Гонконг Задорнов Николай

Глава 12

КАПИТАЛЬНЫЙ РЕМОНТ

В доме необычайно прохладно. Стены этих особняков так толсты, что солнце не в силах прогреть.

– Вот это, называется, люди умеют жить! – сказал юнкер князь Урусов, отдавая слуге-китайчонку пропитанную потом фуражку.

– Здесь, господа, вы не в плену, а в гостях у дружественного вам и вполне нейтрального американца. Чувствуйте себя как дома! Все услуги в вашем распоряжении. Прошу вас... Бойз![36] Харри, Том! – крикнул хозяин двоих китайчат.

– Прежде всего, – сказал Сайлес, когда его гости вымылись, привели себя в порядок, надели доставленные слугами из магазина «тропическое» белье из коттона, отглаженные брюки и мундиры и до блеска начищенную обувь, – я очень рад видеть вас... после... после...

– После капитального ремонта! – подсказал Алексей, чувствуя свежесть тела, прохладу и приятно мокрые волосы.

– Да. Да.

– Ванна и душ! – восторгался юнкер князь Урусов.

– Да это просто. Это у нас есть. Только нет воды!

Воды пресной нет, очень дорогая.

– Где же вы берете ее?

– Это целая история! Возим воду по воде, на кораблях, и бочками – китайские водовозы... ловим воду в воздухе...

Сайлес рад. Но это еще не все.

– После плена, после Сибири, Японии и всей этой нищеты, в которой вы жили так долго, вашим усталым мозгам нужен такой же капитальный ремонт! Прямо и откровенно! Каковы, господа, ваши денежные дела? Сколько я мог бы предложить вам взаймы? Ваше положение очевидно для меня, и пусть это вас не беспокоит. С деньгами в этом городе вы будете гораздо независимей, чем без денег.

– Мистер Сайлес, – сказал Николай Шиллинг, – мы сердечно благодарим вас. Но мы не можем воспользоваться вашим предложением.

– Что такое, почему?

– У нас есть деньги. Plenty![37]

– Plenty? – вскинул руки и захохотал Сайлес.

– Адмирал перед уходом из Японии выплатил жалованье офицерам и всему экипажу за год вперед.

– Ах, вот как!

– Нам, как вы сами знаете, тратить негде было! – добавил Сибирцев.

И в самом деле деньги имелись и у офицеров, и у матросов. Адмирал, уходя из Японии, оставил лейтенанту Пушкину деньги для найма судна, чтобы оплатить фрахт. Но всех денег сразу шкиперу Тауло не отдали, как договорено было. Перед началом досмотра в открытом море, когда на «Грету» были наведены пушки английского парохода и к ней шел катер, все деньги поделили.

Сайлес предложил ради экономии квартировать у него, пока семья отсутствует.

– Благодарим, – был ответ. – Невозможно.

– Тогда чем же я могу вам помочь? Зачем вам жить на пароходе, где вы считаетесь пленными?

– А нам разрешат жить на берегу?

– Безусловно!

– В таком случае, можно ли снять комнату в доступном отеле? – спросил Шиллинг. – Для этого у нас достаточно средств.

– Да, конечно! О чем может быть речь!

Сайлес обещал послать в отель и сказал, как, по его мнению, следует поступить.

– Что же может быть со шкипером «Греты»? – спросил Алексей.

– Если послушать здешних ораторов, вина Тауло одна: он с вас много взял! И это ему сильно повредило. В Гонконге об этом знают, и ему грозят неприятности. А вам – не удивляйтесь, – вам здесь, в гнезде ваших недругов, многие симпатизируют... Прежде всего мы – американцы! Но не только мы! Это, знаете, богатый и разнохарактерный город. Тут свои интриги, личности... Вам будут рады, все же вы люди авантюры и приключений, каких Гонконг считает своими. Я первый это угадал своим спекулятивным нюхом! Жаль, что мне надо срочно ехать в Кантон. Но не беда, кое-что я успею сделать для вас до отъезда.

– В Кантон?

– О, да! В Кантон!

– Мы долго были совершенно ото всего оторваны и ничего не знаем, что и где делается.

– У меня для вас, господа, найдутся новости.

– О Севастополе? – спросил Николай.

Сайлес поморщился. Крым слишком далек от Гонконга. Что там, в Крыму? Зачем там сцепились – никому не известно! Может быть, также чья-то спекуляция! Но он вполне понимает их тревогу. Он умел мгновенно входить в чужие интересы.

– В Севастополе все по-прежнему. Там не прекращается холера и даже чума! Есть случаи в Константинополе и Скутари. Вы знаете, умер от чумы сам английский командующий лорд Раглан, а французский командующий заболел холерой. Если умирают командующие, то можно себе представить, что уж солдаты их мрут как мухи.

«У нас тылы на севере, – подумал Сибирцев, – где чище и прохладней, а у них – в Турции, там эпидемии никогда не прекращаются».

– Лондонские газеты полны сообщений из госпиталей, словно в Крыму идет война не на полях сражений, а с болезнями. Англичане шлют в Крым англо-германский, англо-сардинский, англо-итальянский, англо-бенгальский полки! Это только называется «англо»! А на самом деле там они лишь офицеры и то не все!

Сайлес повел гостей в библиотеку.

– Читайте газеты, господа. У меня библиотека на китайский лад, немного книг, но так называется, а в самом деле – комната приемов... Здесь все американские газеты, также «Таймс» и «Лондонские Иллюстрированные Новости». Две газеты издаются в Гонконге, грызутся между собой. Между ними идет война с ожесточением, как в Крыму. Печатают довольно свежие новости. Почта из Лондона приходит за две недели.

Сайлес показал снимок в английском журнале: «Долина смерти под Балаклавой». Удивительно, каких успехов достигли они в фотографировании. Техника воспроизводства снимка поразительная. Дагерротип остался далеко позади, это дело прошлого. Долина среди голых гор вся засыпана ядрами, как бывает берег в очень крупной гальке. Здесь многие месяцы стояли английские войска под огнем русской артиллерии. Долина пустынна. Где же их войска? Куда ушли? Вперед? Или отступили? Нет, конечно, заняли эту долину и ушли вперед.

– Все хорошо, господа! Живите здесь и делайте что хотите! Говорите что хотите, ругайте кого и как хотите, кроме королевы! Мой дом будет всегда открыт для вас. Милости прошу к столу, господа!.. Кроме королевы, можно ругать всех!

– А что же грозит мистеру Тауло? – повторил свой вопрос Сибирцев. – Тюрьма? Штраф?

– Только не тюрьма! Здесь это все не так! И вообще все дело с «Гретой» в Гонконге выглядит совсем не так, как это было бы где-нибудь в Европе.

Что это значит? Однако не стоит проявлять преждевременное любопытство. Сам Тауло, конечно, препорядочный прохвост.

Сайлес сказал, что живет сейчас как холостяк. Жена уехала в Штаты, а потом к младшей дочери в Гамбург, старшая дочь с зятем в Нью-Йорке, дома все соберутся к будущей зиме. «Есть ли здесь зима? Есть и нет? Есть декабрь и январь. Зима? Мы так называем. Но не такая, как в Австралии!»

– Надо сказать, что губернатор Гонконга сэр Джон Боуринг замечательная личность. Сэр Джон здесь недавно, третий год, – рассказывал Сайлес. – Это не просто крючок и не red tape[38]. Он знает почти двадцать языков. Почетный член нескольких европейских академий. Издатель философии Бентама, сам философ. Кстати, знает русский язык. Выучил в молодости. Он бывал в России. А вы знаете, я тоже бывал в вашей стране и немного знал по-русски. Долгое время сэр Джон был миссионером. Королева произвела его в пэры перед утверждением в должностях губернатора и посла в Китае. Сэр Боуринг полная противоположность нашим опиумным торговцам и дельцам. Он преображает Гонконг. Здесь открыты отделения научных и миссионерских обществ. Выпускаются «Ученые записки». Есть школа для китайских детей. Сэр Джон серьезный человек. Свобода слова гарантирована. Китайцы очень ловко пользуются открывшимися для них возможностями. Китайцы далеко не такие простаки и рохли, как думают те, кто не жил с ними. Это труженики, коммерсанты, эпикурейцы, законники, жохи, банкиры, кредитное дело доводят до совершенства. Недавно в новом номере «Ученых записок» была статья, которая, как мне кажется, вас заинтересует. О русской духовной миссии в Китае. Вот... – Сайлес сходил в библиотеку и принес книгу. – Вы слышали что-нибудь?

Шиллинг взглянул на Гошкевича, который пригнулся к столу, как бы желая спрятать свою большую фигуру, и слушал с напряженной и кислой улыбкой вежливости. Он не ждал ничего хорошего.

– Сообщается, что русские держат в Пекине православную духовную миссию, что она существует с семнадцатого века. Это верно? Таким образом, русские – единственные из европейцев, которым разрешено жить в столице Китая, куда закрыт доступ представителям всех других держав. Однако, как пишет автор статьи, эта миссия совершенно бесполезна и существование ее лишено смысла, она ничего не делает для науки, а служит лишь для престижа Петербурга. На самом же деле русское правительство запрещает своим миссионерам вступать в общение с китайцами. Автор утверждает, что православным миссионерам строго запрещено изучать китайский язык. Они живут за стенами своей миссии в полном отчуждении от окружающего их народа из-за обычных опасений Петербурга, пресекающего всякую деятельность и самостоятельность своих подданных. Живут, не зная страны и ее культуры... Да вот, читайте сами.

– Это вранье, мистер Сайлес! – проглядев статью, не выдержал Шиллинг.

– Неправда? – обрадовался американец. – И я такого же мнения! Я даже удивляюсь. Я прочитал и поразился. Мне показалось, что это чушь. Разве в России запрещено изучать китайский язык? Я же сам видел, когда был в Симоде, что вы, господин Гошкевич, переписывались с японцами китайскими иероглифами. И не только я! Все американские офицеры это видели. Вы же прекрасно говорите и по-японски и по-китайски. Я сам все видел и слышал, мистер Гошкевич отлично знает не только иероглифы. Как бы это могло случиться? И какой смысл запрещать изучение китайского языка в Пекине, если в Петербурге, как вы мне сказали, есть школа китайских переводчиков и для нее нужны преподаватели, знающие Китай? Да иначе и быть не может. Вы соседи, у вас с ними своя богатейшая торговля на Кяхте. Дай бог, чтобы кто-то из англичан быстро писал иероглифами, как мистер Гошкевич...

– Я служил десять лет в русской православной духовной миссии в Пекине, мистер Сайлес, – прочитав статью, сказал Осип Антонович, – и я все годы изучал там китайский язык, как и все члены миссии. Из наших миссионеров в Пекине вышло несколько ученых. Наш синолог Бичурин посвятил свою жизнь изучению Китая. Существует его знаменитая карта Пекина.

– И вы сами жили в Пекине?

– Да.

– Я же говорю! Вот откуда вы так все знаете хорошо! Чего только не пишут про вас, господа! Я очень рад! Вы еще будете иметь возможность доказать свою правоту, мистер Гошкевич. Это всем вам придает ореол авантюризма!

– Что может доказать военнопленный!

– Это не имеет никакого значения. Наука и политическая пропаганда несовместимы. Вы это и докажите. Да, вы знаете, кто автор статьи в «Ученых записках»? Кто бы, вы думали? Кто?

– Подпись – Боуринг, – сказал Алексей.

– И не просто Боуринг, а сам сэр Джон Боуринг... Губернатор Гонконга. В ранге посла в Китае, хотя и не имеет права входа в Китай. Его туда не пускают. Известный гуманист и ученый.

– Как это могло быть? – спросил ошеломленный Алексей.

– Не знаю.

– Вы так хвалили его... И такой подкоп!

Все засмеялись.

– Он очень образованный человек, а печатает такие глупости, – вскричал Сайлес, выкатив глаза. – Какая чушь! Это чистая агитация! Я уже говорил вам, что вас ждали. Известие о захвате «Греты» пришло давно. И сама «Грета» уже здесь, как вы видели.

«Он хочет сказать, что Боуринг напечатал статью к нашему приезду? Чтобы знали, что мы из отчизны тьмы и невежества! Смазал нас по роже для начала? Для первого знакомства! Чем же это отличается от замашек наших генералов и сановников – любителей задать острастку при первом же знакомстве?»

– Я сразу сказал, что этого не может быть. Я уже заходил в Ученое Азиатское общество, которое издает записки, и говорил там. Обязательно зайдите туда и вы, мистер Гошкевич, и все вы, господа. И засвидетельствуйте все сами и объяснитесь. Они рады будут познакомиться. Впрочем, я думаю, они сами пригласят вас.

– Как это может быть? Мы пленные, как же нас примут или пригласят в английское Азиатское общество? Кто может пригласить? Англичане?

– Да! И вы не отказывайтесь. Воспользуйтесь их понятиями. Только тут все не так, как можно предположить! Одна партия – сторонники Стирлинга – признает, что адмирал законно взял вас в плен. Другая партия – особенно влиятельная в Гонконге, и у них найдутся сторонники в метрополии – категорически заявляет, что вы взяты в плен незаконно. Они против Стирлинга и осуждают его действия.

Хотелось бы спросить, какая же позиция Боуринга, но уже вскоре стало очевидным из намеков Сайлеса, что сэр Джон терпеть не может адмирала и добивается его смены и что в Лондоне вот-вот назначен будет новый командующий флотом, – видно, и Боуринг как представитель власти не считает нас пленными.

«Но, может, вам не совсем ясно?» – хотел, казалось, спросить Сайлес, глядя слегка выкаченными глазами.

«Нет, зачем же... – взглядом отвечал Сибирцев. – Очень ясно!»

– Мнения партий расходятся. Поэтому на кораблях у Стирлинга вы в плену. А на берегу у Боуринга вы такие же, как все! Почти! Вы еще получите много приглашений, и вам, уверяю, придется выслушать много сочувственных речей. Одни говорят: это наши гости. Другие возражают: а что будет, если их отпустить в Россию? Они усилят войска, сражающиеся против нас. Ваши друзья говорят: «Постыдная выходка бездарного Стирлинга и его офицеров. Моряки Путятина не враги и не пленные». А вы? Чего хотите вы сами?

– А что же мы? Мы не хотели бы иметь никаких дел с нашими противниками! Мы прежде всего хотели бы послать домой письма! – ответил Шиллинг.

– Я хочу вас успокоить... Вашему канцлеру Нессельроде я уже написал о встрече с вами в Японии. Я думаю, что со временем мы будем с ним своими людьми и я ему напишу подробнее о вашем прибытии и о каждом из вас. Что же касается ваших личных писем, то вы можете написать их по моему адресу. Моя дочь учится в Гамбурге. И там у меня есть отделение фирмы колониальных товаров. Я в скором времени провожаю в Гамбург одного из своих служащих, который должен на днях вернуться из Шанхая. Мы избегнем почтового ведомства. Кстати, тут не только англичане! Считается, что самые большие обороты у староанглийской фирмы опиумных торговцев «Матисон и Джордин». Но еще существуют американские и смешанные фирмы. Гонконг в военном отношении принадлежит Англии... Кстати, сын Боуринга – жених дочери Джордина.

– Гонконг принадлежит, как у нас принято тут говорить, «всем нациям, спасающим Китай». Это даже официально записано в уставе гонконгского клуба в разделе, кто может быть его членом. Не делайте вреда себе и своим тремстам матросам, которых вы любите, как я это вижу. Да, вы правы! Прежде всего вам надо сохранить своих людей! Помните: одна партия восхищается вашим пленением. Другая возмущена! Есть и особые мнения! Воспользуйтесь этим. Я уверен, вы умеете быть благородны с врагом не только на войне!

– Я очень рад, что вы, сэр Алекс, в Гонконге, – сказал Сайлес Сибирцеву. – Я так и надеялся, что увижусь с вами. На борту американского военного парохода «Поухаттан» я думал, как полезно было бы этому молодому человеку побывать в Гонконге. Не обращайте никакого внимания на то, что вы в плену. Конечно, немного прискорбно. Но что делать, если так уж случилось. Здесь вам есть на что поглядеть и, может быть, найдется чему поучиться, тем более что там, у себя на севере, вы вышли на Тихий океан. Вам со временем неизбежно придется торговать с Гонконгом, Америкой и Китаем. Торговать и воевать на океане! Хотите ли вы или нет, а Гонконг будет для вас лично полезен. Вы только что ознакомились с Японией. Здесь вы познакомитесь с Китаем. Не с надутым, глупым и закрытым Китаем мандаринов, а с умным и изобретательным. Увидите, какие тут тузы! Ваши неудачи в Крыму дело временное. С кем не бывало! Для вас же может быть и лучше, что в эту войну вы с товарищами попали в Гонконг. Завтра я пошлю в Сити-холл просьбу о разрешении жить вам на берегу в отеле. Там вам будут комнаты. Вы не все хотите жить в отеле?

– Нам потребуется одна комната. Мы будем меняться.

– Почему?

– Чтобы дежурить на кораблях по очереди. Наши люди почти не владеют языком.

– Не покидать их на произвол судьбы? Я вполне понимаю и сочувствую!

Сайлес перестал мягко улыбаться, лицо его стало серьезней.

– Такие здоровые молодцы! Их сразу видно. Я же помню, как наш посол Адамс с первого взгляда сказал, что матросы Путятина хорошо развиты физически. Им тут можно найти работу, и они отлично заработают. Здесь нет рабочих-европейцев. Китайцы трудятся за гроши. Но среди них пока еще нет таких мастеров, как у вас. Все ваши кузнецы, плотники, печники, столяры, канатчики, парусники здесь пойдут на вес золота. У вас же все профессии. Я знаю, нам нужны даже скотоводы. Сэр Боуринг заводит здесь фермы. У меня впечатление, что, в то время как в Крыму противники ненавидят друг друга, здесь нет и не будет ничего подобного. Гонконг не хочет воевать, он далек войне. За исключением квасных патриотов, которые за это получают жалованье! Что тут в газетах делается!.. Редакторы ненавидят друг друга и не выходят на улицу без пистолетов и без охраны. Но это не имеет никакого отношения к Крыму! Как я сказал, тут своя севастопольская война, но между редакторами.

...По дороге на пристань Гошкевич вылез из коляски и разговорился с одним из носильщиков. Китаец спросил его:

– Какого государства человек?

– Я из России.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать пять.

– Почему знаешь по-китайски?

– Я жил десять лет в Пекине.

– Даже так! – изумился китаец.

Приняв плату за всех сразу, он поднес зажженный фонарик к лицу Гошкевича.

Ночь хороша, звезды над горами, огни по всему проливу отчетливо видны. Сопки в китайской стороне глухие и мрачные, как тучи. Тепло.

...Разбирая журналы, Алексей нашел еще одну любопытную фотографию. Молодая маркитантка французской армии в Крыму, в военной форме со стеком, ударами которого она якобы остановила бегущих турок, нарушивших строй и в беспорядке хлынувших с поля битвы.

– Мне китаец много любопытного успел рассказать. Хорошо, что вы дали ему полдоллара, – сказал Гошкевич.

– Странно, колония английская, а доллар в большем ходу, чем фунт, – ответил Шиллинг. – Надо признаться, что у англичан неудобные деньги.

– Китайцы всюду предпочитают доллары, – сказал Гошкевич.

По причалу подошли к борту «Винчестера».

Вахтенный матрос слегка стукнул карабином. Матросы спали вповалку на палубе. Один из них приподнялся и взял Гошкевича за руку.

– Прибылов? Вы не спите? Как Александр Сергеевич?

– Хоросе, – ответил японец.

Мусин-Пушкин прохаживался на баке.

– Ко мне приходил корреспондент здешней газеты «Чайна мэйл»[39] и передал на завтра приглашение своего редактора мистера Шортреда. Вместе со всеми вами, господа...

...Со дня на день должен подойти корабль «Пик» под командованием зверя Никольсена. Там еще наши матросы с поручиком Елкиным. «Как-то там Петр Иванович ладит с капитаном?» – подумал Алексей.

Глава 13

ЗАСЕДАНИЕ В АЗИАТСКОМ ОБЩЕСТВЕ

Я... вспомнил о девушках минувших дней... когда, пользуясь милостями неба... я носил дорогие... халаты и белые шелковые штаны, сладко пил и сытно ел.

Цао Сюэ-Цинъ, «Сон в Красном Тереме»

Между кафедрой и черной доской, какие бывают в колледжах, стоял белокурый молодой человек с добродушным лицом без бороды и без усов. Произнеся фразу на китайском, с характерными интонациями, похожими на повизгивания, он дважды мелко и быстро шагнул на своих длинных ногах к доске, написал иероглифы и тут же перевел тексты на английский, говоря со слабым американским акцентом и слегка ошибаясь.

Раздался первый сдержанный отклик симпатии и сочувствия небольшой аудитории, как бы выражалась готовность к чему-то более искреннему, чем отказ от настороженности.

В Гонконге не бывает концертов Берлиоза, итальянцев или исполнителей Шопена, сюда не приезжают ни Диккенс, ни Жорж Занд, здесь не бывает выставок Тернера; все интересы упираются в барыши от коммерческого просвещения Срединной Империи, в судоходство, игру в крикет и в рысистые бега. Но жители Гонконга не лишены жажды к знаниям и высших потребностей. Здесь есть свои художники. Коммодор Эллиот писал когда-то картины. Эллиот был отсюда удален, поэтому его произведения не выставлялись в Гонконге. Картины Эллиота оказались в коллекциях соседнего Макао! Португальцы поместили некоторые из них в свою галерею. Так и в Гонконге самый большой художественный талант, как и всюду в хорошем обществе, был изгнан!

«Китай – это сундук со старой рухлядью! – снова вспомнились суждения Ивана Александровича Гончарова. – Давно пора европейцам подорвать порохом крышку у этого сундука, освежить все, проветрить...»

Алексей находился среди тех, кто эту крышку подрывал. Здешнее Азиатское общество изучает жизнь Китая кропотливо, тщательно, как обычно в провинции, где таланты направляют свою силу не столько вширь, как в глубь явлений и где превыше всего ценится подлинность знаний. А за проливом, как за межой, угадывается великий Китай с его просторами, неистощимыми жизнетворными силами, с его древней литературой, философией и наукой, с его современным клокотом восстаний. Туда проникали католические миссионеры. Оттуда вырывались яркие личности компрадоров, гении коммерции и авантюризма, морские бродяги под пиратским флагом.

И вот со знанием тайны тайн из глубины глубин закрытой страны «небесных» пришел молодой ученый, преданный враждебному стану царя и своей ортодоксальной греческой вере. Он явился странно, как ниспосланный свыше, заброшенный судьбой и морскими ветрами, и буквально затоплял родственную ему по духу ученую аудиторию изобилием точных знаний, особенно когда стал на все вопросы давать достоверные ответы на китайском и на английском. «Вы жили в Пекине?», «Вы бывали при дворе Сына Неба?», «В запретном городе?», «В летнем загородном дворце?», «Кто был вашим учителем китайского?».

Осип Антонович и его товарищи, сидевшие среди слушателей, почувствовали, что произошел новый взрыв интереса – к политической жизни в Китае, к личности богдыхана, к устройству и деятельности правительства и государственных учреждений.

Гошкевич рассказывал о летнем загородном дворце, куда богдыхан со своим двором переезжал из города ранней весной, когда на горах, видимых с окраин Пекина, еще не сходит снег. Он начертил на доске планы галерей, в которых, как по коридорам, у обеих стен сидят чиновники. Непрерывно подъезжают конные курьеры. Здесь же перед дворцом, перед воротами – базар, торговля горячими яствами. Чиновники выбегают из дворца, наскоро едят... Во внутреннем дворе два высших учреждения: маньчжурское и китайское отделения правительства. У входа в галерею, ведущую в палаты богдыхана, стоит толпа телохранителей, из которых один выбирается гигантского роста и очень зорко оглядывает каждого входящего. И при всем этом множестве охраняющих, размещенных внутри и вокруг дворца, случается, что неподалеку от дворца на большой дороге разбойники грабят и даже убивают купцов.

По вопросам почувствовалось, что англичане многое знают о государственных учреждениях в Китае, об устройстве финансового ведомства. Знают о жене богдыхана монголке. О том, что монголы в почете.

Гошкевич отвечал, помня, что не должен открывать все, что знает про тяжкие распри в соседнем и дружественном для России Срединном государстве. Правление маньчжур, конечно, шло к упадку, но не его дело глумиться над богдыханом и его двором или выставлять напоказ раны Китая. Раны его еще придется, может быть, нам лечить.

Рослый лысый господин с высоким лбом и щетинистыми усами с оттенком иронии приглядывался к Осипу Антоновичу, словно признавал в нем своего старого знакомого или человека, которого ждал.

Англичане, конечно, хотят все знать, рвутся вперед, упорно и терпеливо добиваются права торговать в Китае и держать свое посольство в Пекине и не отступятся, чего бы это им ни стоило. На юге Китая, еще не имея права входить в глубь страны, создали с помощью всех «спасающих наций» мощную сферу своего влияния, как бы другой центр бурной жизни, увлекающей самих китайцев и уравновешивающей влияние Пекина.

Осип Антонович сказал, что в летнем дворце он видел прекрасное оружие английской выделки, в том числе современное нарезное. Также вазы севрского фарфора, про которые было сказано, что это подарок богдыхану от королевы Великобритании.

«Что значит «подарок»? Наверно, они сказали вам «дань»? Каким образом эти вещи могли попасть во дворец? Когда и как, по мнению мандаринов, королева принесла «дань»?»

Какие-то темные международные дела! Кто и за какие выгоды сделал от имени королевы подобное подношение? Как знать! Может быть, кто-то из знаменитых губернаторов Индии или купцы, торгующие «западной грязью»? А может быть, могущественный широкоплечий господин с щетинистыми усами? Что-то подобное могло быть! Новости, оживляющие воображение, утверждают во мнении, что путь спасения выбран верный. Французский фарфор и нарезное оружие в Летнем дворце! Следует со временем открыть эти залежи, прочесть китайские архивы и все изучить.

«Что представляет собой Запретный город?», «Размеры зданий?», «Характер архитектуры?». Отвечающий не мог бы так отвечать, если бы не был всюду сам. Каждый вопрос означал: «Вы там были?»

Многие стороны обыденной и политической жизни Китая гонконгские англичане знали гораздо лучше Гошкевича: банковское дело, кредитные товарищества, корпорации, способы торговли, преступный мир и мошенничество чиновников, морскую коммерцию. Но Гошкевич отвечал на вопросы о том, про что все «нации, спасающие Китай» хотели знать: о жизни в столице.

Война русских на Амуре в XVII веке с только что взошедшими на престол Китая маньчжурами, еще не была войной с Китаем, как объяснил Гошкевич. Он сказал об истории возникновения прославленной миссии в Пекине и о ее пастве. В XVII веке первое столкновение под Албазином... впоследствии была учреждена в Пекине миссия для русских пленных, уведенных туда. Со временем там возникла школа русских синологов...

Высокая барышня в кружевной блузке сидела в первом ряду, рядом с пустым креслом. Конечно, эта девица – за эмансипацию, будущая общественная деятельница.

Но свой восторг она адресовала не ученому педантизму молодого теолога, она не обращала на него никакого внимания. Ее юные синие глаза стремились к довольно элегантному и приятному офицеру, единственному из гостей Общества, кто вошел как пленный в изношенном мундире. У него благородное и чистое лицо, и он с такой гордой добротой и вниманием слушал доклад своего товарища! Глупо, смешно, ограниченно и бесстыдно к глупой войне добавлять собственные глупости и придавать значение политике, когда есть мгновения, вызывающие в душе что-то гораздо более возвышенное. Она не ошибалась, ее зоркий ум все видел. Ученый доклад его товарища – это зеркало его интересов, но само зеркало не имеет, конечно, ничего общего с богатством чувств и величием того, кого оно отражает...

...Сэр Джон Боуринг опоздал. Он подъехал на лошади с гибкой длинной шеей, на которой красиво лежала золотистая расчесанная грива, и, отдав поводья одному из верховых в красном мундире, спрыгнул с седла и вошел в подъезд двухэтажного особняка Клуба наций, спасающих Китай. Мельком осмотрел большой зал Общества и сел в свое свободное кресло рядом с дочерью. Доклад еще не закончился, докладчика перебивали вопросами. Сэр Джон опоздал настолько, что, войдя, сразу понял, что тут произошло. Он пришел не зря!

Гошкевич, как показалось ему, сам походил на англичанина, слепо увлеченного идеей. Кажется тщательно подготовлен. Очень похож на знакомого хранителя из Британского музея. Приводит только точные факты. Ссылается на изданные труды, сочинения и карты. Доклад, кажется, не был скучен.

Члены Азиатского общества изучают колонию, ее географию, гидрографию, историю, этнографию, археологию, разыскивают памятники архитектуры и старины. Изучают китайский язык, историю страны, литературу. Издают миссионерскую и научную литературу на английском и китайском и распространяют ее. Усилиями губернатора и его добровольных сподвижников в Лондон отправлен учиться медицине молодой китаец. В Гонконге дочерью сэра Джона открывается школа для китайских детей, в одной из церквей служит обращенный в христианство китаец, есть госпиталь с палатами для китайцев, хотя тысячи их мрут от эпидемий на лодках и в трущобах. В Сити-холл, где у Азиатского общества есть помещение из двух комнат, в которых хранятся коллекции и карты, находится научная библиотека и довольно большое собрание английских рукописей о Китае и Индии. Сэр Джон передал туда несколько документов из Управления колонией, китайские книги и рукописи. У Общества своя типография.

По залу прошел энергичный шепот одобрения, когда Гошкевич начал читать на китайском тексты из евангелия, переведенного в Пекине православными миссионерами.

Сегодня много желающих послушать, поэтому собрание проходит в клубе. Тут вооруженные редакторы обеих газет со своими телохранителями, знаменитые звезды опиоторговли и рядовые коммерсанты. Офицер генерального штаба в штатском, милитери интеллидженс[40], как именуется род его служебных занятий. Прибыл в Гонконг из Лондона с началом войны. Обычно молчит и этим напоминает серьезного ученого, знает китайский. Сэру Джону известно, что молодой офицер еще не привык здесь, не представляет местных условий, военный чиновник, еще не приобрел колониального блеска.

Раздались общие дружные аплодисменты. Докладчик прошел на место, чувствуя свой успех и избыток энергии, сел, закинув ногу на ногу, но тут же, вспомнив о приличии, переменил позу, скромно поджал ноги.

Сэр Джон Боуринг недавно прибыл из Сиама, где подписывал трактат о мире, дружбе и торговле. Возвратившись, он увидел, что здесь утекло много воды. Кое-что было неожиданным для губернатора.

Поднялся высокий лысый господин с щетинистыми усами и в безукоризненном костюме с атласом на лацканах.

– Ваше превосходительство губернатор сэр Джон Боуринг! Господин председатель! Уважаемые леди и джентльмены! Я выслушал доклад господина Гошкевича, изложенный на английском и на китайском, с большим удовольствием и выражаю вам, господин Гошкевич, чувство признательности и полагаю, что со мной будут согласны!

Снова раздались дружные аплодисменты.

Сухими цифрами и цитатами на китайском из евангелия разжег их Осип Антонович сильней, кажется, чем итальянский тенор петербургских меломанок. Сибирцев вслушивался, но понимал плохо. Тогда он воодушевлялся собственными мыслями о происходящем, и по его виду можно было понять, как он счастлив и горд за товарища.

– Леди и джентльмены! – продолжал господин с огромным лысым черепом. – Ортодоксальная церковь во многом подает пример, осуществив перевод всех частей библии, а также молитв. Труды достопочтенного отца Иакинфа, о которых упоминал господин Гошкевич, до сих пор были недостаточно известны, и этот пробел восполнен сегодня со всей быстротой и энергией.

– Ваше превосходительство! – почтительно обратился оратор. – Достопочтенный и глубокоуважаемый сэр Джон Боурин! Не так давно мы имели честь читать в третьем номере «Ученых записок» патриотическую статью о деятельности русской ортодоксальной миссии в Китае. При этом мы узнали, что русским священникам, приезжающим в Пекин, запрещено общаться с китайцами, а также изучать их язык на том основании, что петербургское правительство не желает общения своих подданных с другими народами. Выслушав доклад господина Гошкевича, частично прочитанный на китайском, я с большим удовольствием убедился в несостоятельности мнения, изложенного в вышеупомянутой статье. Как и вы, ваше превосходительство, я рад, что рассеиваются предвзятые представления о бездеятельности русских ученых, основанные лишь на ошибочной информации и наших собственных предрассудках. Как специалист по китайскому языку, я отлично понимаю достоверность, совершенство и законченность познаний многоуважаемого господина Гошкевича.

Опять аплодисменты. И это при Боуринге. У нас любой губернатор стер бы в порошок за такие речи. До седьмого колена ели бы и корили потомков такого критика. А тут губернатор бровью не повел. Мало того, сэр Джон встал, с улыбкой поблагодарил оратора и под аплодисменты сказал, что ему приятно видеть господина Гошкевича и воспользоваться знакомством с ним, чтобы составить более точное и отчетливое представление о предмете, которому был посвящен доклад.

– Скрытием истины не достигается цель! – под новый взрыв аплодисментов заключил сэр Джон.

Он подошел к вскочившему Гошкевичу и пожал ему руку.

– Спасибо! Благодарю вас! – сказал он по-русски.

– Благодарю вас! – горячо воскликнул Гошкевич.

Члены Общества стали подходить к Осипу Антоновичу, а потом к Сибирцеву, Шиллингу, мичману Михайлову.

Это, право, только у англичан может быть. Воюют с Россией – и на тебе, при этом слушают доклад. У нас бы сказали: «Да вы что? Врагу на руку играете? Какая там истина! В Шлиссельбург хотите угодить с подобными истинами во время войны?»

Джентльмен, объявивший себя ученым специалистом китайского языка, как уже знал Алеша, был не кто иной, как сам Джордин, купец, совладелец крупнейшей торговой фирмы «Джордин и Матисон», которая, как говорят, торговала с Китаем еще в прошлом веке, возя опиум из Индии, и имела всегда не только коммерческий, но свой военный флот. Сэру Джону будущий свояк, сват, кум... Как это по-английски? Китайцы довольно метко прозвали Джордина – Железноголовая Старая Крыса. Гошкевич представил сэру Джону своих товарищей-офицеров. Боуринг не подавал руки. Представил свою дочь. Известно, что она автор статей о нравственности и религии китайского народа, напечатанных в «Известиях Лондонского Королевского Географического общества».

К Алексею подошла юная леди со свежим, миловидным лицом и, протянув ему мужественную руку, сказала:

– Энн Боуринг. Вы говорите по-английски?

– A little[41]! Алексей Сибирцев! – представился он.

Энн уверена в своей репутации и держится независимо.

– Я желаю поблагодарить вас. Я восхищена прочитанным докладом. «Алексей» – это ваше христианское имя?

– Да.

– А ваше имя в семье? Как звали вас в детстве?

Сибирцев ответил.

– Благодарю вас. Мы будем друзьями? – спросила она, выходя с Алексеем из здания клуба на жару, и взглянула настороженно. Он не успел ответить. – Вы ездите верхом?

– Да.

– Идемте на мою конюшню. Выберете лошадь. Вы не откажете мне, если я предложу покататься вместе?

«Но я пленный!» – мог бы ответить Алексей. «Какие глупости! – готова была возразить Энн со всей решительностью. – К чему такие предрассудки!»

Глава 14

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Не все наездники могут быть хорошими моряками, но все моряки могут быть хорошими наездниками. Взбираясь на реи, невольно выучиваешься крепко держаться...

Жюль Верн, «Дети капитана Гранта»

Белое здание Сити-холл с несколькими разросшимися деревьями по бокам казалось еще белей и ярче на фоне газона для игры в гольф, который изумрудно зеленел и тщательно подстрижен. В этот предзакатный час китайцы носят на плечах деревянные бадейки с водой, наливая ее у чана, подобного деревянной башне. Садовники в фартуках тщательно поливали траву, как сад.

На конюшне старший конюх в шотландской юбке и с голыми коленями предложил коня каштановой масти. Алексей погладил морду, потрогал шею и пегую стриженую гриву. Высокая лошадь посмотрела на него с доброжелательным достоинством.

За холмом проехали мимо низкого здания из красного кирпича. Несколько тучных коров в пятнах, таких же белых, как Сити-холл, лениво прохаживались в тени, павшей на луг. Из двери коровника вышла и поклонилась высокая, белокурая, еще совсем молоденькая девица в платочке и кружевном переднике, видимо собравшаяся доить. Алексей заметил ее печальное лицо.

– Я покажу вам, за горами есть тенистый уголок. Молодые люди проскакали через невысокую седловину на другую сторону холма.

– Прекрасные сосны, по имени которых китайцы называют весь остров. «Сян-ган» означает «душистый остров»! Или благовонный остров. Это сосны особой высшей породы, из их смол добываются благовония для императорского дворца в Пекине и для храмов. Также для аристократических домов. От этих сосен и произошло название, you see?[42]

Самшит? Или мирт? Или что-то вроде пинии, или, может быть, сосна, как в Закавказье...

Энн замечала, как Алексей сидит в седле и как он смел, но деликатен с умной лошадью.

На отмель в искрах солнца приходила тяжелая зеленая волна. На узкой отмели изгибистые и длинные, как волны, вороха водорослей с ракушками, морскими звездами и рыбинами, забитыми прибоем. Китайцы бродят семьями, роют эти мокрые груды, раскрывают раковины и тут же съедают моллюсков.

В ущелье чернела густая роща ароматических деревьев.

– Маленький заповедник! – сказала Энн.

Как хорош этот день, небо, море, ветер с теплых океанских просторов. Но на все смотрелось сквозь сумрак тяжелого настроения, как через матовое стекло. Энн хороша, умна, приятно быть около нее! Но яд еще действовал и отравлял всю прелесть встречи. И только сейчас Алексей понял, как далеко отошел он от самых простых радостей жизни.

В хвойной роще наступил вечер. Поднялись на самую высокую гору острова, на конический пик Виктория. Здесь солнце еще не заходило, оно опускается к сопкам за проливом.

– На той стороне Китай! – показала Энн. – Вы побываете и там!

Вокруг пика несколько домиков. Бунгало? Виллы? Как тут принято называть?

– Здесь всегда прохладно. Многие предпочитают летом жить на пике Виктория.

Весь остров виден как на ладони. Идущая через город улица Королевы – «Куин Роуд», панорама гавани, корабли под разгрузкой, окруженные китайскими джонками и плашкоутами, плавучие кварталы лодок бедноты. Мысы, бухты, проливы. До Китая, видимо, десять минут хода на вельботе. Там большая мрачная сопка, обращенная в этот вечерний час теневой стороной к городу. Видны редкие фанзы под соломой с небольшими полями. Но местами здания сгрудились тесней, там что-то строится.

«Тропический Петербург!» – подумал Сибирцев, обводя взором всю эту панораму.

– Отец закладывает основы на века! – сказала Энн, как бы уверенная в восхищении собеседника. – Я посвятила себя христианскому долгу! – добавила она тихо и серьезно. – Здесь великий мир, где множество обездоленных и нищих. У них нет никаких представлений о человеческом достоинстве и правах. Да, пробуждение в современных людях чувства достоинства без различия пола и цвета кожи – моя цель!

Обо всем этом у Алексея было свое, довольно ясное мнение, особенно после того, как он пробыл лето на кораблях английской эскадры, но он молчал, полагая, что может огорчить Энн. Впервые в жизни познакомился с англичанкой своего возраста.

– Вот Китай! Он рядом! Мы ничего не знали о нем, все было скрыто, как высоким забором. Но вот китайский забор повалился – и стало видно, что множество людей там дерутся и все бьют и уничтожают друг друга. Их забор был плотный и казался надежным, сохраняя их мир, мнимый покой и процветание немногих. Одно удивительно, как они дрались, – так, видно, давно, но так тихо, что никто не замечал этого. Так сказал мне отец, когда я приехала в Гонконг...

Энн сказала, что открыла здесь школу.