Мертвые сраму не имут Болгарин Игорь

Глава третья

Говорят, время лечит. Слащев это почувствовал на себе. Обида на Врангеля постепенно отступила, оставила лишь незлобивую память о прошлых ссорах, размолвках и недоразумениях.

Слащев не сразу, но приспособился к своей новой цивильной жизни. Его авторитет прославленного генерала стал работать на него и даже приносить небольшой доход. Иногда он стал помогать Соболевскому на собачьих боях и тоже зарабатывал какие-то копейки. Времени эта работа отнимала немного. Бои проводились по пятницам в светлое время суток.

Кроме того, к его честности и справедливости стали обращаться такие же, как и он, обездоленные, не сумевшие прочно стать на ноги на чужбине – и вскоре он стал непререкаемым арбитром в самых запутанных хозяйственных спорах. Это тоже не занимало много времени. Вся эта его многогранная деятельность много денег не приносила, но скромное проживание обеспечивала.

Хорошим помощником стал Слащеву его на редкость хозяйственный денщик Пантелей. В прежней армейской кочевой жизни он не мог в полной мере проявить свои хозяйственные способности, зато сейчас он освободил и Якова Александровича, и Нину Николаевну от многих бытовых забот. Он принял на себя хождение на базар, приготовление пищи, а часто даже стирку. И поэтому Нина Николаевна выговорила у Якова Александровича право работать и вскоре нанялась гувернанткой к богатым русским, давно и прочно обосновавшимся в Константинополе.

Томясь от безделья, Яков Александрович большую часть своего свободного времени посвящал Марусе. Он полюбил эти часы, когда в доме не было Нины, а Пантелей где-то неподалеку погромыхивал кастрюлями – и он просто сидел возле колыбельки, сотворенной из снарядного ящика, и задумчиво смотрел на тихо спящую дочь. При этом он думал о чем-то своем или же представлял Марусю уже взрослой. Вот они идут по Санкт-Петербургу, который он покинул совсем мальчишкой, и невзначай встречают на улицах совсем непостаревших довоенных знакомых своих родителей, и своих приятелей, которые остались все такими же, какими они были тогда. И все они восторгаются красотой его дочери. И его душа наполняется от этого гордостью.

Примерно так выглядела его мечта.

Иное произошло в его прошлой жизни. Была у него дочь Вера, но память о ней не сохранила ничего. В том возрасте зачастую молодые родители считают крохотных крикливых малюток некоей обузой, помехой в веселой, удалой жизни. Он не знал, как она росла, потому что видел ее крайне редко и мельком, не знал, когда она сделала первые шаги, не помнил, какие она произнесла первые слова.

Иное дело Маруся. С первых дней он принял в ее жизни самое горячее участие, отстоял ее у голодной смерти и с интересом наблюдал за каждодневными крохотными ее изменениями. Только недавно она, казалось, куклой лежала в колыбельке и бессмысленно хлопала своими чистыми синими глазами. И вот взгляд стал осмысленный, и она уже хватается за все, до чего может дотянуться, ворочается, кривляется, пускает пузыри и издает какие-то невнятные комичные звуки, все громче и настойчивее заявляя о своем появлении на свет.

И сам Слащев, и Нина Николаевна постепенно смирились с такой жизнью, понимая, что другой у них уже не будет, что вернуться в Россию им не суждено. Они твердо знали, что слухи об амнистии, которые в последнее время до них доносились из-за моря, на них не распространяются. Если же он когда-нибудь и окажется в России, его расстреляют прямо на Графской пристани. Вряд ли сохранят жизнь и Нине с дочерью. В лучшем случае их отправят на каторгу, где они тихо, незаметно навсегда исчезнут.

У Нины были дальние родственники в Италии. Они переехали туда в самом начале российской смуты и все еще с трудом приживались на новом месте. Уехать в Италию? Такая мысль иногда посещала Нину, но Слащев тут же взрывался:

– Не смей даже думать об этом. Случись что, меня не станет, тогда сама решай. Но, пока я жив, никаких Италий, Бразилий! Все!

Слащев постепенно входил во вкус неторопливой и тихой обывательской жизни. Ни тебе начальников над тобой, ни подчиненных, за которых несешь ответственность.

Там, в городе, он все еще пока слыл грозным генералом, а дома, особенно когда оставался один, поначалу терялся из-за подгоревшей каши или описанных пеленок, расстраивался, когда Маруся поднимала крик, что-то требуя или против чего-то протестуя.

Но постепенно все основные хозяйственные и бытовые заботы Пантелей полностью переложил на себя, а все оставшееся ему, даже крик Маруси, уже не приводило его в ступор.

Слащев часами мог просто просиживать возле спящей дочери, и ему это нравилось. Петь он не умел и, когда начинал «колыбельную», Маруся тут же от страха поднимала крик. Потом он сменил тактику и вместо пения стал ей что-то рассказывать. И заметил, что, едва начинал звучать его голос, Маруся затихала и безмолвно, даже с интересом выслушивала его «отчеты» о происходящих событиях в мире, в городе или в доме. Очевидно, ее успокаивал его тихий, спокойный, умиротворяющий голос. А возможно, она уже начинала что-то понимать. Во всяком случае, когда он принимался ей что-то рассказывать, она стихала и не мигая смотрела на него.

– У попа была собака, – говорил он. – Ну, не совсем собака, а так, собачка, маленькая, пушистая и очень непослушная. Несмотря на некоторые ее недостатки, поп, понимаешь, ее любил. А она, неблагодарная, однажды высмотрела, когда повара не было на кухне, быстренько туда заскочила и, представляешь, украла кусок мяса. Как ты думаешь, что сделал поп? Он ее побил…

Это повторялось много раз. И Маруся, едва только он начинал свой рассказ про попа, с различными, естественно, вариациями, внезапно смолкала и в десятый раз с неизменным интересом слушала одно и то же.

Но со временем Слащеву надоела эта каждодневно повторяемая глупость, и он стал рассказывать Марусе о выигранных им сражениях, потом перешел к различным новостям, которые сам же возле кроватки и выдумывал.

– Яша! Ну что ты все какие-то глупости? Какие сражения? Какие пожары? – нечаянно услышав очередную беседу папы с дочкой, возмущенно сказала Нина. – Неужели тебе в детстве «колыбельные» не пели?

– Пели. Старуха-нянька. Она так страшно пела, что я стал ее бояться.

– Ну а сказки?

– Ну как же! Немка-гувернантка. Ну, это уже позже. И они были все какие-то глупые. Да и какая разница, что я Маруське рассказываю?

– Сказки с другой интонацией рассказывают. Сказки добрые, и рассказывать их надо добрым голосом.

– А если сказка злая? Про ведьму, Змея Горыныча или про злых карликов?

– А ты такие не рассказывай. Ты про что-нибудь доброе. Про добрых королей, про красавиц фей.

– Не помню таких

– А ты сам что-нибудь сочини.

– Я не сочинитель. Я – военный.

– Сочини про военных. Только что-то доброе.

Однажды Маруся закапризничала. Слащев склонился к ней:

– Ну, и чего ты? На кого обижаешься? – и, подумав, сказал: – А хочешь, Маруська, я тебе такое расскажу, чего ты еще никогда не слыхала. Да и я тоже. Но – ничего. Авось как-нибудь выберемся?

Маруся стихла и стала ждать.

– Ты только наберись терпения. Хорошие сказки короткими не бывают. В них же люди живут. И про каждого хочется рассказать…Так вот! Жил, понимаешь, на свете один король. Точно не знаю где, но, должно быть, в Тридевятом царстве. Там они все обычно проживают. Ты только палец в рот не клади, некрасиво это… Ну, жил он и жил…

Пантелея дома не было, вероятно, пошел на базар. Нина чем-то занималась на кухне. Но, как всегда, прислушивалась к звукам в детской комнатке на случай, если придется поспешить Якову на помощь. И услышала, как Яков сочиняет сказку.

– Ходил король, между прочим, в короне. Ну, это такая шапка, очень, скажу тебе, красивая, но неудобная. Зато все, кто видел его в короне, сразу догадывался: это король. И что ты думаешь? Однажды вор, который почему-то тоже проживал в Тридевятом царстве, украл у короля корону. Воры любят проживать в Тридевятом царстве, потому что там очень добрый и беспечный народ. И законы там для воров замечательные: большой вор за большое воровство получает самое маленькое наказание, а маленький вор за совсем крохотную кражу осуждается на пожизненную смерть. Такие были у них законы. Король про них ничего не знал, поскольку был неграмотный, ни читать, ни писать не умел, зато научился красиво расписываться.

Так вот! Буквально на секунду снял король с головы корону, может, чтобы расписаться, – и все, и нет короны. И что ты думаешь? Народ вдруг сразу перестал узнавать короля, потому что он ничем не отличался от остальных жителей Тридевятого государства кроме разве что короны. Были когда-то, очень и очень давно, такие короли. Сейчас таких уже нет. Даже в сказках они повывелись. Король, конечно, очень огорчился случившимся, ходил по всему своему королевству и всех спрашивал, не видел ли кто-нибудь где-нибудь его корону. Он не уставал всем рассказывать, что это он – король, что он только на минуту снял корону с головы – и нет ее. А ему не верили. У них там, в Тридевятом царстве, хоть и очень хороший народ, но никому просто так, на слово не верит. Мало кто скажет, что он король. А чем докажешь? Где доказательства? Ни паспорта у него, ни хоть какой-нибудь завалященькой справочки при нем не было. Их вообще в этом царстве не было. Сама подумай, какой прок в паспорте или в справке, если весь народ в этом царстве был сплошь неграмотный…

Маруся внимательно слушала.

Приостановив свои дела, Нина тоже незаметно прислонилась к косяку двери.

– И знаешь, что случилось? – продолжил рассказывать Слащев. – Из королевского дворца ушла вся прислуга. Даже все повара, лакеи, садовники. Захотел король, к примеру, есть, хлопнул в ладоши – такая у них привычка: в ладоши хлопать, когда есть хотят – но никто не явился, ничего не принес… Тогда он громко распорядился принести ему обед. Но, сама посуди, кто станет прислуживать какому-то самозванцу? Тогда он стал угрожать. Он объявил, что за неповиновение половину жителей королевства он повесит, а половину утопит. Он, конечно, не собирался никого ни топить, ни вешать, потому что был добрый. Но и добрый, понимаешь ли, может озвереть, когда хочет кушать. Народ ему не верил, все над ним только потешались. И в конце концов стража просто выгнала его из дворца. Такие вот печальные дела! Только ты, Маруська, не хнычь, пожалуйста. Это все же сказка. А в сказках все обязательно хорошо кончается

Нина, стоя у двери, улыбалась.

– Так вот: однажды вор вышел из дому и по рассеянности вместо шапки надел на голову украденную корону. И все стали ему кланяться. Он шел по улице, и все жители кричали: «Король вернулся! Какая радость! У нас опять есть король!»

И вор поселился теперь в королевском дворце, к нему тут же вернулись все лакеи. Хочешь спросить: почему? Потому что они лакеи. Лакей – это ведь не профессия, а свойство характера. Не понимаешь? Когда-нибудь, когда подрастешь, сама все это узнаешь. Ну вот! Вор стал жить-поживать во дворце и постепенно даже стал забывать, что он – вор.

А настоящий король жил теперь под мостом и голодал. Питался он тем, что ему как нищему что-то подадут. И больше он никогда и никому не говорил, что он король. Наверное, стал со временем даже забывать, что он когда-то был королем.

Такие вот дела, Маруся!

Ты, конечно, хочешь у меня спросить: а как же жители? Ты не поверишь! Они стали жить намного лучше, чем прежде. Потому что вскоре не стало в королевстве ни бедных, ни богатых. И знаешь почему? Воровство больше не стало преступлением. Воровать стали все.

Вор-король даже учредил награды и знаки отличия: «Главный вор королевства», вор первой, второй и третьей гильдий, а также поощрительная медаль «Начинающий вор королевства». Выпущен был даже обязательный к ношению знак «Вор-неудачник», но его пока никому не вручили, поскольку неудачливых воров пока не было: богатые воры воровали у бедных, а бедные у богатых. Постепенно все жители королевства стали одинаково бедными или одинаково богатыми – это уж как посмотреть.

Слащев посмотрел на Марусю. Она тихо лежала, прикрыв глаза.

– А ты, подруга, спишь? Ну ладно. Я тебе в другой раз все доскажу, – и он смолк.

Но Маруся снова открыла глаза и что-то нечленораздельно сказала.

– Что, настаиваешь, чтобы продолжал? А я не знаю, что там было дальше. У сказки ведь должен быть хороший конец, правда? А какой может быть конец у такого воровского королевства, я даже ума не приложу, – и он решительно сказал: – Ладно! У нас ведь сказка? А в сказке, да будет тебе известно, можно кое-что присочинить, чтобы добро обязательно победило зло. В жизни чаще всего наоборот, но это ты тоже узнаешь позже, когда вырастешь. А пока… Слушай, что было дальше.

Был жаркий день, даже намного жарче, чем сегодня. Вор-король выехал со своего ворованного дворца и поехал по городу. Когда он переезжал мост через реку, ему очень захотелось искупаться. Так сильно, что он остановил карету и бултыхнулся в воду. Плавал, кувыркался.

А под мостом, как ты, наверное, помнишь, жил наш настоящий король. Он жил там потому, что его отовсюду прогоняли и только здесь его никто не трогал. Так вот, бывший король тихонько спустился к реке, и, что ты думаешь, он увидел лежащее на траве что-то блестящее и красивое. Это была королевская корона. Та самая, его корона. Он надел ее на голову, и все проходящие мимо жители тут же узнали его. И сразу же повезли во дворец. Там его встретила жена-королева и его маленькая дочь-принцесса, которая родилась тогда, когда король жил под мостом. А королева пряталась в королевском дворце, в котором было сто комнат, а может быть, и тысяча. Поэтому ее никак не могли там найти. Я там не был, не знаю. Во всяком случае, там было где спрятаться.

Как заканчиваются сказки? Стали они жить-поживать и снова добро наживать. Прежнее добро-то было разворовано.

Вот и все. Тут и сказке конец.

– Нет. Неправильно. Ты забыл рассказать, что стало с вором. В сказках зло должно быть наказано, – войдя в комнату, сказала Нина. – Иначе какая же это сказка?

– В моей сказке никто никого не наказал, – не согласился Слащев. – Вор не стал спорить, что-то доказывать, судиться, что у него украли корону. Он ведь знал, что он вовсе не король. Правда, ему иногда все еще снятся сны, что он снова украл корону и опять стал настоящим королем. Такой конец сказки тебя устраивает?

– Нет.

– Иной конец я тебе предложить не могу. Потому что в моей сказке этот вор был вполне приличный человек. Бывают и приличные люди – воры. Ну те, которые воруют у воров и возвращают ворованное обворованным. Правда, это случается очень редко, и то – только в сказках.

– Нет! Мне не нравится такой конец, – решительно сказала Нина. – Чему в таком случае учит эта твоя сказка?

– Ничему. Это ведь неправда, что сказки чему-то учат. Учит жизнь. И то, если больно учит.

Иногда по старой памяти к Слащеву заходил Жихарев. Он как-то незаметно вошел к нему в доверие. И хотя едва сводил концы с концами, почти всегда приносил с собой какой-то дешевенький подарок, игрушку ли для Маруси или гроздь винограда, апельсин или кусочек рахат-лукума для Нины Николаевны. Ему льстило, что он знаком с самим Слащевым и имеет возможность иногда его навещать.

Когда однажды Маруся заболела, Слащев вызвал из посольства врача. Тот сказал, что ребенок ослаблен, ему нужно усиленное питание, и посоветовал включить в ее рацион куриный бульон.

Узнав об этом, Жихарев принес двух живых кур.

– Вы уж, пожалуйста, одну зарежьте, – попросил Слащев.

– А что ж вы сами? – удивился Жихарев.

– Не могу.

– Как это? – не понял Жихарев.

– А так. Я за всю свою жизнь ни одной курицы не зарезал. Боюсь крови.

Жихарев отошел к связанным курам, возле которых уселась и наблюдала за ними добела отмытая Зизи. Трогая их лапой, играла с ними.

Зизи в доме никого не признавала, ни хозяина, ни хозяйку и как привязанная постоянно ходила следом за Пантелеем, и он всегда находил для нее на кухне что-нибудь вкусненькое. Она любила конфеты, и у Пантелея в кармане всегда лежало для нее какое-нибудь угощение. Даже конфеты, которые Пантелей покупал для нее на базаре, выкраивая для этого несколько копеек из семейного бюджета.

– Скажите Пантелею, пусть зарежет курицу! – распорядился Слащев.

– Да чего там! – Жихарев вынул из кармана складной, слегка похожий на ятаган нож и, прихватив одну из связанных куриц, скрылся с нею за сарайчиком. Вскоре вернулся, положил у ног Слащева мертвую курицу и стал травой протирать нож.

– Пантелей! – окликнул Слащев денщика. – Тебе работа!

Пантелей унес зарезанную курицу на кухню, следом за ним последовала и Зизи.

Жихарев присел на скамейку рядом со Слащевым, задумчиво закурил. После долгого молчания сказал:

– Я, конечно, извиняюсь, а что ж большевики в газетах писали: «Слащев – кровавый палач», «Слащев – вешатель»? Я сам читал.

– Они дураки, – ответил Слащев. – Генералы не расстреливают и не вешают. Они отдают приказы. Всего лишь. Расстреливают и вешают другие.

– А не жалко людей? – спросил Жихарев.

– Людей?.. Ну, вот завелись у тебя вши, блохи или клопы. Жалеть их будешь?

– Ну, вы скажете! Мы – о людях.

– А чем эти твари отличаются от тех, кто ворует, грабит, убивает ни в чем не повинных?

– Все равно он, хоть и плохой, но человек.

– Ошибаешься. Такой – не человек. И цена ему такая же, как той же блохе. Человек – это тот, кто живет на пользу людям. Или хотя бы думает, что живет им на пользу.

– По-вашему выходит, что красные, они вроде как и не люди.

– Ошибаешься. Они думают, что создают новый мир, полезный человечеству. Они – люди. Возможно, заблуждающиеся, но люди, – и, помолчав немного, Слащев добавил: – Это, брат, сложные материи. Я и сам не до конца в них разобрался. Но изо всех сил пытаюсь.

После возвращения Врангеля в Константинополь начальник штаба Шатилов пришел к нему с докладом. Ничего заслуживающего внимания главнокомандующего в первые пасхальные дни не произошло.

– Правда, дважды заходил в штаб и хотел с вами встретиться господин Юренев, – сказал Шатилов.

– Что за Юренев? – удивленно спросил Врангель. – Кто такой?

– Помните, в рождественские дни заходил к вам господин? Назвался Юреневым. Сказал, что представляет в Константинополе российских общественных деятелей.

– Что ему было нужно?

– Просил вас походатайствовать насчет помещения для общества.

– Что-то припоминаю. Там у них, в этом обществе, всякие политики, адвокаты, журналисты. Шайка дезертиров. И что же?

– Вы попросили нашего посла Нератова помочь. Кажется, им выделили комнату в здании посольства.

– Оказывается, я иногда по доброте своей совершаю большие глупости, – скупо улыбнулся Врангель. – И что ему надо на сей раз?

– Он оставил письмо. Думал, срочное. Распечатал. Это что-то вроде доноса.

– На кого?

– На вас, ваше превосходительство. К ним обратился Яков Слащев, вменяет вам в вину все наши военные неудачи. Осторожный господин Юренев ответил Слащеву, а вам пересылает его копию.

– Интересно, – Врангель взял особняком лежащее на столе письмо, углубился в чтение. Прочтя, поднял глаза на Шатилова: – Ну, и что вы по этому поводу думаете?

– Не обращать внимания. Их много теперь таких, ваше превосходительство.

– Каких?

– Ну, уверенных в том, что они могли бы разгромить красных. Всем языки не укоротишь. Как это говорится: собака лает…

Врангель нахмурился:

– Слащев – это не один из многих Он один такой – Слащев-Крымский. Вот только он, к сожалению, уже забыл, что это я присоединил к его фамилии почетное звание «Крымский», что это я поддерживал его во всех его делах? Закрывал глаза на все его кокаиновые непотребства?

– Я с трудом представляю, как на него можно повлиять! Был бы он в армии, можно было бы предать его суду чести, – размышлял Шатилов. – Ведь это вы сами своим приказом отстранили его от армии.

– Но он все еще генерал. Отставленный от армии, но – генерал.

Шатилов начинал неторопливо что-то уяснять:

– Вы предлагаете…

– Я пока ничего не предлагаю, – ворчливо сказал Врангель. – Я всегда полагал, что предлагать – обязанность моих подчиненных, в том числе и начальника штаба. А моя задача – выбирать среди предлагаемого лучшее.

Врангель все больше багровел. Шатилов хорошо знал своего командующего: еще минута-другая, и он зайдется в неприличной истерике.

– Я вот о чем думаю, – почти как в цирке дрессировщик львов, тихим успокаивающим тоном сказал Шатилов. – Все же мы можем предать Слащева Суду Чести. Я сегодня же подготовлю для суда соответствующее представление, – он замялся. – Хотя, конечно…

– Что?

– В этом содержится некоторое нарушение. По статуту Суду Чести предаются только действующие офицеры.

– К черту формальности! Судить будем всех высших офицеров, которые роняют авторитет нашей армии! И не имеет значения, находятся они на службе или отстранены от нее! – все же наконец взорвался Врангель.

Спустя неделю состоялся Суд Чести. Судили Слащева заочно. Основанием послужило его обращение на имя председателя Комитета общественных деятелей Юренева. В постановлении Суда Чести говорилось:

«Признать поступок генерал-лейтенанта Слащева-Крымского Я.А. в переживаемое нами тяжелое время недостойным русского человека и тем более генерала, посему генерал-лейтенант Слащев-Крымский Я.А. не может долее быть терпимым в рядах Русской армии».

Принесенное Шатиловым постановление Суда Чести на одобрение Врангель бегло просмотрел и размашисто написал:

«Утверждаю! Приказываю уволить генерал-лейтенанта Слащева-Крымского от службы…»

– Ваше превосходительство, но он уже однажды уволен! – сказал Шатилов. – Как тут быть?

Врангель какое-то время молча размышлял и затем приписал:

«… без права ношения мундира».

Шатилов забрал утвержденное Врангелем постановление, прочитал конец резолюции.

– Вот с этим Слащев никогда не смирится, – сокрушенно покачал головой Шатилов. – С семнадцати лет в армии, девять боевых наград…

– Не давите на жалость, Павел Николаевич. Я в своей жизни из-за доброты совершил немало ошибок. Сейчас иное время. Оно заставляет меня быть жестоким.

И уже когда Шатилов покидал кабинет, Врангель бросил ему вслед: