Он ее видел два раза. Он пьет молоко и от этого чувствует себя опять молодым, крепче. Она была неосторожна, улыбнулась ему в ответ на его улыбку. Теперь он требует – дайте мне Кити!
– Это мое право! – кричал Харрис, расхаживая по террасе храма Гекусенди. Чиновники города Симода слушали его почтительно. – Посьет мне все открыл!
«Но Посьет никогда и ничего не говорил прямо, – подумал молодой Хьюскен, переводя требования консула, – хотя коммодор нечисто говорил о женщинах».
– Я еще исправлю договор Перри! Я дополню его особым соглашением!
– У нее есть жених! – возразил сельский голова Иохэй.
– Пусть! Какое мне дело? Для Америки все можно!
– Она очень бедна, но нужно согласие матери.
– Тем более если бедна, то легко ее заставить. Это будет благотворительность.
Долго шли споры. Поговорив между собой, японцы решили уступить. За счет городского управления девушку одели почище. Ее жениху, плотнику, полицейские сказали, чтобы не смел подходить к невесте и забыл про нее.
Кити стали звать Окити. В паланкине ее отнесли в храм Гекусенди.
«Она! Она моя! – Харрис был в восторге. – Как рабыня!» Он поторопился это доказать... Вперед, Америка! Жених у нее плотник? Нищий мальчик? Не он ли в числе хэдских плотников строил шхуну Колокольцова? Ах, говорят, что во время цунами Окити унесла свою мать на спине в горы, чтобы спасти от гибели. Но зато у нее будут деньги! Ей не придется делать тяжелую работу.
– Ты полюбишь меня? Да? Деньги? Любовь? Я?
– Да, да! – с покорной улыбкой отвечала Окити и кланялась.
«Чем я сейчас занимаюсь? Я не только консул Америки, но и представитель Парижа, где я смолоду, еще имея торговый дом, бывал часто и там же лечился. И теперь можно проверить, здоров ли. Поэтому у меня нет семьи и детей».
Через два дня Окити уходила, почтительно кланяясь. Ей от городского управления подан паланкин. Чиновники немедленно послали за доктором.
Харрис козырем ходил по террасе.
– Америка – богатая и сильная. Не такая богатая, как Англия, но будет еще богаче, – твердил Харрис, беседуя с Накамурой в Управлении. – И что вы? Что Россия? Вы видели, как они испугались. Я потребовал с них шлюпку – и сразу отдали.
«Американцы когда-нибудь на всей Японии оставят такие же ссадины и царапины, как на теле Окити», – печально думал Накамура, узнав от врача нездоровье девушки.
– Заходите, Эйноске-сан, заходите, заходите. Всегда рады вас видеть!
Эйноске теперь в чине. Он один из важных мецке[79]. Старый переводчик, похожий на боксера, смолоду участник пыток европейцев, попадавших в Японию. Теперь Мориама Эйноске любит виски. Пришедшие с ним городские чиновники сегодня принимают благодарность от Харриса.
– Вы знаете, я вспомнил, – заговорил Мориама, – что русские, когда жили здесь, то пекли хлеб. Вы могли бы делать то же сами. Вам надо постараться, мистер Харрис, и научить Японию употреблять хлеб. Вы могли бы этим прославиться.
Мориама свободно говорит по-английски.
– Я не пеку хлеб.
– Но у вас на кухне китайцы делают западные булки, сладкие и... и... наверно, кислые, как русские тоже...
– Да, да! И кислые!
– Мы полюбили Америку! – говорил пришедший с переводчиком сельский староста Хамада Иохэй.
– А вы объявите об этом в Америке? Да, да! Вы, пожалуйста, помните, что мы подали первый пример употребления молока.
– Да. Мы поставим памятник в знак благодарности вам и этого события в жизни нашей страны! – нашелся Мориама Эйноске. – Нам нравится, что американцы очень смелые...
«Все равно все начинания в Японии будут мои!» – подумал Харрис, уходя во внутренние комнаты, чтобы что-то записать, и оставляя Хюскена с гостями.
Компания чиновников и переводчиков, подвыпив в Гекусенди, отправилась восвояси[80].
В городе Симода есть публичные дома. Временные связи моряков с женщинами известны и обычны. Так велось издревле. Но все говорят, что Харрис груб. Русские с женщинами были деликатны. Американец делает все нахрапом.
– Каждый русский матрос был более светским человеком, чем консул Америки мистер Харрис, – обращаясь к своим товарищам, стал объяснять Мориама. – Вся Симода говорит об этом.
– Ведь русские были молодыми, – сказал сельский голова.
– Я узнавал у советника Управления западных приемов! – со смехом продолжал пьяный Мориама. – То есть у содержательницы публичного дома.
– Что она сказала?
– Что японские старики такие же.
Городской голова смутился. А пьяные чиновники хохотали громче, стараясь походить на американцев.
Харрис теперь спокойней. Он много думает о государственных делах. Со временем Америке предстоит встреча с опасным противником на Тихом океане. Он записал:
«В будущем здесь в конфликт придут между собой две величайшие силы в мире: демократизм и американское свободолюбие столкнутся с русской тиранией...»[81]
На «Оливуце», шедшей при ровном пассате к югу в Китайском море, тоже говорили в этот вечер о демократии и тирании.
Колокольцов дал понять Константину Николаевичу, что Харрис все же не производит приятного впечатления и полного доверия не заслуживает.
– Мы не в первый раз встречаем американцев и много видели прекрасных людей. В Европе считается, что в Америке самый справедливый демократический строй, лучшие умы Европы видят в заокеанской стране новый мир во всех отношениях, при такой демократической форме правления, когда каждая деревушка сама решает все свои дела и сама выбирает себе власть, а не прозябает согбенная перед столицей, перед полицией и помещиком с розгами. Почему же являются тогда личности, спекулирующие демократизмом, приспособившиеся к нему хищники?
– Харрис свое дело делает. Они практики. У них нельзя учиться, но их надо знать, – отвечал Посьет.
Воин Андреевич полагал, что все зависит от личности, и стал развивать свои мысли о воспитании. Он воспитывал брата Колю письмами. Матросов и молодых офицеров примером. Он гневен и готов к дуэли с Никольсеном и готов держать за это ответ, согласен рискнуть всей своей карьерой.
Колокольцов напомнил про Сибирцева, как он заметил однажды, что истинные христиане не в Ватикане и не в Испании, а в таких странах, как Япония и Китай, где христианство карается.
– Точно так же демократы являются там, где идеи демократии запрещены, отрицаются, где самовластье грозно давит на личность. Поэтому очень часто мы видим неприятное удивление американцев, когда наши офицеры и матросы выглядят благородней, честней и образованней.
Константин Николаевич полагал, что дело не в устройстве общества, а в породе человека. Есть люди, которые всегда благородны, умелы, им все дается. Они и воины, инженеры, мыслители. Они до конца доводят всякое дело. И не обязательно такие люди должны быть аристократами. Они есть и в простом народе. Таким может быть пахарь, матрос, рабочий, пригоден ко всему и всегда ценен.
После этой войны и тяжелых плаваний все офицеры, возвратившись в Петербург, конечно, выйдут в люди. Колокольцову быть на доках, на заводе и не последней спицей в колеснице. Римский думает о других больше, чем о себе. Ему учить флотских офицеров. Дорога будет открыта перед каждым. И каждый из них много еще свершит и в тяжелых условиях. А мы уступили во многом Харрису. Он присвоит теперь все, что мы начали. Но у нас дела другие. Их по горло. Надо строить железную дорогу через Сибирь.
Посьет раскусил Таунсенда Харриса. Платил ему полезными сведениями. И шлюпку подарил. Подарил корову.
Колокольцову хотелось бы оставить его без шлюпки и без коровы. Как бы он выглядел? Смешно и жалко! Но в представителе Штатов хотел бы Посьет видеть надежного союзника. Если не Харрис, то кто-нибудь другой! А пока Харрис будет хвалить нас, как людей воспитанных, которых он вокруг носа обвел!
Глава 39
РЕКА ПЕРЛОВ
Потомок завоевателей проповедует мир, в то время как член Общества мира проповедует стрельбу калеными ядрами; Дерби клеймит действия британского флота, как «позорные поступки» и «бесславные операции», между тем как Боуринг по случаю этого трусливого насилья, не встретившего никакого сопротивления, поздравляет флот с «его блестящими достижениями, беспримерной храбростью и превосходным соединением военного искусства с доблестью». Эти контрасты представляли собой тем более острую сатиру, чем менее граф Дерби, казалось, сознавал их... Во всей парламентской истории Англии, пожалуй, никогда еще не было примера подобной интеллектуальной победы аристократа над выскочкой... ...Я привожу слова самого лорда: «Я не хочу говорить что-либо неуважительное о д-ре Боуринге. Возможно, что он человек с большими достоинствами; но мне кажется, что вопрос о допущении его в Кантон стал у него буквально манией. (Возгласы одобрения и смех.) Я уверен, что он и во сне и наяву видит свое вступление в Кантон...
...Кроме опубликованных документов, должны существовать секретные документы и секретные инструкции, которые могли бы показать, что если д-р Боуринг и был одержим «манией» вступления в Кантон, то за его спиной стоял хладнокровный глава Уайтхолла, поощрявший эту манию и в своих собственных целях раздувший ее из уголька во всепожирающее пламя.
Карл Маркс, «Парламентские дебаты о военных действиях в Китае»
В Гонконге, где все привыкли к картинной красоте своих солдат и моряков, с транспортных кораблей в тяжелый, сумрачный день с дождем и ветром сходили колонны бесцветных бородатых солдат. Это труженики войны – севастопольские братья. После окончания войны из Крыма их отправляли в Китай. Заросшие еще в Балаклаве, в длинных шинелях, полы которых подоткнуты по-русски за ремни. Понюхали пороха и побывали в рукопашных, постоянно рыли могилы и работали, проводя железную дорогу от Балаклавы почти до самого рокового Редана. Товарищей хоронили не столько от пуль и бомб, сколько от чумы, холеры, дизентерии, привезенных на позиции турками. Все узнали за годы войны, что такое полевые военные госпитали. Они, наемники, не требовали излишнего комфорта или развлечений. Они и не знают, что за прелесть китайские деликатесы и потехи, но к их услугам в городе открыт солдатский клуб, который по имени старинной игры в шары назван поистине народным названием Pall Mall.
Так Гонконг представал перед ними в ветрах и туманах, в осенней холодной сырости. Встречавший молоденький долговязый и жизнерадостный военный корреспондент газеты «Таймс» даже сказал весело: «Не правда ли, стоило ли ради того же самого плыть за десять тысяч миль!»
По набережной Гонконга, держа ногу, прошел батальон в конических шляпах и крепких дабовых[82] штанах и халатах, в ремнях и с золочеными надписями на широких лентах во всю грудь наискось: «милитери сервис». У некоторых из них есть ружья. Эти «военнослужащие» предназначены для перетаскивания тяжестей, рытья укреплений, для подноски еды для солдат, патронов, ядер и бомб для пушек и для всех тяжелых работ. Между собой офицеры их называют «кули». Через несколько дней их грузили на суда вперемешку с морской пехотой, с артиллерией, с севастопольскими братьями и сипаями из Индии и с афганцами. На пароходы, на парусные корабли, на баржи, которые тянулись за дымящимися буксирами. Пошли китайские джонки под оранжевыми и желтыми парусами с изображениями иероглифов победы и драконов, с огромными глазами рыб и морских чудовищ на носах и кормах, и с британскими флагами на мачтах. С командами из китайцев под начальством ласкаров и британцев.
Вся эта масса кораблей, выйдя из извилистого пролива, служившего отличной бухтой Гонконгу, направилась, минуя несколько мелких островков, через огромное, подобное морскому заливу устье реки Сицзян, или Кантон-ривер. На морской карте расходящиеся берега этого устья, или лимана, удивительно похожи на гигантскую, оскаленную в ярости пасть тигра. Этот китайский тигр извечно хочет загрызть и поглотить флоты морских пришельцев. Португальцы, первые объявившие миру о том, что они тут, так и назвали этот залив: Восса tigris – Пасть тигра. На оконечности правого берега, или верхней челюсти этой пасти, как украшение, воткнутое в губу, поместился Макао. А на нижней челюсти, тоже у самого кончика, – остров Гонконг.
Гонконг и Макао вместе стремились создать невидимый бугель, которому не страшны волны и скалистые зубы Восса tigris. Этим бугелем зажаты, как наборные части мачты, все многочисленные входы и выходы в протоки Кантонской реки.
Флот двинулся в реку Жемчужную – левую протоку реки Сицзян. Жемчужная глубоководна, широка, знаменита тем, что на ней издревле происходили все стычки и сражения с пришельцами из-за морей, начинались и продолжаются до сих пор международные торговые отношения. Кантон известная приманка для всех купцов и морских разбойников. А за последние годы иностранцы так укоренились по островам и на реке, что напротив Кантона, пониже по течению, ими построен глубоководный порт и даже доки в местечке Вампоа, которое разрослось и обстроилось прочными и красивыми на вид, всегда хорошо покрашенными, новенькими, как на картинках, зданиями европейского типа. Жемчужной название дано тружениками реки, ищущими в ее русле раковины с драгоценными наростами, идущими на украшения костюмов, шапочек-«дынек» и на наряды женщин. Европейцы понимают в ином, более близком для них значении название Pearl river – Река перлов.
Они расширяли и углубляли, нагружали все больше эту главную и драгоценную артерию торговли и экзотики, на которой теперь происходило небывалое столкновение.
Любознательные, практичные китайцы искренне, постоянно с внешним спокойствием и пренебрежением, но жадно стремились узнать, что произведено в западных странах. Перлы со всего мира шли по Жемчужной вверх, а вниз по этой же великой артерии – богатства Китая, его всевозможные изделия, а не только шелка, фарфор и ажурное золото растекались по всему миру, пробуждая в народах всех стран не меньшее, чем у китайцев, любопытство к новинкам. Гонконг и Макао стали двумя тяжкими кольцами на губах Тигровой пасти. Но ее нельзя было застегнуть замком. Река так и не смогла оказаться зажатой западным бугелем бизнеса. Не было и нет сил на свете, в том числе и в самой столице Китая, как и на «снежной голове» Гонконга, которые смогли бы приглушить движение жизнеспособного и деятельного народа Поднебесной. Но европейцы и американцы не менее жизнеспособны и деятельны. Аппетиты росли с обеих сторон, и те, кто больше всего преуспевал, больше всего стремились к конфликту и к пролитию крови, как бы веря, что защищают справедливость.
...Пальба с парохода «Барракута» по Кантону была зажигающей и разрушительной, но это лишь первые сигналы к началу общих действий.
Флоты мелкосидящих судов местной постройки тянулись на буксирах за речными пароходами или подходили на парусах и скапливались массой с разноцветными десантами всех родов войск.
Вспыхнули борта стоящих в отдалении больших кораблей, начался барабанный огонь фрегата «Пик», как всегда, под командованием Никольсена. Пальба слышна на реке ниже Кантона.
Коммодор Чарльз Эллиот с отрядом винтовых судов, вернувшихся из Сибири, бомбардирует в упор каменные и глинобитные форты китайской крепости, построенной под крутым обрывом высокой каменной сопки на том же левом берегу, что и Кантон. Капитан Каллаган прекрасно действует на фрегате «Сибилл».
Китайские купцы превратили свои магазины в больших городах Китая в райские уголки, изобилующие самыми прекрасными произведениями, привезенными из стран варваров. Но реку охраняли все те же старосветские полутысячелетней давности форты, издали похожие на длинные двухэтажные и одноэтажные казармы, протянутые под скалами по узкой полосе берега и вооруженные не только чугунными, но и деревянными пушками, которые дают сокрушительнейший выстрел, но единственный, так как сами от него рвут обручи на своих стволах и приходят в негодность.
Защитникам такого форта под градом бомб и ядер деться некуда. Они поставлены, чтобы обнаружить стойкость и готовность умереть. Их узкая старомодная крепость между водой и высочайшим обрывом как бы нарочно для того, чтобы был расстрелян ее гарнизон; никому и некуда спастись.
Бьют корабли «Сибилл», «Винчестер», «Медуза», «Монарх». Множество труб и мачт.
В минувшее лето пароход «Барракута» был с эскадрой на описи побережья Амура. Начали с северных гаваней. «Барракута» на буксире ввела фрегат «Пик» в Императорскую гавань.
Десантные партии собирали ревень. Матросы чистили и ели его тут же, вспоминая абрикосы, бананы и виноград. К их удивлению, в лесу рос и виноград. Странное место!
Говорят, что каким бы созидателем ни был человек, но он особенно любит разрушать. Поджигали факелами. Деревянные дома и казармы загорелись. Фрегат «Паллада» затоплен был самими русскими тут же, в главной гавани, вблизи входа. Шлюпки ходили на опись. Нанесли на карту и промерили все пять бухт Императорской гавани и переименовали ее в залив Барракута.
...До корейской границы от устья Амура в эту навигацию все описано. Лучшая из гаваней найдена не на юге, а на севере и названа порт Сеймур, по имени командующего эскадрой, принимавшего участие в этом деле. Имена многих офицеров, в том числе и штурмана, даны другим бухтам...
...С рейда длинные орудия «Барракуты» бьют уже в застенный Кантон, зажигая город бомбами и калеными ядрами. В этом людском муравейнике все приходит в движение. Повалил дым, как при лесном пожаре. Плавучий город рыбаков, перевозчиков и нищих расплылся во все стороны еще за несколько дней до начала битвы. Берега и пристани на виду, обнажены, на них с бортов пароходов и лодок уже перекинуты трапы и неторопливо сходят заросшие бородами крымские солдаты с отличиями на одежде. Сходят и белокурые молодцы в красных мундирах. Сходят и снова возвращаются и снова сходят проворные «милитери сервис», перенося на берег тяжелые грузы на плечах. Тут же чалмы афганцев. Тут же картинные ласкары и сипаи.
Грохот артиллерийской канонады удваивается. Пальбу поддерживает французская эскадра: «Сибилл» – тоже винтовой, «Константин» и «Облигадо».
По трапам на берег Китая идут французские стрелки из Алжира и стрелки из Крыма, герои Малахова кургана. Они в кепи и голубых шинелях, все с усами и бородами а-ля император.
Кантон горит.
Но иногда со стен города раздаются сильные выстрелы из современных орудий и бомбы, настоящие бомбы, какие у Свеаборга и Кронштадта летели на суда к Дундасу и Сеймуру, прилетают и здесь на борта кораблей союзников. Это перлы не китайского происхождения. Но вскоре стрельба из современных нарезных орудий прекратилась. Можно понять, что китайцы их, как заграничную драгоценность, постарались увезти куда-то далеко, предвидя падение города или просто жалели стрелять из хороших пушек.
Артиллерия союзников заканчивает уничтожение всех фортов противника, выдвинутых вперед на подходах к Кантону на обоих берегах реки. Их стены в брешах, легли грудами камни и глина.
Майкл Сеймур, сумрачный, как всегда, сходит в черной повязке и плаще с огромного военного парохода «Калькутта» на плоскодонное винтовое судно.
Идет в пекло морского боя.
На мачтах судов появились новые сигналы. Сотни пушек заговорили теперь во всю глотку. Все корабли дружно переносят огонь на цели в застенном городе.
Красные ряды морской пехоты, голубые ряды французов тронулись. Бесстрашные севастопольцы идут впереди. В рядах, с ними вперемешку, услужливые трудящиеся наемники «милитери сервис». Атака начинается. Посмотрим, как встретят ее маньчжурские и монгольские воины богдыхана!
...В июле и августе Майкл Сеймур побывал на описи Приморья, куда стремились еще Стирлинг и французский адмирал.
Надо решать, что делать дальше. Если Боурингу разрешать занять северный остров Японии, то порт Сеймур и Хакодате сохранят морские пути торговых держав в неприкосновенности. Дела подобного рода решаются в Лондоне. После тяжкой войны и такой кровью достигнутой победы могущественный Пальмерстон осторожен. Начинать новую войну с Россией для Англии равнозначно потере второго глаза для сэра Майкла.
Обдумать и представить замечания и документы он обязан. Сеймур остается сторонником оттеснения казаков, закрытия им выходов, занятия гаваней, хотя бы самых северных. Именно поэтому Сеймур согласился назвать самую нужную, по его мнению, гавань Приморья своим именем. Выдвинутая на север, она будет форпостом против тиранических казаков. Этим она удобна. В то же время очень хороша как гавань. Казаки зовут ее «Ольга».
В сентябре флот вернулся в Гонконг. Южные гавани на прибрежье Приморья пока не имеют цены для Сеймура, он полагает, что флоту нужна база северней для сдерживания потенциального неприятеля.
Но в октябре произошел инцидент с лорчей «Арроу», ставший известным во всем мире, и сейчас уже не до Приморья и не до открытий на берегах Сибири. При всем военном бессилье, Китай всегда останется опасным противником, и спокойной может оставаться около него лишь такая страна, которая сохранит многолюдье, подобное Китаю, и разовьет в своем народе практицизм, подобный китайскому.
К войне с Китаем шло давно. Глупо винить лишь англичан за раздувание инцидента с лорчей «Арроу». Китайцы сами подали повод и первый знак ненависти в феврале, убив католического миссионера. И уже тогда были посланы в Париж и Лондон просьбы о присылке в китайские моря героев Редана и Малахова.
Адмиралу понравился залив из двух уходящих в горы бухт, соединенных узким глубоководным проливом. Сравнительно небольшие бухты. Сначала входишь с моря в одну, а потом оказывается, что между холмов в лесах скрывается другая. Решили, что это лучшая гавань на побережье Приморья. Ее-то и назвали порт Сеймур. Но смеем ли мы ввязываться в войну, подобную Севастопольской? Даже могущественная колониальная держава ради своего будущего и большой политики должна уметь уступать. При всем умении и быстроте, с каким совершена опись Приморья, нанесены на карту роскошные архипелаги принца Альберта и императрицы Евгении, заливы Виктории и Наполеона III, все это вряд ли поведет к чему-то решающему. Вряд ли там будет колония в климате, напоминающем родную и милую европейскую природу. Но с гораздо большей роскошью растительного мира.
Русским помогли жертвы, которые приносят сейчас китайцы под потоками наших бомб и ядер. Китайцы, кажется, нелепо жертвуя, защищают невольно их интересы, отвлекая нас. Известно, что в Китае выражалось чувство глубокой благодарности Муравьеву после того, как произошла битва на Камчатке.
Сеймур – воин, видел кровь, бывал в боях. Он продиктует свои условия кантонскому вице-королю, маршалу Е. Он, сидя в храме за столом, беспощадным взглядом укажет прибывшей с повинной китайской делегации место и ее униженное положение. Дело есть дело.
Но Сеймуру в глубине души не очень-то нравится после Свеаборга, Севастополя и Кронштадта сражение хорошего современного флота против беззащитного города, где детей и женщин в десятки раз больше, чем солдат и в десятки тысяч раз больше, чем палачей и мандаринов.
Но не только англичане повинны в ужасных зверствах. Чарльз Эллиот прав, когда утверждает, что мандарины, избегая боя и спасая себя и свою политическую опору в лице единственно надежных маньчжурских войск, уходят, а под пули, бомбы с наших кораблей и под штыки озверевших и теряющих человеческий облик героев Севастополя ставят невинное, мирное население с женщинами и детьми, не имеющее никакого отношения к политике маньчжур и проклинающее их иго.
Глава 40
ПРОЩАНИЕ С МАКАО
Я люблю остатки красоты больше, чем саму красоту...
О. Роден
Решено не идти в Гонконг. Зайти нейтральному судну в порт воюющей державы не возбраняется, но все же лучше подальше от них. Да и при встрече с Никольсеном, как еще надеется капитан корвета «Оливуца» Воин Андреевич Римский-Корсаков, если решаться на скандал и ломку карьеры, свободней будешь себя чувствовать.
Все же надо признаться, что без ремонта в Гонконге или Вампоа перед дальним плаванием не обойдешься. Но, кроме того, дел тысяча, деньги надо в банке получать и деньги надо уплатить поверенным Харриса, в контору Армстронга и Лоуренса.
Посьет решает при первой возможности срочно отправляться с почтовым пароходом в Европу. Плавание на «Оливуце» для него заканчивается. Он должен будет в Макао «подготовить почву» для приезда в будущем году нашего посланника Евфимия Васильевича Путятина, которого назначают, по всем признакам, уполномоченным в Китай для ведения переговоров обо всех делах, в том числе и о границе. Если весной китайцы не пропустят из Иркутска через Монголию в Пекин, то придется ему плыть.
Теперь у Муравьева в Николаевске-на-Амуре есть превосходный пароход «Америка», купленный, точнее заказанный, Казакевичем в Штатах и пришедший в его распоряжение. Петр Васильевич Казакевич, возвратившись из Америки, назначен губернатором Амурского края в Николаевск, где ему придется продолжать все дела, начатые с американцами в их стране, и полученными от них судами распоряжаться и командовать эскадрой.
Пароход «Америка» хорош, машина новая и сильная. При ней нанятые в Штатах два механика-американца, хотя и не гарантия все это! Харрис рассказывал Посьету, какие безобразия в американском флоте, как машины плохи. Он сам плыл в Сиам на американском винтовом пароходе «Сан Яцинто». Уверял, что это первый винтовой пароход, как он называет: с «пропеллером», то есть с винтом, для плаваний через океан, построенный в Америке. И что он первый, кто на такой новинке проплыл Атлантический, Индийский океаны, Китайское и другие моря. А наша «Америка» колесное судно и сошла со стапелей раньше, чем «Сан Яцинто». Но дело не в том, кто первый на заокеанских доках заказал новинку. А в том, что Харрис ругается, вспоминая, что за проклятая машина у этого «Сан Яцинто», сколько раз она ломалась. И в Сиаме, и в Китае. И в Японию опоздали. Все время ее чинили и дошли под парусами. А исправляли ее не в Гонконге, а в Китае, в Вампоа – глубоководном порту Кантона, где, видно, хорош док. Что же нам все свое бранить, будто мы машины делать не умеем. «Аргунь», построенная в Забайкалье, не может в большую воду выгрести против течения в верховья Амура. А у «Надежды» машина испортилась, и мы вели ее как бурлаки, с лямками шли по берегу, затягивая «Дубинушку», чтобы не стосковаться. Машина есть машина! Зачем же самих себя унижать, будто ничего не умеем. Надо будет – и проведем железную дорогу через всю Сибирь!
Надо в Макао так устроить дела, чтобы Путятин, если явится, почувствовал бы себя удобно. У Посьета в Макао приятели и знакомые. Письмами Харриса придется воспользоваться.
Посьет спешит в Россию. Надо Горчакова поставить в известность о том, что намереваются предпринять Боуринг и Сеймур в отношении Хоккайдо и Приморья. Жаль, что трудно, верно, будет узнать подробности описей бухт Приморья, совершенных их флотом. Но попытаться надо, хотя времени нет. И нет офицера, которого можно было бы тут оставить. Все рвутся домой.
Но главное, с чем надо спешить в Петербург, – ратификация. И, конечно, надоело тут все до невероятия, до смерти, пора домой, в Европу! Только при обязательности Посьета и при качествах его характера, при его выучке, он все исполнил точно, терпеливо и не торопясь. Но и опротивело все!
В первую очередь письма к американцам Дринкеру в Макао и Армстронгу в Гонконге. Посьет, как и Корсаков, надеется также на португальцев, говорят, новый их губернатор, назначенный из Лиссабона, хочет восстановить престиж и значение колонии, будто бы привлекая американцев. Португальцы сами одряхлели будто бы, частью вымерли или смешались с китайцами. Хьюскен уверяет, что почти все население Макао состоит из метисов, малайцев и китайцев и от обоих народов от предков не унаследовали достоинств, а только пороки. Но, как знал Посьет, португальцы весьма честны и порядочны, а главное, как и американцы, не любят хозяев Гонконга. У янки даже есть заповедь: «Верить в бога и ненавидеть Англию». Путятину лучше будет в Макао не из английских рук смотреть на Китай.
«А что ждет нас в Петербурге? – думал тем временем грустный Колокольцов. – Согласятся ли там исполнять то, что нам надо на Тихом океане? Обрадуются ли нашим успехам? Горчаков человек дела, друг Пушкина и когда-то его единомышленник. А остальные? Еще нельзя отделаться от наших сытых, блудливых старичков, «играющих в ордена, ленты и звезды». Правительства так и не удается обновить. Все еще не могут освободить крестьян, хотя уж и сами «блудливые старички» понимают, что избежать этого не удастся. И теперь уж только хотят при реформе урвать себе выгод побольше!» С такими новостями уехал Александр Колокольцов из Петербурга и теперь к ним же возвратится. Хотя еще не скоро все это будет и если дойдут благополучно.
Воин Андреевич Римский-Корсаков думает о своем: «Макао от Гонконга близко, сорок миль через Бокка Тигрис, узнаем все, где, почему и какие события. У Константина Николаевича голова уже в Европе. А нам – на ремонт. Закупки делать. Списки составлены, дорого все или дешево, а денег уйдет тут много. Обращаться придется к американским фирмам. В Гонконге все это проще было бы на судно доставлять. Но в Макао нам лучше. Никому глаза не мозолить и о наших делах в Японии не докладывать.
Но каковы японцы! Закрытая страна была, когда три с половиной года тому назад впервые увидели ее берега, явившись на эскадре Путятина. А теперь раньше нас узнают о событиях в мире. Следят за тем, что происходит в Китае, их беспокоит, не хотят себе такой же судьбы, как у Поднебесной».
Макао открылось. Торжественно смотрят ввысь сдвоенные стрельчатые башни старинных католических соборов. Видны крепостные стены, форты... Каменное распятие у входа в гавань.
Посьет живо снесся с Дринкерами, а через два часа, после того как бросили якорь, съехал на берег.
...Римский-Корсаков уже забывает о Никольсене. Не удержался, от чего его полушутя предостерегал Харрис.
Какая прелесть эта Катти Дринкер!
Когда ей представили Воина Андреевича, спросила с удивлением, как бы не расслышав имени:
– Вы не брат Сибирцева?
– Я – Римский-Корсаков!
– Вы... не Сибирцев?
Предложила сыграть в шахматы. Обыграла Корсакова. Сказала, что в Гонконге все знают Сибирцева Его любят там. Вы понимаете? Алексей Сибирцев, you see?[83] Желала бы его видеть! Тяжко заболел в плавании, был при смерти, он поправился на Капском мысу, стал еще мужественней и красивей. Слухи о его гибели ложны.
И это девочка в 15 лет! Впрочем, кажется, ей уже 16. В этом возрасте и в Америке, и у нас замуж выдают.
Португальский губернатор в прекрасном дворце с тенистыми деревьями вокруг принял Посьета, Корсакова и офицеров в зале с красными занавесами, с колоннадой и полами из розового мрамора.
Узнав, что «Оливуцу» желательно исправлять не на английских доках, предложили сделать ремонт на соседнем островке, входящем в состав территории Макао. Там есть умелые рабочие и все нужные приспособления.
Макао и Гонконг это больше не кролик и удав. Прежние португальские губернаторы, как загипнотизированные, смотрели на своего соседа на другой стороне Пасти Тигра. Дон Хуан Антонио де Кастелинно намерен все привести в порядок в колонии, для этого привлекает не только оставшихся у дел португальцев, но и американцев. Сэндвич Дринкер – его лучший друг и частый гость.
Бал во дворце в честь русских гостей с испанским блеском. Воин танцевал с Катти. Рано развившаяся, выросшая в португальской колонии...
В Гонконг утром уходили на шлюпке, приготовясь с вечера, как к дальнему вояжу.
Были в банке. Армстронгу отдали долг. Заказали у него же все, что надо для плавания.
Армстронг закажет каюту для Посьета на почтовый пароход, идущий в Египет, с оплатой проезда через пустыни и города – в порт Сайд и оттуда в Неаполь через Средиземное море. Каюта будет, Посьет может сесть в Гонконге. Но еще проще – в Макао. Все почтовые пароходы отдают честь португальскому флагу и бросают якорь на рейде Макао.
В Гонконге узнали, что Сибирцев ходил в Кантон с разрешения губернатора. Что он принят был в доме сэра Джона Боуринга. Что Гошкевич читал англичанам доклад во время войны. За поездку в Кантон Сибирцев попал под арест. Как и все его товарищи, был в хороших отношениях с американским банкиром Сайлесом, у которого дела недавно пошатнулись. Сайлес знает о Сибирцеве все подробности, и с ним советовали увидеться, но банкир в отлучке, ушел в Нагасаки.
Когда-нибудь еще увидимся, полагал Посьет. Корсаков и Ельчанинов решили сходить на пароходе в Кантон. Дринкер предложил им свои услуги. У Дринкера три прекрасных паровых пассажирских парохода опять ходят по Кантонской реке. Рейсы возобновлены.
Римский-Корсаков явно влюблен в Катти Дринкер. И она, кажется, увлечена. Воин Андреевич больше уже не упоминает Фредерика Никольсена, забыл про свое желание вызвать его на дуэль. Вот как изменяются благородные намерения, когда молодой блестящий моряк испытывает увлечение.
Странно, что в Гонконге все помнят Сибирцева, спрашивают о нем и рассказывают. Чем он на себя внимание обратил? Неглуп и практичен, как американец.
Посьет простился с доном Хуаном де Кастелинно, с Дринкерами.
Хьюскен называл Макао – «tomb», то есть гробница, надгробный памятник. Говорил, что тут все в разрухе, все валится.
Правда, чувствуется некоторый застой в торговле. Многих товаров нет. Нельзя сухарей и риса запасти. Римский-Корсаков заказал в Гонконге.
Гонконг перебивал торговлю у португальцев, но еще не съел Макао, хотя, видимо, много соков высосал. Великий торговый путь идет теперь не через Макао. Новый губернатор все это понимает. Португальцы хотят взяться за дело, идет постройка новых складов. Макао далеко не «томб», а прекрасный, удивительный городок. Гостеприимные дома, любезные хозяева, никаких следов былой португальской колониальной свирепости. Хотя солдаты – негры и колониальная держава еще чувствуется.
Прелесть набережная Прайя-Гранде; вдоль всего восточного побережья; с дворцом губернатора, с большими, старинной постройки особняками грандов и зданиями торговых компаний. Собор с фресками.
Хьюскену не понравилась картина в соборе. Изображено, как Иоанн Креститель отражает в XVI веке голландское нападение с моря на Макао, командуя португальцами. Но тут у Хьюскена задета голландская гордость!
Римский-Корсаков ежедневно ездил на берег один или со своими офицерами то в гости, то по делам, и очень нравилось ему пройтись по великолепной Прайя-Гранде, где вечером, сидя на скамейках у каменистого парапета или прогуливаясь, любезничают парочки разнаряженно европеизированной до мозга костей молодежи.
– Ах, разве вы не знаете, почему на самом деле Сибирцева отправили из Гонконга? – с недоумением воскликнула Катти. Она приняла вопрос Римского-Корсакова как наивность.
Мисс Катти расхохоталась звонко и раскатисто. Милое дитя, прелестное создание! Она уверена, что Сибирцев не пропадет. Слышала о нем. Желала бы познакомиться.
Посьет прошел на шлюпке мимо «Оливуцы» к пароходу, ожидавшему на рейде. Помахал рукой.
И «Оливуца» скоро уходит, исправления сделаны. Судно перешло от островка к городу. Из Гонконга буксир привел баржу с рисом, мукой, маслом и всем остальным, что заказывали. Корсаков и Ельчанинов съездили в Кантон, но неудачно. Их отравили китайцы хлебом, приняли за англичан. Теперь оба поправились, разгуливают по палубе.
Посьет уже на пароходе, прощается с Макао, чего давно желал. Вскоре исчезло двухтрубное судно, оставив над морем в тихом воздухе черные полосы дыма.
«Скоро и мы пойдем. А что-то у нас на Амуре?» – вдруг вспоминает Римский-Корсаков. Разве дело в мести Никольсену!
Глава 41
«АВРОРА» СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ
...Романская богиня рассвета... она была матерью ветров... и звезд.
Британская энциклопедия
На корабле «Аврора» не знали о происшедших событиях, как и о тех дальнейших действиях, которые предполагались союзниками в Китае. «Аврора», выйдя из гаваней северного Приморья, не заходила ни в один порт по пути в Гонконг. Но если бы и знали о войне с Китаем, все равно бы зашли в Гонконг. Фрегату нужен ремонт.
Взяв лоцмана, который рассказал новости, пошли в пролив. При полной парусности, во всем устаревающем великолепии, так трогающем еще до сих пор сердца моряков всего света, с резной богиней на носу. Заслышались команды на русском языке.
На судах и на берегу множество людей смотрело на корабль из страны, которая так долго считалась неприятельской.
Убрали паруса и на буксире шлюпок поползли среди множества торговых и военных судов, стоявших на якорях и у причалов или двигавшихся по проливу, похожему на реку.
– Э-э, господа, а здесь не на шутку война! – сказал капитан Изылметьев, вытирая лысину платком. У старого вояки глаз наметан, понял, что означает погрузка войск, китайские джонки под британским флагом с пушками на носу и на корме, небольшие госпитальные суда.
Ничего не знали, но все узнавали быстро. Шлюпка сходила на берег. «Будут ли ответные салюты?» Ответ доброжелательный.
Раздался гром русских орудий в Гонконге. Ну что же! Салюты славному флагу владычицы морей! Флагу губернатора и посла! Неприступной крепости Гонконг. Докам Купера и прославленной британской промышленности.
Орудия крепости отвечали выстрелом на выстрел.
Хотя войска грузились, но война на Кантонской реке, видимо, утихла. В газетах описываются схватки на воде под заголовком: «Охота за джонками».
Простым глазом видно, на противоположном берегу пролива возведены укрепления из мешков с песком, над ними поднят Юнион Джек на мачте и прохаживается британский часовой с ружьем. Ну, видно, англичане осуществили свою мечту – заняли материковый берег пролива.
Госпитальные суда не уходят. Раненых и убитых, как рассказывают портовые служащие, мало, гибли массой китайцы, бессильные против современной артиллерии. В городе все, с кем пришлось встречаться, даже американцы и немцы, склонны полагать, что иначе и быть не могло, всякому терпению есть предел, что, несмотря на жертвы, понесенные Китаем, этого урока еще мало, мандарины упрямствуют.
Изылметьев сидит за огромным столом на обеде, который задают гостям английские офицеры кораблей, не вовлеченных в военные действия. Добрый, усатый, боевой капитан с толстым носом, рыхловатый на вид, он одержал победу? Как это могло быть? На него украдкой поглядывают молодые англичане, полагая, что не столько он победил, сколько мы оплошали. Вообще старшие чины русских толстоваты, и лица у них некрасивые, не производят впечатления.
Разговоры, как в Кантон вошли английские и французские войска. Союзники, видно, впитались в Китай. На Кантонской реке опять начались перевозки и уже пошли пассажирские суда. Военный флот несет службу на всем пути до Кантона, и корабли готовы к отражению новых нападений. Все почти как в мирное время.
Англичане смеясь рассказывали, что в городе всем известно, что неуловимый фрегат «Аврора» пришел с самыми прекрасными намерениями, и все хотят видеть загадочный корабль бывших противников.
Уже пили за здоровье королевы и за здоровье молодого императора России.
Лейтенант Фесун стал рассказывать, как ночью в Татарском проливе адмирал Путятин на шхуне «Хэда», идя из Японии, проскользнул под кормой английского крейсера ночью и ушел в Амур.
– Черт побери! – вскричал молоденький лейтенант Каллаган, сын известного Каллагана. – Это была моя вахта!
...В эту ночь вечный труженик моря коммодор Чарльз Эллиот стоял с непотушенными огнями на своем винтовом пароходе-корвете на реке Жемчужной у острова Дент, где когда-то в годы молодости он сражался с китайцами. Войну, какую теперь начал Пальмерстон, смело и без объявления, затеял тогда сам Эллиот.
Дул холодный ветер с дождем. И в такую погоду наблюдать за рекой приходится. Форты у входа в реку разрушены. Но с верховьев время от времени появляются вооруженные мелкосидящие суда и совершают ночные нападения. Мандаринская джонка или просто лодка неслышно подойдет к военному кораблю и взорвет его вместе с собой.
Над рекой Жемчужной черная зимняя ночь, ни зги не видно. Исчезли во тьме близкие острова с плодородными низинами и берега с дамбами и журавлями для качания воды. На баржах, шедших с грузами из Кантона и вставших на ночь на якорь вблизи военного судна, огни тоже не погашены.
Компрадоры уже ведут операции: прием грузов опиума и других товаров. Возобновлены и перевозки в занятый англичанами Кантон.
Снизу, звонко шлепая плицами, идет небольшой колесный пароход. В этом нет ничего удивительного. Пароход как пароход, не может принадлежать мандаринам. Гонконгские шкипера отлично знают реку, она промерена, обставлена знаками, и кое-где впервые горят сигнальные огни, поставленные после победы англичанами.
– Коммодор Чарльз Эллиот!.. – кричат с парохода в трубу, равняясь с военным кораблем. – Его превосходительство коммодор Эллиот!
– Что вам надо?
– Срочно нужен коммодор Чарльз Эллиот.
– Зачем вам?
– Передать срочное сообщение из Гонконга, – продолжал голос с американским акцентом.
– Где это сообщение? Подайте сюда!
Видимо, какой-то коммерсант идет в Кантон за баржами с шелком и фарфором на своем быстроходном пароходике с новой машиной. Возможно, что с ним кто-то из офицеров с пакетом для коммодора. Или, может быть, что-то надо передать. Американец не соглашался говорить ни с кем, кроме коммодора.
В трубу ответили, что коммодор сейчас будет.
За Эллиотом сходили вниз.
– Коммодор Чарльз Эллиот слушает! – раздался над ночной рекой голос, который знали на всех морях и побережьях.
– Коммодор Чарльз Эллиот? – переспросил американец.
Это был Сайлес Берроуз. Он начинал восставать из нищеты и ничтожества. Сначала мистер Вунг частично покрыл его долги и тайно одолжил сумму денег. После разгрома мандаринов купцы стали возобновлять сделки с Берроузом. «Боуринг меня подвел и разорил. И Боуринг, сам того не желая, выручил. Он воевал для бизнеса, значит, и для меня!» Сейчас, ночью на реке, Сайлес чувствовал, что снова становится человеком.
– Да, да. Я – Чарльз Эллиот. Что у вас за сообщение?
Читать бесплатно другие книги:
