Тайна родной крови Болдова Марина

Глава 14

Он не должен был соглашаться на эту работу… Чутье подвело! Впервые! Впрочем, в этом деле все впервые. Нарушенное правило: не связываться со знакомыми. И тем более напрямую, без посредников. Был случай – он знал, от кого заказ, а заказчик знал, кто исполнитель. Ничего хорошего не вышло – лишнее тело. Не жалко было человека – дрянь был, многим дорогу перешел, подленько гадил, а поймать за руку не могли. К внешности крысиной – такой же характер. Если бы все им кинутые узнали, что он, Алекс, оказал такую услугу – убрал гниду, скинулись бы на дополнительный гонорар! Но прецедент был, и Алекс решил больше не рисковать. А тут…

…С самого начала заказ насторожил. С фотографии смотрела Анка Хмелевская. Этого быть не могло. Приглядевшись, понял – не она. Эта была немного, но старше. Снимок был любительский, девушка смотрела слегка в сторону, явно не подозревая, что на нее нацелена камера. Алекс уж было хотел сказать «нет», как вдруг мысль, что заказчик не остановится, найдет для исполнения задуманного другого человека, заставила быстро согласиться. Именно в тот момент и пришло решение – оставить в живых девушку. По крайней мере до тех пор, пока не разберется, за что ее приговорили, и какое отношение она имеет к Анке.

Конечно, такое четкое сходство с Анкой могло означать только одно – родство. В двойника в данном случае не верилось: и заказчик, и он сам знали семью Хмелевских довольно близко. Он выдержал паузу, давая заказчику возможность объясниться, но дождался только фразы: «Я плачу, ты делаешь». Это был и его принцип в работе, поэтому взял конверт с авансом, карту на расходы и фотографию, прочел на обороте имя, адрес в России. Вышел из машины, пешком дошел до парковки, где оставил свой автомобиль. Посидел немного с заведенным двигателем, рассматривая фотографию, и направился в Кшешовице на квартиру.

Анку застал в полной отключке. Выкинув использованный шприц и слегка прибрав разбросанные вещи, Алекс устроился с ноутбуком за кухонным столом. Нужно было заказать билеты, гостиницу и собрать информацию о Катерине Шторм. Интернет выдал весьма скудные сведения. Конкретно было сказано только, что она – солистка ансамбля народных инструментов «Домисоль». Уникального ансамбля: музыкальной семьи, руководителем которого была Вера Михайловна Бражникова.

В России он не был семь лет…

…Алекс родился в Иркутске. Жили в большом срубовом доме на окраине – дед, бабушка, родители и он. Дед Андрей был парторгом цеха на одном из заводов, бабушка учила первоклашек в школе, родители строили дома. Обычная жизнь типичной советской семьи. Алекс так и не знает до сих пор причину, по которой они с дедом и бабушкой вдруг переехали в небольшую деревню под Куйбышев. Ему было всего девять, уезжать от друзей не хотелось никак, и он злился на родителей, которые не захотели оставить его у себя. Правда, в Дарьевке они прожили всего два года. Куйбышев вновь стал называться Самарой. В квартире, которую родители купили, наконец-то решившись на переезд из холодного Иркутска, Алексу выделили отдельную девятиметровку с окном на шумную улицу. И он успокоился…

Билеты удалось купить только на ночной рейс с пересадкой в Хельсинки. Он планировал вернуться через неделю, допустив, что для решения загадки с похожестью двух девушек такого срока вполне достаточно. Алекс был уверен, что все, что задумал, пройдет гладко. Он ошибся.

С момента, когда впервые близко увидел Катю, все пошло не так. Нет, он легко вышел на ее болтливого мужа, возненавидев того с первой минуты. Нашел жадного парня, согласившегося помочь перевезти девушку. Даже мальчишка из ее семьи, которого уговорил дать ему на время ключ, чтобы сделать дубликат, поверил в сказку о великой любви незнакомца к сестре Кате сразу. Осталось дождаться удобного момента.

Алекс видел, как вся семья погрузилась в микроавтобус. Катя стояла на крыльце подъезда, прислонившись к бетонному столбу, поддерживающему навес. Он смотрел, как девушка машет рукой вслед машине, и у него вдруг встал ком в горле. Он дернулся было на помощь, когда она, неловко повернувшись, споткнулась об угол неровно уложенной на крыльце плитки. В один момент готов был бежать к ней, схватить на руки, увезти на автомобиле, оставленном на парковке в соседнем дворе. На миг забыв, что Катя Шторм – его работа. Всего лишь объект, заказ на убийство, оплаченный щедрым авансом заказчика. Забыл, что он – наемник.

Да, он профессионал. Но рука дрогнула, когда платком, смоченным в эфире, рот девушке закрывал. И когда тащили на носилках к машине, боялся – не упала бы из-за неловкого движения на повороте лестницы! Когда это он еще так беспокоился?! И не в беременности ее дело. А в чем – сам понять не мог…

И совсем странно – осторожно перенес ее на руках из машины в дом, бережно уложил в кровать, укрыл тепло, ноги укутал – показалось, что холодные, это летом-то! И руки у него при этом дрожали… Разозлился на себя, нет, на нее, почему такая? А какая?! Ответить не смог, еще больше озлился. Отошел подальше от кровати, на которую только что присел, на самый краешек, бочком – ее не потревожить…

…Накануне вечером в деревню зашел со стороны леса, боялся, не заметил бы кто. На улочку вышел, огляделся – никого! Запустенье полное! Ни в одном дворе порядка нет. Сердце вниз ухнуло, словно понял – нет возврата в прошлое… И совсем плохо стало, когда вместо соседнего пятистенка, где бабулина подруга жила, головешки по участку были раскиданы. Что случилось-то?! Вспомнил сразу, как прощалась бабушка со своей Лилей, как плакала…

В избу их бывшую вошел, сорвав замок. Наступил на скрипнувшую половицу, вспомнив этот привычный когда-то звук, и замер. Словно зверь почувствовал присутствие человеческое. Оказалось, так и есть: бомж, не иначе, дом облюбовал: кровать застелена бельем, хотя и старым, на столе – посуда какая-никакая. Он обрадовался, что кто-то в доме жил, все ж не разруха! Даже фотографии старые на стене висели, почему-то бабушка их с собой не взяла, когда из страны уезжали… Да, вспомнил – такие же фотографии и в городской квартире в альбоме хранились.

Подумал, проблем с постояльцем не будет, дождется его, кому тот нужен? Не проблема для него временный жилец…

Сейчас немного беспокоило Алекса, что так и не дождался его…

Он смотрел на эту русскую красавицу и думал, что ему дальше делать. Сегодня крайний срок, когда должен отчитаться перед заказчиком. Нужно как-то разговорить Катю, выспросить – что общего с Анкой? Не знает ли ее?

Алекс поймал себя на мысли, что совсем не хочет Катю как женщину. Чувство было для него не новым. Что-то подобное он испытывал и к Анке.

…Алекс подобрал ее на одной из улочек Кракова, примыкавших к Рыночной площади. Узнал не сразу, до того тонкими, заострившимися были черты лица. Он помнил девушку по ее нечастым приездам в поместье к отцу, у которого недолго работал водителем. Анка была ангельски красива и недоступна. Сейчас же на него смотрели все те же темные зеленые глаза, только затуманенные неясной дымкой. Алекса она не узнала, но покорно позволила довести себя до машины, упала на заднее сиденье и заснула. Он терпеливо ждал полтора часа, пока та проснется. После такого короткого сна Анка удивительным образом быстро пришла в себя и, совсем не смутившись, попросила отвезти домой. И назвала адрес в Кшешовице.

Алекс отвез. Она равнодушно махнула рукой, когда он бесцеремонно взял ее за локоть и повел по лестнице на второй этаж. Открыв нехитрый замок, Анка впустила его в просторную квартиру, а сама тут же скрылась в ванной комнате. Самостоятельно выбраться оттуда уже не смогла. Алекс выбил ногой дверь, перенес ее в спальню и бросил на кровать. И решил остаться. Со старой квартиры он съехал, новую пока не нашел. Долго делить жилье с наркоманкой не собирался, но на первое время после выполненного тогда успешно заказа такое соседство вполне подходило. К тому же он никак не мог решить – сообщить ли бывшему хозяину, от которого ему пришлось уйти не совсем по своему желанию, о плачевном состоянии его дочери.

Неожиданно у них сложилось что-то вроде взаимовыгодного союза. Как женщина, даже в дни адекватного своего состояния, Анка его не интересовала. Он немного обеспокоился, когда она назвала его Алексом, признав, наконец, в нем водителя отца. И тут же предложила сделку – ты молчишь, я молчу. Это вполне устроило и его. Деньги на дозы у нее были почти всегда. Но частенько он не досчитывался купюр в своем бумажнике. Алекс видел, Анку не остановить. И только где-то очень глубоко в сознании шевелилась совестливая мыслишка – жалость к красивой девушке, так быстро терявшей человеческий облик.

Он решил, что после выполнения заказа в России не вернется к ней. Но тогда он еще не видел фотографию заказанной ему молодой женщины…

Алекс заметил, как сначала дрогнули веки Кати, и тут же она открыла глаза. Все же она действительно была потрясающе похожа на Анку. Только в лице Анки всегда была порочность. И еще наглый, насмешливый взгляд.

Катя смотрела сейчас на него без страха, но с беспокойством. И все время трогала свой живот. Он понял – боится за не родившегося ребенка, думает не о себе.

– Простите, где я? – Катя осторожно села в кровати и тут же закрыла глаза.

– Не вставай, голова закружится, – грубовато прикрикнул он на нее.

– Кто вы? Вы не из России?

Почему-то этот вопрос больно резанул. Так, что он даже шумно вздохнул. Всего-то семь лет здесь не живет, а говорит уже с акцентом!

– Сиди тихо, вопросов не задавай, – равнодушно обронил он. – Есть хочешь?

– Нет, спасибо. Воды, пожалуйста.

– На, – Алекс протянул пластиковую бутылку.

– Спасибо, – Катя попыталась открыть крышку, но у нее не получилось.

– Дай сюда! – он легко повернул крышечку. Да, похоже, переборщил он с эфиром. Девушка совсем слаба.

– Зачем вы меня сюда привезли? Это же не больница? И меня будут искать. На что вы надеетесь?

– Тебе лучше не спрашивать, здоровее будешь, – бросил он и вышел из комнаты.

Алекс понимал, что нарушил условия договора. Повинуясь минутному решению, оставил девушку в живых. А теперь, когда она здесь, не знает, что будет делать дальше. Четкого плана не было. Но то, что он готов сделать уже сейчас – это убить всякого, кто посмеет причинить Кате боль.

Глава 15

Борин допрашивал этого мужичка уже по второму кругу, а добиться членораздельного объяснения, почему тот кинул только что отремонтированную машину во дворе, тогда как обычно любовно укрывал ее в гаражном боксе, так и не смог.

– Валерий Петрович. Давайте еще раз. Вы купили эту машину в прошлом году. У кого? По каким документам?

– Я ж говорю. Его зовут Иван Коровин. Он сказал, что когда-то работал на этой «Скорой помощи» водилой. Целых двадцать лет. А потом, когда машину списали, приобрел ее по бросовой цене.

– Хорошо. Дальше.

– А дальше что? Гнилушка оказалась, вот Михалыч мне и толкнул, как лом. А я механик – золотые руки, так все говорят! Опять-таки ж, дача у меня, сотки за сорок километров от города. На автобусе не наездишься! Собирал я ее по детальке, девять месяцев, как родил сам! Покрасить только не успел, дорого! Зато сиденья новым кожзаменителем обтянул! Номера собирался утром прикрутить. В воскресенье с женой решили кое-какую мелочовку на участок вывезти. А тут утром встаю – нету красавишны! Сперли!

– Откуда угнали машину?

– Так, из-под окон же пятиэтажки нашей! С вечера поставил, я ж говорю!

– Почему машина стояла не в гараже? – в который раз задал этот вопрос Борин.

– Э… Ну не поставил… – опять опустил глаза к полу Кошкин.

– Вы поймите, Валерий Петрович, на вашей машине было совершено преступление. Похищена молодая беременная женщина. Соседка ваша видела, как рано утром, еще не было семи часов, молодой человек ключами открыл машину, сел за руль и уехал. Кто этот парень и откуда у него ключи?

– Не знаю! – отвернулся от Борина Кошкин.

– А соседке показалось, это был ваш племянник Игорь, который довольно часто бывает у вас в гостях!

– Показалось ей! Сычиха! Шпионит за всем двором, бродит со своей шавкой под окнами! До всего дело есть!

– Так что, это был Игорь?

– Да! – нехотя признался Кошкин. – Беда с ним! Сестра совсем измучилась! Вернулся из армии, ни хрена не работает, а на пиво дай! То ко мне придет, то к Лильке, моей жене, подкатится. А тут пришел, не денег просит. Говорит, дай, дядя Валера, машину на день, заработать хочу. Мебель приятель попросил перевезти с квартиры на квартиру. Поделюсь, говорит, с тобой заработком. Я ж ему говорю, что, мол, номера прикрути. А он – фиг с ними. Там, говорит, дворы соседние. Я ему ключи отдал. Утром они хотели этим делом заняться, рано.

– А почему ж машину-то в гараж не поставили?

– Не хотел я, чтобы Гошка в гараж заходил. У меня там детали всякие, у Лильки – припасы. А у Гошки руки длинные, потом много чего недосчитаешься! Думал, ничего страшного, ночь под окном постоит. Кому нужно такое старье угонять! Вон, у помойки Дуровых «десяточка» новенькая стоит да «Калина» Фроловых. И то никто не трогает! А уж эту «буханку»! Часов в восемь утра я проснулся, выглянул в окно – нет машины. Ну, думаю, к полудню Гошка управится, раз так рано начали. Ждал сначала к обеду, потом к ужину. Стал Светке, сестре, звонить, Гошка, мол, не появлялся? Нет, говорит. Ночь прошла, ни машины, ни Гошки. Я в полицию, об угоне заявлять. А что еще делать-то?

– А судьба племянника вас не очень волнует?

– Я ему, паршивцу, кости переломаю, как появится!

– Не стоит… Так Гоша не говорил, что за приятель? Имя или, может быть, где живет?

– Нет. А я и не спросил, – озадачился тот.

– Как же вы так, Валерий Петрович? Машину доверили!

– Так ведь племянник! Не чужой! Это что же? Он меня, дядю родного, обокрал! Так получается?!

– Вот так и получается. Подпишите вот здесь, Валерий Петрович, каждый лист, – Борин положил перед Кошкиным протокол и взял трубку зазвонившего телефона.

– Да. Где? Хорошо, выезжаю, – он вернул трубку на аппарат. – Валерий Петрович, доигрался ваш племянник. Придется вам поехать со мной. Нашли вашу машину.

– А Гошка? – побледнел вдруг Кошкин.

– В машине обнаружен труп молодого человека без документов, – сказал Борин.

– Вот, паршивец! Что ж я Светке-то скажу?! – совсем спал с лица Валерий Петрович.

Глава 16

«Нужно бы что-то приготовить на обед», – подумала Вера Михайловна, глядя на жадно жующих бутерброд за бутербродом Тимура и Фаину. Они жили в семье уже четвертый год, а она никак не могла привыкнуть, что брат с сестрой прячут куски со стола и по ночам доедают их, роняя крошки в постель.

Вера Михайловна знала их историю. Простую, но от этого не менее страшную, чем потеря обоих родителей Кириллом. Их, двойняшек, мать подложила в детский бокс дома малютки. Два довольно дорогих костюмчика-боди розового и голубого цвета, фирменные подгузники, набор детской косметики, свидетельства о рождении с прочерками в графе «отец» и аккуратным почерком без единой ошибки написанный отказ от материнства так поразили весь персонал приюта, что было решено все же найти маму хорошеньких деток и попытаться уговорить не бросать их. Как рассказала Вере Михайловне директор дома малютки, нашли мать быстро. Она работала в эскорт-службе крупного московского агентства, в Самару попала случайно, не доехав до столицы из Уфы, где у нее жили дальние родственники. Им она хотела оставить своих новорожденных детей. С ее же слов, предварительная договоренность была, поэтому она смело отправилась к ним на последних неделях беременности. Ее никто не встретил, квартира их была недавно продана. Сами родственники сгинули в неизвестном направлении вместе с выданными им на приобретение детского приданого немалыми деньгами. Ей ничего не оставалось, как возвращаться домой в Москву. С поезда ее сняли в Самаре, отвезли в дежурный роддом, где и родились двойняшки. «Я не отказываюсь платить некоторую сумму на их содержание. Но дети мне не нужны!» – заявила она в телефонном разговоре, даже не спросив про здоровье малышей.

Два года алименты от нее поступали регулярно. Но потом она исчезла. Дети полностью перешли на государственное обеспечение.

Они были очень одаренные, Тимур и Фая. Талантливые, серьезные и упорные в свои двенадцать лет. Можно было не волноваться, если что-то не получалось хотя бы у одного из них. Брат с сестрой терпеливо отрабатывали сложные пассажи, добивались легкости исполнения и только тогда делали перерыв на отдых. Но порой Вере Михайловне становилось не по себе, когда она ловила настороженный взгляд Фаины или откровенно злобный Тимура. Она говорила о них с Федором чаще, чем о других детях, говорила сбивчиво, не умея объяснить свои страхи, чем, как она видела, раздражала мужа. Федор считал, что она просто не может привыкнуть к ним. Что это пройдет со временем. Что, в конце концов, Тимур и Фаина, бывшие в детском доме с младенчества, просто повзрослели раньше других и поэтому скупы на улыбку и доброе слово. Но Вера Михайловна чувствовала в детях недоброе и ничего с этим поделать не могла. Только через два года после того, как они с Федором забрали детей из приюта, немного успокоилась. Тимур и Фая, хотя и ни с кем из детей особенно не сблизились, никого и не обижали. Как оказалось, зря она расслабилась: незадолго до поездки в Краков Тимур избил сестру. То, что произошло, сразу же попытались скрыть от нее и Федора все участники конфликта. Но правда неожиданно открылась через день после случившегося. Не выдержал Ромка, знавший их по детскому дому совсем недолго. Вера Михайловна давно уже заметила, как он поглядывает на Фаю. Из-за Ромки та и пострадала. «Мама Вера, он просто зверь! Я только сказал ей, что она красивая. А Фая улыбнулась. Тимур рядом стоял. И все. Я вышел за соком на кухню. А вернулся… Он так орал! Обозвал ее шлюхой. Это правда, что их мать проституткой была? Она их сама в дом малютки принесла, он так сказал. Правда? Он ударил ее по животу! Ногой! Чтобы она не рожала никогда! Как их мать! Чтобы не было у нее детей! – плакал Ромка, сжимая кулаки. – Я хотел ему врезать! Но он трус! Схватил Фаю за руку, рывком с пола поднял, оттолкнул меня и убежал! А Фая даже не плакала…» Вера Михайловна тогда только и подумала: «Вот оно… вылезло!» Не подвело ее чутье. Обозленный Тимур, на женщин обозленный, поэтому и на нее так смотрит… с ненавистью…

Некогда было разбираться, да и не хотелось перед поездкой. Она лишь Федору рассказала, но и ему, видно, уже не до разборок было: сам готовился к последнему разговору с ней.

А вернулись – тут с Катей беда…

Вера Михайловна поставила на плиту кастрюлю с мясом, вымыла овощи и посмотрела на Фаину.

– Поможешь мне с обедом, Фаечка?

– М… да, конечно, – Фая как обычно, сначала оглянулась на брата, а потом уже согласилась.

– Тимур, нужно сходить в магазин.

Тот кивнул.

– Список на столе, вот деньги, – Вера Михайловна протянула парню тысячерублевую купюру.

Она знала, что Тимур не принесет сдачу. Знала это уже по жадно сверкнувшему взгляду, который тот не сумел от нее скрыть. Ей почему-то всегда было стыдно напоминать о рублях, «скроенных» им от общего семейного бюджета. Но она продолжала доверять ему покупки, надеясь сама не зная на что.

Из прихожей, куда вышел Тимур, раздались голоса. «Вот и отец семейства», – Вера Михайловна вдруг поймала себя на мысли, что ее мало волнует бывший муж. Вот так. Именно не волнует. Словно и не столько лет вместе жили. Что при нем она все время думала о детях, что после его бегства. Не это ли он поставил ей в вину, уходя?

Он ничем не мог помочь, ее бывший муж. Так и сказал, виновато пряча глаза. Она видела, как тяготится Федор обрушившейся на него информацией о пропаже Кати. Он ерзал на стуле как школьник за партой в ожидании звонка на перемену. Ждал, когда же, наконец, можно будет встать и уйти, бросив на прощание что-то вроде: «Держите меня в курсе, мысленно я с вами». Впрочем, нет. Ее бывший муж не способен был на такие витиевато-вежливые фразы. Ему бы выдавить из себя что попроще. Например: «Если что, звони». И то бы славно. Вера Михайловна уже и сама ждала окончания его визита с нетерпением. Визита вежливости, без продолжения, чтобы думали о нем не совсем плохо.

– Я Косте позвоню, Вера. Сегодня же. Он поднимет все свои связи, – как-то неубедительно произнес Федор, вставая.

Вера Михайловна кивнула. Она и сама позвонила Косте, но говорить об этом ему не собиралась. Пусть звонит: конечно, кто же поможет, кроме армейского друга? Константин Юрьевич Лыков помог им удочерить Катю, потом Сару, потом достал денег на первую поездку на фестиваль в Австрию, потом и на вторую, третью, помог и с квартирой.

– Мама Вера, пришел Константин Юрьевич! – в кухню вбежал Семка, ведя за руку Лыкова.

«Слава богу!» – прочла Вера Михайловна на лице бывшего мужа, который в своем стремлении освободиться от тяжкого для него визита даже не заметил как встревоженно-ласково смотрит его друг на недавно еще бывшую ему, Федору, совсем не чужой женщину.

Глава 17

Телефон, поставленный на виброзвонок, надоедливо зудел в кармане куртки, но Алекс не торопился выходить на связь. Знал, кто звонит, потому и не отвечал. Он уже сообщил вчера, что все сделал, не мог не сообщить, заказчику нужно всегда докладывать вовремя. Чтобы не нервничал и не наделал глупостей. А в этот раз заказчик был особенно нервный. И если названивает, значит, не поверил.

Ему нужны были деньги. Не ему, а единственному дорогому для него человеку, бабушке. И Алекс соглашался на самую сложную работу.

…В день, когда ему исполнилось пятнадцать, в аварии на трассе погибли его родители. Отец, опытный водитель, лоб в лоб столкнулся с машиной ДПС. И все, конец. Детству, беззаботной жизни. Ни за кого не в ответе, всеми балован и любим был, и вдруг – два старика растерявшихся и он, школьник. Похороны, следствие, адвокат, разводящий руками и стыдливо прячущий не лишние для них рубли в свой бумажник. Вот почему-то этого адвоката он и запомнил недобро. За рубли отнятые? Помнит вопрос деда – как же патрульная-то машина на встречке оказалась? Свидетели же есть, и не один! И на схеме видно! Оказалось, что и свидетелей уж нет в деле, и схема, которую в суд представили, по-другому нарисована. И фамилия под ней начальника районного отдела ДПС. По чистой случайности такая же, как самого инспектора за рулем полицейской машины.

Позже выяснилось – родственники они близкие, начальник и инспектор.

Школу уже кое-как на троечки, но дотянул, глядя в умоляющие глаза бабушки и укоряющие деда. Пенсии у стариков грошовые, работать нужно было идти. Пошел на завод. А с завода куда – в армию. Здоровый был, в спортшколе дзюдо занимался, так его – в десантуру. Год отслужил, новая беда: деда убили. Напали в подъезде, ограбить вроде хотели. А что взять-то у него? Ножевое ранение, насмерть. Дали Алексу увольнительную. Бабуля, когда провожала, уговаривать начала, чтобы в город не возвращался, мол, делать ничего не умеешь, оставайся в армии. Мелькнуло тогда – что-то она не договаривает! Времени разбираться не было, уехал обратно в часть. Домой не скоро вернулся, после ранения…

Катя проспала и остаток дня, и всю ночь. Алекс не стал ее привязывать, будучи уверенным, что она даже не попытается бежать. Дом запер изнутри на замок, ставни и так были закрыты. Утром, проснувшись, съездил в придорожный магазин за свежим хлебом и йогуртами. Прихватил и коробку с овсяными хлопьями. Вернувшись, решил, что пора разбудить Катю и покормить. Тут же опять на себя разозлился – о чем думает?! Кончился он как профессионал, точно кончился!

Катя уже не спала, на лице не осталось даже следов сна.

– Я умылась той водой, что вы мне вчера в бутылке оставили, не возражаете?

Он кивнул. «Да что же такое она творит?! Не понимает?! Я же должен был ее убить, дуру! Нет, она об этом не думает!» – пытаясь не выдать свою растерянность, подумал Алекс.

– Мне нужно в туалет, – она смутилась, стараясь не смотреть в ту сторону, где он оставил ведро.

– Пойдем, – он подошел к ней, взял за руку, вывел на крыльцо. – Держись за меня, здесь ступеньки сломаны.

– Спасибо, – она слегка оперлась на его плечо. Алекса тут же бросило в жар. Он проводил ее в отдельно стоящее строение и вернулся к дому.

…Вчера он опять подъехал к даче со стороны леса: хорошо помнил эту дорогу, по которой они ездили с отцом, сокращая путь на несколько километров. Вынес из машины еще не пришедшую в себя Катю, уложил на проветренную накануне постель, привязал руки полотенцем к спинке кровати и по этой же дороге вернулся на трассу. Он знал, что его глуповатый помощник Гоша всерьез повелся на сказку о любви к чужой жене. Парень, как он знал, взял машину у родственника на время, якобы помочь другу с переездом. Высадив его за несколько километров от поворота на Дарьевку, Алекс оставил Гоше обещанную дозу и деньги, чтобы тот не подумал, что он хочет его «кинуть», и Катю до места повез один.

Когда вернулся, парень терпеливо ждал его, устроившись на травке под деревом. Алекс не сразу заметил пустой шприц и неестественно выгнутую шею парня. Сплюнув с досады, что не проверил карманы у дурачка, он затащил его в машину на водительское сиденье. Машину тут и оставил: ну, умер парнишка от передоза, вот и шприц, и пустая тара тут же на соседнем сиденье лежат.

Сам пешком дошел до места, где купленного за копейки «Жигуленка» оставил, сел в машину и поехал к ней, Кате…

– Все в порядке? – задал он дурацкий вопрос подошедшей девушке.

– Да, спасибо, – она сама ухватилась за его локоть, и он почувствовал, как по телу вновь пробежала жаркая волна. «Черт!» – разозлился он на себя, отворачиваясь.

– Давай завтракать, – Алекс достал из пакета купленные продукты.

– Хотите, я сама накрою на стол, – предложила Катя, кивнув на стеллаж, на полках которого была расставлена простенькая посуда.

– Зачем?

– Ну… мне привычнее, – с сомнением в голосе ответила она.

– Сиди. Йогурт будешь?

Катя кивнула.

– Ешь, я кашу сварю.

– Варить не нужно, она кипятком заливается.

– Да? – он повертел коробку, из которой только что достал два пакетика с сухой овсянкой. – Как хочешь.

– А можно молоком… Так вкуснее.

– Нет молока, не купил. Масло вот, – он кивнул на пачку, лежащую на столе.

– А зачем меня кормить? Зачем вы меня увезли из дома? Чтобы убить? Выкуп за меня просить бессмысленно – у родителей денег нет. У мужа тем более, – вдруг усмехнулась она. – Он все проигрывает в карты.

– Ешь, давай!

– Нет, не буду! – вдруг повысила голос Катя. – Пока не скажете, зачем я вам!

– Ешь, дура! – он взял ее за плечи и слегка тряхнул. И на беду свою заглянул в глаза.

Катя не вырывалась. Она не моргнула даже, вглядываясь в его лицо. Только хмурилась, словно что-то вспоминая. Цвет ее зрачков менялся от глубокого болотного до карего. Алекс никак не мог отпустить ее плечи, сжимая их все сильнее, и не мог отвернуться, потому что не отпускало! Он чувствовал, как слабеют колени, и что-то жгучее заполняет грудь. Было больно, но Алекс хотел этой боли, боясь, что сейчас все пройдет, и опять станет холодно, как всегда. И пусто.

– Сядь! Катя, сядь! – он усадил ее на стул и резко убрал руки.

– Я ничего не понимаю…

– Пока и не нужно!

– Кто ты? Как тебя зовут?

– Алекс. Ни о чем не спрашивай. Я тебе плохого не сделаю. Не смогу уже. Раньше б смог…

– Когда? Раньше когда?

– Когда не знал… не видел… Катя, ешь! И ребенку нужно, не только тебе.

– Что тебе до моего ребенка?! – вдруг испугалась она. – Что вы с ним хотите сделать?! Я должна родить, и вы его отнимете, да?! Для этого ты меня украл, да?!

Она кричала, а он стоял, ошеломленный ее предположением. Это было не так! Но ему вдруг передался ее животный страх за неродившегося пока человечка. Алекс понял, что, убив ее, как ему и заказали, прервал бы еще одну жизнь. Тотчас захотелось успокоить ее. Она должна ему поверить! Чтобы не кричать вот так, страшно.

Катя уже тихо плакала, уткнувшись в подушку. Плакала о своем, не обращая на него внимания. А он стоял перед ней на коленях, шептал что-то успокаивающее, наклонившись к самому лицу, вдыхал запах волос и понимал, что сходит с ума. Он гладил ее по голове, осторожно прикасался губами к мокрой щеке и облизывал свои, ставшие от ее слез солеными, губы. А внутри него зарождалась ненависть. Жгучая, пьянящая ненависть к человеку, заказавшему ему, наемнику, эту работу – убить Катерину Шторм.

Глава 18

Казимир Хмелевский, прихрамывая, шел по аллее к зданию пансионата и оглядывался вокруг. Парк был несколько диковат и неухожен, но эта естественная красота только радовала глаз. Если присмотреться внимательно, становилось понятно, что аллеи разбиты хотя и хаотично, но с определенным удобством для более чем пожилого населения пансионата. По обе стороны дорожек через небольшие расстояния были расставлены деревянные скамьи с поручнями. Беседки под кронами высоких елей просторные, вход широкий и, кроме ступеней, имелся и пандус. Вместо лавочек внутри – стулья с мягкими сиденьями, обтянутыми светлым кожзаменителем.

Время было послеобеденным, и в парке прогуливались всего несколько человек.

Казимир наконец заметил на одной из скамеек знакомую фигуру и свернул на боковую дорожку.

…Этот звонок семь лет назад поверг его в шок. Он, даже и без особой надобности, наглотался сердечных капель, словно боясь еще не начавшегося приступа. Бестолково суетясь, перекладывая телефонную трубку из кармана на стол и обратно, Казимир Хмелевский пытался успокоиться. Не получалось. Сердце стучало неровно, голова реагировала на любое его движение резкой болью, руки дрожали. Ему срочно нужно было поделиться с кем-то близким только что услышанной информацией.

Но дети учились в Кракове, в доме, кроме него и горничной с поваром, никого не было. Наконец, справившись кое-как с эмоциями, Казимир набрал номер, с которого только что звонила эта женщина. Только услышав ее голос еще раз, окончательно понял – не розыгрыш. Она действительно жива и приехала в Польшу. Казимир вылил на нее поток фраз, мешая польские слова с русской речью, укоряя, плача и одновременно радуясь, как ребенок. Он и стал на миг этим пятилетним ребенком, потерявшим одного за другим отца и ее, приемную маму.

Казимир никогда б не рассказал о ней посторонним. Но его тогдашняя любовница Ника, на его беду вернувшаяся с покупками как раз в момент его возбужденного душевного состояния, была так искренне обеспокоена, так участливо выспрашивала причину его волнения, что Казимир не выдержал. Словно сбрасывая на нее накопившиеся за многие годы переживания, рассказал о себе все, начиная с чуть не с ползункового детства. Достав семейный альбом, с гордостью показывал старинные фотографии своих предков, поведал о жизни в России и запнулся только на том, чей он сын.

Позже ему казалось, что именно то, как Ника слушала, пуская слезу в моменты горьких признаний, утешала его, так долго считавшего себя сиротой, искренне сочувствовала и понимала, и стало причиной его странного поступка – Казимир, до того момента вполне довольный простым с ней сожительством, вдруг предложил венчаться.

Он сделал еще одну глупость – показал содержимое комнаты-сейфа в подвале особняка.

От женитьбы его спасло провидение. Пусть даже таким жестоким образом – в тот же день он попал в аварию и впал в кому. Всего на месяц. Но этого месяца хватило, чтобы судьба все расставила по местам.

…В детском доме, куда его привезли после ареста тетушки Зоси, Казимир прожил недолго. Его усыновили дальние родственники отца, срочно приехавшие из Белоруссии, Клара и Ян Хмелевские. Он рос любимым ребенком, хотя и не был так балован, как родным отцом и теткой. Казимир любил рассматривать альбом, где после совсем старых снимков мужчин в военной незнакомой форме и женщин с пышными прическами шли фотографии отца и его сестры, какими он и запомнил их своей детской памятью. Альбом хранился в закрытом ящике комода среди покрывал и постельного белья. Мама Клара терпеливо объясняла, кто есть кто на снимках, вставляла в кармашки и его фотографии, сделанные в фотоателье на их улице и подписанные ее красивым почерком «Казимир Хмелевский, шесть лет», «Казимир Хмелевский, семь лет» и так далее каждый год. Она говорила, что отца и тетушку «забрала и убила нынешняя власть», при этом даже не пытаясь скрыть истинное отношение к этой самой власти. Она много рассказывала о Польше, родном Кракове, и Казимир рос с мечтой увидеть дорогие ей места воочию. Об эмиграции он, конечно, даже не думал. Папа Ян умер, когда ему, Казимиру, исполнилось двадцать – он только что вернулся из армии. Ян Хмелевский был часовым мастером и тихо и незаметно проводил время в своей мастерской – самой маленькой комнате их квартиры. Казимира он воспринимал, наверное, как деталь какого-то часового механизма, улыбаясь ему ласково-отрешенно. Мама Клара пережила его на восемь лет, перед смертью рассказав Казимиру всю правду о родителях. Так он узнал, что на самом деле сын никакого не политического заключенного, а вора в законе Виктора Хмелевского. Но в свидетельство о рождении матерью его была вписана сестра отца Зося. По криминальным законам у Виктора детей быть не должно…

– Dzie dobry, kochanie! – наклонился он к пожилой женщине и поцеловал в подставленную щеку.

– Здравствуй, сынок, – по-русски ответила она. – Присаживайся. Расскажи мне, что случилось с Аней? Как это произошло?

– Миша лишь сказал, что сбили ее нарочно, в этом нет сомнений. То, что Анка в последнее время жила не совсем правильно, я подозревал. С каждым разом, что приезжала домой, выглядела все хуже. Я считаю, это наркотики, – Казимир снял очки и потер переносицу.

– Как же ты упустил девочку, Казя?

– Не знаю… Анка уже давно живет отдельно. Я был уверен, что с подругой в ее квартире в Кшешовице.

– А это не так?

– Живет – да, в квартире Каролины. Но с каким-то парнем. Этот парень ее бросил неделю назад. А на днях на Анку напали в квартире, она испугалась, вот и позвонила брату. Миша поставил камеры наблюдения, но больше никто посторонний не приходил. Он успокоился. А вчера Анка назначила ему встречу в кафе в Кракове. Но не пришла. Я не знаю, что и думать.

– А что Миша?

– Миша очень много работает! Они редко встречались с Анечкой. Он сейчас очень расстроен. И тоже ничего не может понять. Да, хочу тебе рассказать еще про одну странность. Как Анку сбила машина, видели двое русских детей. В Кракове сейчас музыкальный фестиваль, они из ансамбля. Что-то вроде музыкальной семьи. Миша встретил мальчика с их переводчицей в полицейском участке.

– И в чем тут странность?

– Они оба были уверены, что наша Анка – их сестра Катя.

– Она тоже приехала на фестиваль? Скорее всего, просто сходство. Мало ли сейчас двойников?

– В том-то и дело, что та осталась в России. Она беременна на большом сроке, так сказали дети. И тем не менее, поначалу не сомневались, что это она: так похожа! Имя той девушки – Катерина Шторм… Да, да! Именно про Эльзу Шторм я тебе и рассказывал в прошлую нашу встречу. И если Анка и Катя так поразительно похожи, не моя ли дочь выросла без меня в России?

Глава 19

Лыков едва дождался, когда за Федором закроется дверь. И не потому, что тот ему мешал. Стало стыдно за друга. Он заметил, как тот прячет глаза, суетливо прощаясь и не пытаясь скрыть облегчения. Лыков понимал, почему так, но принять не мог! Уж очень неподходящее время выбрал Федор, чтоб оставить Веру.

…Он познакомился с Верой в тот год, когда у Кати Шторм умерла мать. И с этого года начался отсчет мучительно-страстной и безнадежно-безответной любви к ней, Верочке. Что полюбил, понял с первых же минут встречи, когда Федор привел ее к нему в кабинет, как предупредил по телефону, по общему для них с Верой делу. Она улыбнулась ему мягко, в глазах при этом сверкнули искорки интереса, и протянула руку. Он неловко схватил кончики пальцев, но не поцеловал, а поднес к щеке. Так получилось. Щека потом долго горела.

Конечно, он помог. Нужно было всего-то ускорить процесс удочерения десятилетней Кати. Лыков решил дело в два звонка, даже не приподнявшись со своего начальственного кресла. А потом пожалел, что сделал все так быстро: можно было потянуть, позвать Бражниковых еще раз к себе под каким-нибудь предлогом.

…Они вместе служили – он, Константин Лыков, и Федор Бражников. Не дружили, но случилось так, что Федор спас ему жизнь. В увольнении, после танцев в деревенском клубе, Костя, проводив девушку, уже возвращался в часть, когда его задержали несколько местных парней. Он понял, что они от него хотят, после первого же удара. Понял, мог бы и согласиться, девушка ему и не нравилась совсем, но вдруг вместо «да» выдал «не дождетесь». Молотили все пятеро куда попало. Костя поначалу расшвыривал их в стороны, благо парни еле стояли на ногах от выпитого самогона, но то ли драка их отрезвила, то ли он подустал, но сумели его повалить на землю. Если бы не подоспевший Федор, ему бы не жить, он это понимал. Дотащил его Федор до части на себе, а чуть позже и патруль подоспел, задержали местных. Служить оставалось еще полгода, оба были из одного города. Вот так и получилось, что дружбы не избежать. Вернулись, правда, не вместе: Федор остался на сверхсрочную, потом в военное училище поступил. А Костя, как это раньше говорилось, пошел по комсомольской линии. Он знал, что Федор женился, в один день выбрав себе невесту, да и сам тоже был женат на дочери директора подшипникового завода. Наталья родила ему сына быстро, брак, так поначалу его тяготивший, приобрел новый смысл, но жену он так и не полюбил.

А тут, через столько лет, влюбился впервые и так безнадежно. Но не лез, не светился у Бражниковых дома лишний раз, только бы ничем ее, Веру, не задеть. Видел, вся в музыке, Федора любит, Катю, как родную, и учеников свох. Нет места для него в ее сердце, он понимал. И не будет.

Помогал, чем мог. И не только потому что – ей! Сам не заметил, как влюбился и в дело ее жизни – музыку, научился слушать, понимать, словно и не твердили с детства, что медведь ему на ухо наступил. Он не знал ее вне музыки да и сомневался, могла бы она существовать без нее, но часто завидовал Федору, когда Вера, уставшая после репетиции или концерта, садилась рядом на диван, прикасалась головой к его плечу и на несколько минут закрывала глаза. Лицо становилось спокойным и беззащитным. Чуть отдохнув, тут же подхватывалась на кухню, чтобы приготовить всем чай. Он чувствовал себя в эти несколько минут ее покоя лишним в этой семье, хотя тут же, рядом, за столом сидели и Катя, и другие ее ученики.

Константин Юрьевич хорошо помнил тот день, когда закрыли студию при клубе речников. Вера позвонила сама, попросила о встрече. Рабочий день закончился, секретаря он отпустил. Как всегда, сам особенно домой не торопился, предвидя упреки и хмурые взгляды жены, работал спокойно, готовил материалы на завтра. А после звонка Веры забегал бестолково по кабинету, убирая лишние бумаги, стал искать в приемной у секретарши чашки с кофейником, вытряхивать в вазочку из надорванной упаковки найденное у той в столе печенье.

Когда Вера вошла в кабинет, сердце его на миг остановилось, потом кольнуло от жалости – до того больно было на нее смотреть. «Они сказали, что только домры им не хватает!» – горестно вскрикнула она и заплакала.

Не сдержался, дернулся к ней, на колени перед стулом, на краешек которого она присела, бухнулся. Обхватил за талию, куда-то в живот лицом уткнулся. «Не плачь! Только не плачь…» – шептал, боясь на нее посмотреть. И замер, когда ее руки к его уже лысеющей макушке прикоснулись. Она не говорила ничего, плакать перестала, но не отталкивала. Сколько времени прошло – минута, час? «Я не смогу без них, Костя! Что я скажу Славику, Генке? Чтоб они возвращались обратно на улицу? К шпане, которая курит дешевые сигареты и пьет дрянной портвейн? Они сбежали от такой жизни в своих семьях. У Славки вон отец не работает, выгнали, так он отыгрывается на парне, бьет! Славик в мать покойную пошел – и росточком, и хлипкостью. Ему хотя бы до армии полгодика дотянуть, а там уж в оркестр пойдет, я с военкомом договорилась. А Генке всего пятнадцать. Дома отчим, хоть и непьющий, а парня все время шпыняет. Мать Гены ко мне часто приходит, просит, чтобы только не выгоняла его из класса. Способности у Генки средние, но старается он! Костя, мы только сыгрались, оркестром звучим, сам же слышал! Разве это плохо?! И Катюша оттаяла, знаешь, как мальчишек жучит, будто старшая! А талантливая какая! Самородок!» – выговаривалась она, теребя его волосы.

«Я что-нибудь придумаю, Верочка!» – встал он с колен и поднял со стула и ее. Обнял за плечи, в глаза заглянул, а оторвать взгляда сразу не смог. А она смотрела с надеждой, слезы по щекам текли, а руки, положенные ему на грудь, не опускала. Плохо он соображал, колени подгибались, потом и вовсе в голове помутилось. Закрыл глаза, и в омут – в поцелуй бесконечный нырнул, ее за собой увлекая, обессиленную свалившимся на нее горем.

Единственный раз это было, но не стыдились оба, просто храня в воспоминаниях этот искренний чистый порыв.

Пошел Лыков тогда к ректору пединститута, уговорил, кое в чем помочь обещал, пригрел тот Веру Бражникову с учениками, аудиторию в корпусе для репетиций выделил.

И тогда же подал Лыков на развод – сил больше не было терпеть вздорность жены, да и слухи до него стали доходить о ее встречах на стороне. Ни ревности, ни злости не было, когда всю правду про любовника узнал, вещи велел собирать, да сына спросил, с кем остаться хочет. «С тобой, пап. Я без тебя не смогу!» – сам решил.

Через полгода, как стали они существовать при пединституте, отправились Бражниковы с ансамблем на фестиваль в Москву и привезли домой главную премию. Заговорили о них, пресса подключилась. Сам Роговцев[6] статью написал хвалебную, очень толковую. Радовался Лыков с ними вместе, словно родные они ему. А больше всего счастлив был, ловя на себе благодарный взгляд сияющих Верочкиных глаз.

Веру он больше не тревожил, но втайне ждал, когда еще подарит ему хоть одну такую встречу. Так и ждет до сих пор…

Лыков достал из папки документы и еще раз бегло просмотрел их. Когда его помощник принес эти выписки из архива, он глазам своим не поверил. По словам Веры, Катина мать, Эльза Шторм, была пьянью, а тут такое… Конечно, в те времена завербованным агентом органов безопасности мог стать кто угодно и помимо своей воли. Но как же она решилась родить ребенка от «подопечного»?

– Костя, кофе будешь? – в голосе Веры слышалась тревога.

– Нет, спасибо. Не суетись, сядь! Я нашел кое-что про мать Кати. И знаю теперь, кто Катин отец. Вот, почитай.

– Не сейчас, – она присела на стул и потерла виски. – Мне бы сейчас про саму Катю кто рассказал. Сутки прошли, а толку от поисков – ноль.

– Вера, Борин не зря интересовался ее отцом.

– Думаешь? Но Кате уже двадцать семь! Что, в старости воды некому подать, вот и вспомнил о ней? Маловероятно. Да и зачем похищать? Глупо как-то… Нет, отец ее, кем бы он ни был, здесь ни при чем. А мне почему-то все время вспоминается та девушка, погибшая в Кракове на глазах у Семки и Сары. Очень на Катю похожая девушка… Случайность? Там наезд был намеренный. И Катю не по доброй воле увезли. Как думаешь, связь есть?

– Я тебе и пытаюсь об этом сказать, Вера, только ты не слышишь! Наша Катя и Анка Хмелевская – сестры. Отец у них один – Казимир Викторович Хмелевский. И Эльза Шторм не просто спившаяся алкоголичка! Там темная история с прошлым родителей Кати… А ты спрашиваешь о связи между ними! Борин-то сразу это почувствовал, потому и попросил меня помочь с архивами.

– Костя! – остановила она его. – Костя! Мне страшно! Если кому-то помешала одна из сестер, то, вероятно, мешает и другая. Жива ли Катя?!

Он ошеломленно смотрел на Веру, которая озвучила его опасения. Он не хотел ее пугать, но с того самого момента, как отложил в сторону прочитанные документы, только об этом и думал.

– Верочка! Давай будем надеяться. На случай, на бога и на Борина. – Лыков взял ее руку и слегка пожал.

Глава 20

Страницы: «« « 12345678 » »»