Хэда Задорнов Николай

Он похож и на японца, и на жителя Средиземноморья. Смолоду Путятину очень нравились такие лица. Кто тут повинен – Байрон, Лермонтов? Нравились ему и женщины Востока. И плавал и сражался он в Эгейском море и на Каспийском. Во всех наших новых романсах и песнях традиционная симпатия к чернооким красавицам. Гречанки, турчанки... итальянки и испанки особенно! А вот женился на англичанке. У Мэри овальное лицо с тяжелым подбородком, светлые глаза. Тут, конечно, и соображения государственные, и положение, и престиж! Но и любовь, конечно! И Мэри меня любит! Чтобы дети его были с черными курчавыми волосами, походили бы на персов или турок. Но вкусы юноши еще не стерлись, не исчезли в его душе, и он с удовольствием смотрел на узкое, живое лицо Хэйбея и выслушивал перевод его бойких речей.

Путятин подумал: присесть не на что. Хэйбей мгновенно принес табуретку, видно сладил для дружков-матросиков.

Евфимий Васильевич перевернул свой портрет. Сьоза подал кисть.

«Дорогому Хэйбею Цуди. Всегда буду помнить жителей деревни Хэда». Путятин подписался и отдал портрет.

– Я напишу тебе перевод по-японски, – сказал Сьоза и опустил кисть в тушницу. «Дарю эту картину Хэйбею-сан. Навсегда оставляю свое сердце в деревне Хэда. Путятин».

«Теперь я женюсь!» – подумал радостный Хэйбей, принимая портрет.

– Пионы должна поливать красивая, нарядная девушка, а сливы – бледный, худой монах, – пояснял Ябадоо.

«Ученая педантичность!» – подумал Хэйбей.

Офицеры вечером в гостях у Ябадоо-сан.

– Почему же цветы так красивы и так беспомощны?

Ябадоо заплакал.

– Моя судьба – целовать розги!

– Что это значит? – спросил Зеленой.

– Это выражение означает «безропотно сносить наказания», – пояснил Гошкевич.

пели в этот вечер хором в правом крыле самурайского дома.

Слыша такой мотив необычайной протяжности и горечи, и не понимая слов, слушательницы чувствуют, что поется прощальная песня. Многих потрясли в этот вечер приглушенные рыданья. Пели и в лагере.

Матросы встали в огромный круг. К полуночи песня от песни становилась грустней и протяжней. Если приказывали плясать, то запевали удалую, с посвистом. Под уханье и ложки выскакивали плясуны. Бог шельму метит: безухий боцман с сумрачным лицом, тощий и смуглый, прыгал, держа ручки круглых чилийских погремушек.

«Они прощаются с товарищами, уходящими на войну. Но зачем же такая чувствительность? Так сильно выражаются страдания, потом такое буйное веселье? – слыша все это, думал Ябадоо. – Если они так сердечны и привязчивы, то это может стать опасным. Если Кокоро-сан все узнает, не захочет ли он со временем явиться сюда снова? Не предъявит ли свои страдания как довод на отцовские права?»

Но Кокоро-сан, казалось, не таков и не замечал ничего. Его холодная жестокость воина к обесчещенной женщине была отрадна и восхищала Ябадоо. Дед в восторге! Но что же это! Опять и опять «целовать розги»!

запели в лагере.

Ударили отбой.

С утра день был жаркий и безветренный. Цветы распускались во множестве вокруг лагеря, весь пустырь покрылся полевыми тюльпанами, на горах проступали по вырубкам саранки, такие же, как в Сибири и на Амуре, в садах, не теряя цвета, держались красные камелии.

Матросы медленно выходили из лагеря.

Выходила вторая рота:

Путятин, как и японские власти, не желал уходом шхуны «Хэда» привлекать внимание населения. Евфимий Васильевич полагал, что лучше всего сделать вид, будто уходишь опять на испытания. Но слух разнесся, и на пристани столпился народ. Путятин решил, что уж нечего скрываться: шила в мешке не утаишь!

В этот сияющий день трап перекинут на стоявшую у берега, у самого причала, красавицу «Хэда». Воздух, море и горы спокойны и чисты. Только Фудзи в вуали тумана и какого-то огорчения. Множество лотков и лавчонок раскинуты на берегу, любому из матросов торгаш даст что-то из мелочей, чиновники запишут, чтобы присчитать к долгу, который оплатит Россия потом за все сразу. В этот час все напоминало матросу о том, как мы веселы, удалы, сильны и бесстрашны, прощаемся, идем на войну!

У трапа отряд матросов с мешками и оружием ожидает команды на погрузку. Сначала пели что-то очень храброе, а теперь переменили песню.

повторял хор.

продолжает запевала.

Пение становилось залихватским.

У самого трапа со счастливейшей улыбкой сидит, поджав под себя ноги, старик Ичиро. Он в темном халате. Около него чашечки и бочка сакэ.

– Всех угощаю! Иди! Иди! – кричал Ичиро. Он сам подвыпил. Чувство радости не покидает его, хотя вот-вот может смениться огорчением. Они уходят! – Иди! Сюда! – Лицо старика морщилось от умиления. Он угощает от всего сердца, бочку купил на собственные заработанные деньги и желает лично отблагодарить.

– Всех угощаю! – кричал Ичиро.

– А ты? – с пьяным злом тихо сказал старик плотник подошедшему к нему начальнику полиции Танака.

Метеке сам изрядно выпил сегодня. Он очень зол на Путятина. Куда он спрятал монаха? Сколько японцев увезет – пока еще неизвестно. А высшее начальство еще и угождает ему! Не задерживает Путятина! А он уходит... Явно! Неужели японцы стали предателями?

– Зачем вы все браните полицию? – с обидой спросил Танака. – Разве полиция не нужна?

– Нужна! – согласился Ичиро. – Очень уважаем...

– Зачем же издеваться? Мы исполняем государственное дело.

– Мы любим полицию. Если бы не полиция, то разбойники могли бы убить мою жену, сжечь мой дом, грабить безнаказанно! Нарушать порядок. Тюрьма – тоже хорошо!

– Зачем же они будут тебя грабить? – с подозрением спросил Танака. – У тебя же ничего нет...

Ичиро хотел сказать, что если бы полицейские были богами, то хорошо. Еще бы лучше! А вы назначены для пользы, но всегда все перепутаете. Вас развелось слишком много, и вы потому стали опасны, получается не полиция, а сами разбойники.

Ичиро этого не сказал и не мог подобрать слов, он молча подумал все это, выразительно глядя в лицо метеке, и спросил:

– Понял?

– Да, понял... Правда! – согласился метеке, так как не мог сказать по должности, что не понял, он все понимал, все знал!

– Ну и глупо! – молвил плотник.

Метеке ощерился пьяно, не находя слов.

– Меня теперь нельзя наказывать. Я – рыцарь!

– Какой же ты рыцарь? Из категории «пешая нога». Это смешно – такого урода называть «быстрая нога». Пешие буси очень мелкие, самый низкий разряд.

– У меня теперь есть фамилия... Только если вы сможете выхлопотать, чтобы мне приказали самому себя резать. А голову мне рубить уже нельзя.

– Нет, можно!

– Но этого не бывает! Только что возвели и наградили – и сразу чтобы убить...

– А зачем ты здесь, около иностранного трапа? Знаешь, что тебе может быть за это?

– Пусти, а то я тебя... Отойди...

– Не смеешь!

– Не могу ответить.

– Почему?

– Кто знает, тот молчит. Все несчастья изо рта...

– О-о!

На пристань подошел еще один отряд из лагеря. Вскоре всем позволили разойтись и смешаться с уходившими товарищами. Сначала слышался общий негромкий говор. Потом в многолюдном кружке грянули веселую:

Песня перебивала песню:

– Ты что сделал? – спросил Танака.

– Я слепой. Я не видел, кто стоит на трапе.

– А-а! Ясно! Ты слепой?

– Да.

– А корабль видишь? – спрашивал Танака.

– Да. Корабль вижу.

– Мы с тобой потом поговорим.

– Спасибо большое.

– А откуда ты знаешь картину, как разбойники распяли старуху на дереве?

– Это Укиё-э, Укиё-э, наши художники с дороги Токайдо, – ответил плотник. – Всем известно, они нас воспитывают.

– Очень ошибочное направление!

– Но я теперь слепой и дорогу к тебе не найду. Лучше сам приходи ко мне в мою сакайя. Поговорим об искусстве. А пока не мешай мне, уйди с дороги, а то я сослепу могу... ошибиться.

Танака не уходит. Ему даже очень удобно тут стоять, как будто ссорится с плотником, тем временем наблюдать. Он, Танака, очень зол на Путятина за кражу монаха. Теперь, наверно, увезут Точибана. А надо бы поймать! Шестьдесят два полицейских приготовлены и ходят тут под видом крестьян.

Путятин с Можайским, Елкиным, Семеновым и Пещуровым, с Ябадоо, чиновниками и переводчиками зашли перед отвалом в домик Хэйбея. Позвали молодого Сабуро из соседнего дома «У Горы».

– Вызван по моей рекомендации, – заявил ему Ябадоо, – как лучший рыбак! Знающий моря!

Этого молодого рыбака зимой избили в Доме молодежи по приказанию Ябадоо. Теперь по его же совету, как знатока моря, милостиво представляли послу России. Конечно, когда Путятин выслушает, то скажет: «Спасибо, Сабуро-сан!» – и даст подарок. Путятин сказал:

– Я ухожу на шхуне «Хэда» в Россию.

Елкин выложил на столик пачку карт заливов и морей, заснятых им самим за все эти месяцы. Пока его товарищи, офицеры и штурманы, волочились за японками и тратили жалованье от бакуфу на забавы и удовольствия, Петр Елкин ходил в шлюпочные походы, обошел все эти берега, делал описи и промеры. А на суше ходил с дружком японцем Пода по горам и собирал гербарий.

– Шхуна парусная, – продолжал Путятин, – выйдя из залива, я должен быстро уйти в океан, подальше от берегов.

– А-а!

– О-о!

Молодые японцы сразу все поняли. Путятин на парусной шхуне хочет быть недосягаемым для паровых судов врага, которые проходят в море, неподалеку от берега, и ждут его. Хочет знать, какие ветры дуют в эту пору и как ими воспользоваться!

Большая честь для рыбаков! Ветры в эти дни известны. Путятин обратился не к охраняющим чиновникам и не к ученым бонзам, а к тем, кто все знает, но молчит. В последний час перед уходом старый ро-эбису вспомнил про рыбаков. Пришел к Хэйбею, где висит его портрет. Позвали Сабуро, как лучшего. К самому нельзя войти, такая низкая, дымная лачуга, маленькая, как нора.

Опять происходят небывалые события.

– Вот здесь дует наш горный ветер моря Хэда, – говорил, показывая на карту, Сабуро из дома «У горы». – От Фудзи в эту пору дует холодный ветер Фудзи. Они соединяются в заливе и усиливаются.

Сабуро выбрал отдельную карту залива и приложил к ней карты моря.

Елкин достал и развернул огромную морскую карту.

Сабуро, казалось, не удивился, словно понимал все эти линии и цифры. Он немного подумал, как бы сообразуясь с новыми для него масштабами, и продолжал:

– Но из Китая уже дует жаркий ветер. Вот здесь будет завихрение и воздух поворачивается обратно. Китайский ветер сильный, сталкиваясь с горным весенним ветром, немного ослабевает... А вот здесь надо резко менять курс и как будто идти на юг... но сразу поворачивать... Но бывает и не так...

Елкин записывал, хотя не ему идти на «Хэде». С адмиралом идет штурман Семенов.

Тетя Хэйбея подала чай. Гошкевич и Сьоза переводили. Ябадоо, слыша, что пение на берегу становится все громче, проворно ушел. Он строго приказал Сайо, чтобы сегодня сидела дома, не выходила на улицу. Надо проверить, исполняется ли указание отца.

...Постепенно веселая песня у трапа заглушила все. На причале, в густом кольце моряков, послышались ложки.

– На, угощаю! – влез в круг Ичиро с кувшином и чашечкой.

Каждый тут же сочиненный и пропетый стих опять и опять покрывался хохотом.

слышался тенорок Маточкина.

варьирует чей-то фальцет.

– Адмирал идет!

мощным единым хором раздается над Хэда.

– Спасибо, братцы! – говорит Путятин.

– Рады стараться!

– Что это за песня?

– Сами сочинили.

– Извольте продолжать... – «Однако! От японских двух царей! – подумал Путятин. – Это уж кто-то грамотный сочинил. Как бы не было конфликта. Надо запретить строго. Впрочем, поздно! Да и кому сказать?»

Адмирал с офицерами и с толпой японских чиновников, при саблях и в мундирных халатах, простился с остающимися и взошел на борт.

Запела труба, и раздалась громкая команда. Матросы последнего полувзвода стали подымать мешки. Японцы и матросы хватали друг друга, обнимались.

Снова запела труба, уходящие построились и стали медленно подыматься по трапу.

Ичиро каждому наливал чашечку сакэ и давал по куску редьки.

– Кусай!

Сбежались с кувшинчиками и другие японцы.

Матросы брали редьку и пили, некоторые обнимали старика, трепали его по плечу.

Петруха Сизов вышел из строя и подошел к чиновникам.

– Ну, Накамура-сан, поцелуемся! Мусуме тут не обижай! Офуми! – Петруха показал себе на грудь, а потом протянул руку в сторону нового здания.

– Ты не трогай его, это губернатор! – окликнули с трапа.

Жесткими, как железо, руками Сизов обхватил сановитого японца и трижды поцеловал его крест-накрест, как бы вкладывая в это что-то значительно большее.

– Спасибо, папаша!

Накамура все понял. Он не разгневался. Его теперь ничем не удивишь! Сейчас все возможно. Порядок будем наводить потом. А пока путаница неизбежна.

Петруха заметил, что на миг глубокий взор губернатора смягчился, но как бы только для него, тайно, чуть заметно, и японец кивнул, – мол, буду помнить... Человеческая же душа!

– Петруха!.. – окликнул Берзинь. – Счастливо тебе!

– Прощай, брат! – ответил Сизов.

– Видишь, и остался живой...

– И ты будешь живой!

«Вот я и в России! – подумал Можайский, ступая на палубу. – Наше судно. Сейчас спустим японский флаг вежливости и оставим свой. А задует с моря – уберем и его. А встретим чужие суда – подымем американский... или еще какой-нибудь! И забудем все!» Он, казалось, впервые увидел и судно, и свои флаги, еще пока торжественно развевающиеся.

На шхуне у борта появился Путятин. Рядом – Колокольцов.

Видя, что матросы на палубе готовятся убирать трап и ждут команды, старик Ичиро воскликнул:

– Пойду с ними! Я не хочу тут оставаться...

– Не пущу, – встал перед ним Танака. – Куда ты? Зачем?

Ичиро пытался молча пробиться.

– Опять молчишь?

– Кто знает, тот всегда молчит!

Танака яростно схватил его за воротник халата и с силой толкал, но старый плотник вцепился в полицейского, и оба они повалились в воду.

Смех быстро стих. В тишине слышно было, как трап закатывали на палубу.

– Отдать концы! – раздалась четкая и жесткая команда Колокольцова.

Судно стало тихо отходить. Ставятся косые паруса.

На берегу многие заплакали, как женщины.

Опасения Ябадоо ослабли и угасли. Ябадоо чувствует себя гордым. Кокоро-сан важно командует и на Сайо не смотрит.

Что-то зашуршало в тишине. Сайо! Вскинув руки и сжав кулаки, она вырвалась из толпы и выкрикнула:

– О, мой дорогой Кокоро-сан! Мой любимый Александр! Навсегда уходишь! Как больно! Как горько! Покидаешь меня! – Она закричала по-русски: – Остаюсь! Беременная тобой! О-о!.. – и она упала навзничь.

Отец подхватил ее. При этом Ябадоо слегка смеялся. Да, он всех обманул! Очень забавно и смешно! И нельзя показать, что беспокоишься и как больно сердцу! Надо показывать, как будто так все сам устроил, это так нарочно...

Толпа остолбенела. Ясно все. Сайо беременная. А как же бакуфу? Что же смотрели столько сыщиков и полицейских наблюдателей? А как нам строго запрещали говорить, когда мы догадывались! Но жаль мусуме. Такая тихая, кроткая жила в своей семье!

Ябадоо словно хотел сказать: «Какая моя дочь молодчина! Как долго молчала! Но об этом никто не узнал! Даже ее подруги молчали. Ее отец – Ябадоо – постарался...»

Вид у него важный и самоуверенный, как будто он заранее знает, что не будет наказан. Да, всех обманул и ловко выиграл. Большого позора и нет!

Кокоро-сан приказал еще поставить два паруса. Отдавая строгие приказания в трубу, ходил по шхуне. На то, что происходило на берегу, не обратил внимания. На Сайо он даже не посмотрел. Жестоко и твердо поступал. Таким должен быть воин.

– На брасы! – доносится с отходящего корабля его голос в рупор.

– Саша, дорогой Саша... Я умираю. Ужасно страшно! – билась окруженная толпой женщина.

Ее взяли на руки и понесли домой. Сзади шел отец, кланяясь всем чиновникам и полицейским.

– Убейте меня... пожалуйста, казните, – придя в себя, шептала Сайо. – Я не хочу жить...

Сегодня с утра отец велел ей надеть рабочее платье и целый день никуда не выходить из дому, только работать. А она не могла вынести пения. Она оделась празднично, во все новое и яркое, и пошла на пристань.

– Никогда! Никогда! – стиснув зубы, повторяла она по-русски.

– Если уж поехали на корабле, то обратно не сбежишь! – утешая ее, отец привел старинную пословицу.

Деревня Хэда остолбенела? Потом заговорят, и разольется злорадство, начнутся упреки, а также сплетни, доносы... Не ужасно ли? Но Ябадоо тихо посмеивается. Тихо и счастливо. Он почти успокоился. Уже поздно вредить и что-то запрещать ему. Самая большая драгоценность на свете – живой человек! Ябадоо надеется, что в его семье будет крепкий мальчик!

Япония в спорах и разногласиях создала первенца западного судостроения! Ябадоо, в полном согласии с политикой, в своем доме создает новый, западный тип японского человека во славу родины! А это важней деревянного чуда западного судостроительства, и даже железного. Это чудо живое! Ябадоо неизмеримо счастлив, а до сплетен и недоумений пока еще нет дела. Пожалуй, ничего уже не будет, а Ябадоо, как всегда, все докажет, все по-своему. У него есть враги, но опаснейший из них – Ота. А тут и он не враг, а союзник!

...Шхуна «Хэда» быстро уходила в самую глубь океана.

Сибирцев стоял на опустевшей пристани и думал: «Сегодня они, завтра я... Нас осталось совсем мало... Ушли товарищи: Можайский, Колокольцов. На них скоро пахнёт холодом». Мерещилась родина в далеком холоде океана...

– От вашей работы, Александр Федорович, все помещение провоняло. Сколько можно мучить нас? Сидите во дворе и препарируйте сколько угодно, хоть кашалота!

– Да... Простите меня, пожалуйста, Алексей Николаевич! Я и не подумал... Да, вы знаете... Вот посмотрите... Хотите?

– Да... Что это?

– Крыло – плавник летающей рыбы. Но главное не в нем.

– В чем же?

– В силе толчка, с которым она выбрасывается из воды.

– Извините, это, по-вашему, крыло будущего самолета?

– Какое прозрачное! – Елкин взял плавник в руки.

– Чем мы придадим силу взлета, равную соотносительно силе, с которой рыба выбрасывается из воды? Как разрешится это? Где найдется сила для первого толчка, для подъема? Паровая машина?

– Тяжела...

– Нужно что-то другое.

Большой у Саши Можайского рост, большое лицо и добрейшие глаза, по-детски ждущие одобрения.

– Да, вам в саду неудобно, а тут целая лаборатория.

– Вы хоть бы посолили свой эксперимент, чтобы не смердело.

Он ответил, что соленые плавники не годны, от соли изменится соотношение, как и по морской воде нельзя пресную изучать, так и по соленой рыбе...

Так бывало. Прощаясь, Можайский сказал сегодня:

– Адмирал велит мне идти в Россию. Он говорит, чтобы я поспешил с опытами, и обещает содействие в Петербурге. Хотя ведь придем, а у нас нигде ничего нет, всего не хватает, назначат меня на Амуре командовать тендером или брандвахтой, да лет на пять. Тут все из головы вылетит... Впрочем, рано загадывать. А есть летающие рыбы у наших побережий?

– Я знаю океан и ходил всюду и ни разу не видел, – ответил Елкин. – Да и что им делать в таком холоде? Это ведь Невельскому кажется, что там Калифорния...

...Кто-то тронул Алексея за руку. Сам Ябадоо. Алексей стоял около его дома, и старик звал его к себе.

В комнате, где жил Александр, поджав ноги сидели на татами Оюки с сестрой.

Ябадоо просил объяснить надпись на веере. Подарок Александра?

На желтой шелковистой бумаге, прикрепленной к тонким бамбуковым пластинкам, искусной вязью выведено красным и зеленым:

«Люблю».

– Ясно, ясно... О-о! – Ябадоо закивал головой.

Сайо не выходила к гостям. Отец сказал, что она очень устала и уснула.

«Как они входили гордо, спускаясь ранней весной с гор! – думала Оюки, возвращаясь с Алексеем в тишине ночи. – И такими же ушли! Я постигаю всю их высоту. Скоро и мое прощанье. Сможет ли благородный Алеша-сан отбросить предрассудки, как он этому сам меня учил? Скажет ли: «Я тебя люблю и не забуду. Я обязательно приду за тобой, когда закончится война. Мы открыли Японию, чтобы жить с вами в одном мире»[69].

Глава 25

КАМЕНЬ, КОТОРЫЙ КРУТИТСЯ

В Эдо что-то случилось, не потому, что умер Эгава и готовятся торжественные похороны. Эгава был другом и единомышленником Кавадзи. Когда покровительствует знатный князь, о нем принято с благоговением в обществе упоминать.

Про единомышленников не говорят, их не поминают, ими не гордятся. Хотя иногда и не скрывают знакомства с ними. Основа государства в том, чтобы думать о высших, а не о равных. Все лучшие дороги в государстве ведутся от низших к высшим, а не между низшими. Кавадзи приходится срочно возвращаться в Симода. Он не будет присутствовать на сожжении и погребении праха.

Замечено в Урага и в обратной дороге, что слежка за Кавадзи прекращена. Никто не подсвистывает из тьмы леса, никто у него под носом не шлет гонцов, предупреждающих тайную полицию. В храмах и гостиницах, где останавливаешься, дневники еще могут просматриваться, но и этого не заметно.

Можно лишь предполагать, что случилось, почему в Эдо перемены! Погодите, еще не то будет. Но чтобы действовать решительно, Кавадзи должен все узнать. Пока еще нет известий. Но будут! Тогда посмотрим!

Возвращаются интересы и величественное спокойствие. О судьбе Эгава приходится сожалеть! Много лет Эгава губил свой талант ради дружбы с покровителем Мито Нариаки.

Жаль, что ушел Путятин. Закончилась целая эпоха в жизни Саэмона. Но американская красавица еще не ушла.

...Ну вот, ушел Путятин, и скоро уйдут американцы. Мы будем счастливы по-прежнему. С чем же остаемся? Что будет? О-о! Мы остаемся с нашей тайной полицией, со слежкой друг за другом, с нашими подозрениями, с чиновничьим угодничеством и холуйством, с предрассудками, церемониями и наказаниями. Мы привычно обнажаем мечи друг против друга.

Прибыв в Симода, Кавадзи остановился в храме Фукусенди. Чиновники доложили, что губернатор Накамура-сама вышел из Хэда. Скоро будет. Американцы еще не ушли.

Американская красавица здесь! Всех удивляет. Очень много о ней говорят в городе. Доложили про их семьи.

Кавадзи втайне с жаром в душе ждал этих освежающих сведений. Она здесь! Но и она скоро уйдет! Ведь то, что требуем мы, не может не быть исполнено. Перед отъездом из Симода в «путешествие внутри путешествия» Кавадзи еще раз повстречался с красавицей. Тогда здесь еще был Посьет. Остались сильные впечатления. В дороге писал посвященные ей стихи. В Эдо был очень недолго.

В храме, где остановился, Кавадзи увидел на одном из столиков арбуз. В это время года? Какая неожиданность! Кавадзи любил зрелые, красные арбузы. Приближенные всегда искали для него арбузы. Верный самурай с гордостью приподнял арбуз, чтобы осмотреть, как разрезать. Но испугался. За арбузом лежал маленький футлярчик, чуть толще соломинки. Кавадзи взял его и открыл круглую крышку. Внутри свиток из тонкой бумаги. Адресовано ему. Верный самурай, увидя это, задрожал от страха, он готов отвечать за оплошность. Но как могло попасть письмо в охраняемый храм?

«Вам пишут ваши тайные друзья, восхищенные вашей государственной деятельностью».

Все-таки меня не хотят оставить в покое! Есть пословица: когда выходишь из дома, жди, что встретишь семь врагов. Если идешь на службу в замок Эдо, то семь могут найтись. Во время путешествия – гораздо больше. Если не выходишь – они проникают в твой дом!

«Вы помогли уйти Путятину. Мы горячо благодарим вас...»

«Тайные друзья?» У Кавадзи никогда не было тайн от высших чиновников империи, которым он служил.

«Мы извещаем, что за вами всюду следят, и это нам больно видеть. Это делается по приказу свыше. Все вас винят, что вы попали в плен к иностранцам. Предали Японию, заключив договоры с Россией и Америкой, допустили эбису из этих стран в нашу империю, пренебрегли заветами предков. Поэтому вам в скором времени может быть тайно поднесен яд в красивых фруктах или из Эдо пришлют приказ о самовспарывании живота».

Кто же пришлет мне такой приказ? Шогун только что обласкал меня и наградил. Канцлер Абэ мой покровитель. Он получил подзорную трубу, посланную ему Сибирцевым, и очень рад и любезен со мной.

«Поэтому мы советуем вам, не дожидаясь осуждения, совершить самому традиционное сеппуку. Но не будет лучше, если вы решитесь бежать на иностранном корабле в западные страны. Мы сами желаем покинуть Японию и поэтому не можем открыться вам. Но когда вы решитесь, мы немедленно появимся рядом». Какие-то странные подписи, как будто бы «Ва-си-ре» и «Ви-то-ри»... Отец Васире есть у Путятина. Чьи это проделки? Старого князя Мито? Зачем же во всем подозревать старого князя! Он рыцарь смелый, говорит и действует открыто. Нет, это забавляется особая поросль японских метеке нового образца, бешено рвущихся вперед, делающих карьеру. Ради наград и успеха они чернят сторонников открытия страны. Себя рекомендуют хранителями идеи во всей ее чистоте, уничтожителями отступников. А при этом охотно берут подарки от американцев и выдают им за вознаграждение японские секреты! Кавадзи служилый вельможа, не даймио, не родня шогуна. Если его уничтожить, то можно найти союзников среди князей, следить за которыми обязаны метеке.

Кавадзи всю жизнь сам распоряжался и руководил метеке, и вот теперь взялись за него, роли переменились!

Страницы: «« « ... 1516171819202122 » »»