Баллада о двух гастарбайтерах Трускиновская Далия

Лена засмеялась, обнимая Виктора сзади.

— Что за черную колоду ты снял? — оглянулась она на стол.

— Это? Не я, — Виктор колдовал над головой Бармалея. — Нашел на улице обрезок пленки, показалось занятно — какой-то странный надолб. Место незнакомое — и не найдешь, где есть такое.

— Вот еще, загадка, — Лена пренебрежительно пожала плечами. — Это ж рядом, где дом Светки Малышевой, отсюда полтора квартала, только надо смотреть от железной дороги — а ты ходишь другим путем. У них на стене узор кафелем, ни с чем не спутаешь — только ничего такого черного там нет. Зачем ты все с земли поднимаешь, Вить? Мало грязи в доме, что ли? Пленка какая-то… фу!

— Чем тебе фотки не угодили? — сердито нахохлился Виктор. — Лежат — и пусть лежат! Тебя не трогают!

— Ты не кричи на меня! Фотки эти — противные!

— Да почему?!

— Не знаю! Мне от них тошно сделалось! Давай я их выкину!

— Не хозяйничай.

— Сам-то хозяин! Ты сметаны к творогу купил? Нет? Значит, мне придется идти, как всегда!

— А обойтись нельзя?

— Сам жуй без сметаны, очень полезно, склероза не будет, — ворчала Лена, одеваясь. — Ну хоть дай я их с глаз уберу, эти фото!..

— Не трожь! Переложишь как убьешь — я потом никогда не найду. Сам уберу, — ополоснув глиняные руки в тазике, встал Виктор.

— Чтоб, когда я пришла, духу их не было, — категорически заявила подруга с порога. — Мне от них страшно и жить с тобой не хочется. Эта клякса — как дыра в гробу, и черт-те что копошится! Вот!

Виктор заглянул в пластмассовую миску с творогом и тяжело вздохнул, потом сбросил пленку с фотографиями в ящик стола. Звук ножа возник где-то под потолком, слабо взвизгнул и затих.

На автовокзале центральный зал ломился от пестрящих товарами ларьков и киосков. Людская каша ворочалась в тесноте между торговых точек, галдя и покрикивая, ругаясь и пытаясь начать драку у касс, а динамик под обветшавшей схемой рейсов хрипел и надрывался:

— Автобус на Октябрьский поселок рейсом восемнадцать двадцать пять задерживается выходом из гаража! Повторяю — автобус на Октябрьский поселок…

Толстые мордастые милиционеры в зимних шапках и пухлых куртках с омерзением и скукой обходили закутки и темные утлы, то пинком, то тычком резиновой дубины взбадривая притулившихся в тепле бомжей и бомжих. Синюшные одутловатые жители подзаборного пространства смиренно поднимали свои зловонные тела с заботливо расстеленных картонок и перебирались на другое место вместе с барахлом, набитым в рваные и крест-накрест заклеенные скотчем пакеты с лицами сияющих красоток. Достался хлесткий удар по филейным частям и бомжу в потасканном черном пальто, лежащему, поджав ноги, в обнимку с мешком из-под сахара. От удара человек дернулся, но мигом стих, ворча что-то вроде: «Ухожу я, ухожу, видите?…» — поднялся и, низко ссутулившись, побрел к выходу, волоча мешок по полу, покрытому слякотью из грязи, снега и опилок. Франтоватый бомж — в перчатках! Не выходя, он задержался в тамбуре и сел на корточки так, чтоб его не толкали, по соседству с широкогорлой и угловатой сварной урной, прикованной цепью к трубе. Вскоре рядом с ним остановился, как бы закурив, другой невысокий и крепко сбитый в черном пальто:

— Какие успехи?

— Немного того, сего… — Вокзальный бомж раскрыл мешок и стал выкладывать на пол всякое разное: две пачки поваренной соли, блоки сигарет и спичек, мешочек пшенки, пакет макарон, штук пять яблок в магазинной упаковке, лекарства в коробочках, золотые украшения в пакетиках, с пломбами и бирками ювелирных магазинов, деньги в пачках, обернутых банковской лентой, какие-то ордена и медали, пистолет «ТТ» и патроны к нему…

— Не здесь, — процедил стоящий, еле скосившись на добычу. — Идем наружу. Я узнал фамилию — Заруцкий.

Выйдя, они завернули за угол здания, где сиротливо высились остовы палаток привокзального рынка. Парни сноровисто разбирали прилавки, укладывая их части стопками на двухколесные тележки. Заметив два черных силуэта, топчущихся совсем рядом под стеной вокзала, один из небритых смуглых молодцев окликнул их:

— Э, дорогой! Мочиться туалет ходи, место у параши! Слышал, ты?! А по морде?

Темное лицо посмотрело на него; в руке мелькнул витой металл, и щелкнула, загораясь белым полумесяцем, отточенная сталь.

— Иди поближе, — позвал густой голос. — Далеко не слышу.

— Не связывайся, — придержал горячего южанина другой, постарше. — Видишь, он какой? Пусть уйдет, ладно?

Молодой и горячий задумался и отвернулся, шепча что-то скверное.

Взяв у бомжа «ТТ», мужчина в черном взвесил пистолет в руке и заботливо убрал под пальто, кивнув с одобрением, а бомж, звучно вытерев нос о перчатку, втянул в рукав витую железку, едва успевшую на лету захлопнуть и прижать к стержню коготь.

Дед Максимов заметил незнакомца издали; сразу видно было — человек здесь впервые и что-то ищет. Невысокий, коренастый мужчина в черном пальто беседовал под фонарем с отзывчивой бабусей, которая всей душой была рада помочь и, несомненно, помогла бы, если б хорошо слышала и видела.

— Ты, милый, шибче говори, шибче! Я глухая! — бабка поощряла мужчину орать, но тот голоса не повышал и показывал ей бумажку.

— …и слепая! — доложила бабушка. — Очки дома забыла! И с очками ничего не бачу!

Отчаявшись добиться хоть чего-нибудь от бабки, мужчина заворочал головой: кого бы еще расспросить? Максимов поспешил к нему — как же, нельзя чужому миновать дворника! Новый человек — а вдруг он здесь поселится? Надо заранее все выведать о нем.

— Добрый вечер, — лисой подъехал Максимов с дружелюбными ужимками.

— Спокойной ночи. Я хочу найти человека. Заруцкий — знаешь? — невежливо, без приветствия и как-то сразу нахраписто заговорил мужчина в черном. По заросшему лицу, снизу закрытому витками шарфа, а сверху — облегающей шапкой, нельзя было понять, что на уме и на душе у человека. Сильный, но хрипловатый голос намекал, что мужчина простужен… И верно, цвет лица у него был какой-то болезненный, землистый. Правда, держался он прямо, в теле чувствовалась недюжинная сила.

— А-а-а, наш скульптор! — возрадовался Максимов. — Он — знаменитый ваятель, сами увидите. Ему памятники заказывают на кладбище. Гена Воркута, кого летом застрелили, — знаете? Так надгробие ему Заруцкий делал! Богоматерь скорбящую, ангелов… Трогательно!

— Скульптор? — Мужчина в черном пальто склонил свою тяжелую и круглую башку к плечу, как бы удивляясь или что-то не поняв. — Он… сам делает фигуры?

Максимов смекнул, что это случай сосватать Иннокеньтичу клиента — если у Иннокеньтича снова деньга заведется, угощенья можно стребовать — ой сколько! Оживившись, дед замахал руками:

— Он головы делает! И фигуры. Все лепит! Вон его гнездо, на самой верхотуре, — на два пролета выше, чем лифт ходит.

— Который вход к нему? — Мужчина в черном пальто повернулся к подъездам.

— Сюда идите. На девятый, а оттуда… — Максимов не успел договорить; мужчина, не поблагодарив, уже шел прямиком к двери.

— Руцкой, Руцкой, — прошибло-таки склерозную бабку-глухню, — он про Руцкого спрашивал. Так это — курский губернатор! Его с должности уволили… Тот, усатый енерал, что в Белом доме отстреливался. С портфелем, тайные бумаги ховал…

— Молчи, глуха, — меньше греха! — отмахнулся Максимов. — Что за народ пошел — ни «здравствуй», ни «спасибо»… Ну, теперь магарыч с Иннокеньтича! Ему работа подвалила — не иначе монумент закажут в полный рост. Всем бандюкам по монументу — во как надо! Им целую аллею на погосте выделить — парк героев капитализьма…

В глубине студии задребезжал звонок. Виктор слез с табурета со стоном человека, которого достали, и пошел открывать.

По ту сторону порога стоял какой-то неизвестный мужчина в черном пальто и низко нахлобученной черной шапочке; лицо его показалось Виктору слишком волосатым, а рот едва угадывался за складками шарфа.

— Заруцкий здесь? — холодно и тяжело промолвил гость.

— Здравствуйте, — слегка оторопев, вымолвил Виктор.

— Постараюсь, — ответил пришелец со слабым кивком. — Заруцкий — где он?

— Это я. Заходите.

Мужчина в черном пальто оказался в студии. Мельком осмотрев Виктора, как бы желая в чем-то убедиться — и мгновенно убедившись, он стал пристально вглядываться в изваяния — медленно прошелся вдоль стеллажей, держась от них на некотором отдалении, сцепив руки в перчатках за спиной и вытягивая голову из воротника. Виктор с вопросительным, выжидающим видом следил за гостем, тихо ступая позади него и на дистанции, чтобы не мешать своим близким присутствием.

— Интересуетесь? — ненавязчиво спросил он человека в черном пальто.

— Очень божественно, — выговорил гость, но не в ответ, а будто высказывая мысли вслух; в глазах его светились восторг и почтение. — Их надо украшать… мазать маслом, ставить на обозрение… Дивно, поистине дивно…

— Они заказные, — пояснил польщенный Виктор, улыбаясь с гордостью и пытаясь рассматривать головы из-за спины посетителя. — Если их не заберут, я выставлю новые работы весной в Доме художника.

— Кто их берет? — резко спросил гость.

— Разные люди. Братва, администрация… Они заказывают, требуют быстро сделать — а потом не выкупают. Кого убили, кто в розыске, кого посадили… Вам приглянулось что-нибудь? Я не каждую из них могу продать…

— Это дорогие изваяния, — твердо промолвил гость, отрицательно покачивая головой. — Искусно сделаны.

— Раздевайтесь, присаживайтесь, — пригласил Виктор жестом. — Хотите мартини? — Открыв шкафчик, он извлек бутылку, в которой качалось бледное зеленовато-желтое вино, граммов двести. — Я высоких цен не заламываю, отдам дешево — вижу, вы понимаете искусство, — он плеснул вина в две пузатые рюмки, — и верно сделали, что пришли прямо ко мне. В арт-салоне с вас за то же самое сдерут…

Пока он доставал и наливал с вальяжной аристократической ленцой, гость неспешно расстегнул пальто и распустил шарф; под пальто заблестела кольчуга, а рыхлое, отечное лицо оказалось поросшим редкой и короткой буроватой шерстью — шерсть сгущалась на переносице, и полосы ее стекали на скулы, откуда шли, изогнувшись, к вискам, образуя небольшие и причудливые кудлатые бакенбарды. Широкий нос шумно дышал большими мясистыми ноздрями. Заметив творог в лиловой пластмассовой миске, гость запустил туда руку в перчатке, щепотью захватил комковатую белую массу и отправил в рот, после чего старательно облизал пальцы; крошки творога просыпались ему на шарф и кольчугу. Виктор, повернувшись с рюмками в руках, замер; рот его остался открытым на звуке: «А…»

Утерев лоб тылом кисти, гость снял и шапку. Бугристое темя его было облезлым, как кошкин бок, изъеденный лишаем, — шелушащееся, облысевшее неровными пятнами, с редко и жидко пробивающимися волосами, мокрыми и прилипшими к воспаленной коже.

— А впрочем, — овладел собой Виктор, — можете забирать любую. Даром. Бери, не жалко.

— Изваяния просто так не берут. — Губы гостя были сухими, в белесоватых пятнах, кое-где потрескавшиеся и лопнувшие — в разрывах запеклась сукровица. — Мне другое надо. Пленку и оттиски с нее.

— Какая пленка? — Поставив рюмки, Виктор машинально вытер руку об руку.

— Пленка у тебя, мне известно. Ты делал карточки в магазине. Отдашь все мне. — Вопросительной интонации в словах гостя не было, они звучали утвердительно, как нечто обязательное к исполнению. Переведя дыхание, Виктор уставился на гостя исподлобья.

— Не отдам.

— Тогда я прострелю тебе голову, — доставая из-за пазухи «ТТ» и наставляя на Виктора, сказал гость так безмятежно и обыденно, как сказал бы продавщице: «Заверните мне вон то оранжевое мыло… да, с ароматом апельсина».

— Стреляй, — ощерился Виктор, сжав кулаки. — Стреляй! Мне все надоели! Всем отдай! За квартиру отдай, за свет отдай, налоги отдай, на помойке пленку подберешь — и ту отдай! Мое! Не отдам! Давай, жми! Мне здесь надоело вот так! — он резанул ребром ладони себе по горлу, переходя на крик. — Мне жить надоело! Мне уже все равно!!

— У вас хорошо, еще можно жить, — сказал гость, убирая пистолет. — Попробуем иначе. Меняю, — извлек он из бокового кармана пачку долларов. — Вот на это.

Осекшийся Виктор непонимающе воззрился на плотную, толстую стопочку баксов, обернутых крест-накрест лентой.

— Это… за пленку?…

— И за все отпечатки.

— Что-то я… не въезжаю. Там же ничего нет. Никаких лиц. Все очень мелкое.

— Там портал. Вход. Его нельзя снимать — тогда он исчезнет, уйдет в изображение. Ты будешь меняться?

— Да… да! — Вновь вытерев руки, Виктор потянулся за пачкой так неуверенно, словно боялся, что гость отдернет руку. Но тот позволил Виктору взять деньги. — Слушай, это… очень много. Пленка столько не стоит. Давай — за половину? Половины мне хватит. Идет?

— Забирай целиком. У нас это не нужно.

— Тут… десять тысяч, — прочитал Виктор на ленте, обнимавшей пачку. — Bay!.. Нет, постой — так несправедливо; у меня все-таки совесть есть! Пяти штук вполне достаточно. Пленка, фотки — шелуха, бумажки!..

Гость подступил ближе, вытягивая голову.

— Если ты оказался в чужом месте, один — сколько бы отдал, чтобы вернуться?

— О-о-о… Этот вход — куда?

— Домой, где мы живем. На другую сторону.

— Ладно, мне лучше не знать, я и так с головой не дружу. — Выдвинув ящик стола, Виктор протянул гостю фотографии и клок ленты. Человек в черном пальто выхватил их так жадно, что Виктор слегка испугался.

— Да, точно, они. Хорошо, что ты не обманул. — Натягивая шапку и запахивая шарф, гость не прощаясь устремился к выходу и лишь на пороге коротко оглянулся, прибавив: — Иначе бы ты неприятно умер.

Виктор — в незастегнутом плаще, без кепки — догнал визитера, когда тот в компании бомжа с мешком уже вступил на пустырь за девятиэтажками. Запыхавшись, он не сразу смог говорить внятно:

— А я вам ору, ору!.. Куда вы гоните?!

— Мы спешим, — хмуро ответил гость.

— Вот, — Виктор обеими руками протянул глиняную голову, кое-как завернутую в растрепавшуюся на бегу газету. — В подарок, на память. Потому что… за такие деньги, и без ничего уходить… возьмите!

— Мне?! — Гость был изумлен и озадачен, не веря тому, что ему подносят такой дар, и не зная, как поступить. — Это слишком щедрый дар, я не могу принять.

— Берите! — Виктор едва не силой вложил голову в ладони гостя. — Я что — зря бежал?

— Ты умеешь дарить, — признал гость. — Но мне нечем отдариться. Разве что… — посмотрел он на бомжа, и тот мигом вытащил из мешка несколько денежных пачек.

— Нет, нет!.. — отмахнулся Виктор. — Если можно — я бы заглянул на вашу сторону. Другого случая не будет. И все, мы в расчете.

Бомж хохотнул, а гость в замешательстве наклонил набок голову:

— Если хочешь… идем.

Ближе к середине пустыря гость, зажав глиняный подарок под мышкой, вынул одну из фотографий, на ходу как бы сгреб с нее невидимую пленку и выбросил руку вперед, раскрыв кулак в растопыренную пятерню: раздался хлопок и шелест, на фоне ночного снега возникла чернота в форме надгробия. Повернув фото изображением к себе, гость убедился, что дефект с карточки исчез, — и выбросил ее. Двое в черных пальто, не останавливаясь и не замедляя хода, вошли во тьму, как в густой дым.

Запнувшись, а затем собравшись, словно для прыжка, Виктор все-таки решился и шагнул вслед за ними, но на пороге темноты задержался, положив ладони на закраины черного входа и просунув по ту сторону лишь голову. В тот момент, когда он продвигался сквозь непроглядную завесу, появился звук ножа, прижатого к вертящемуся точильному кругу, — стремительно приближаясь издали, как вой падающей бомбы, он заполнил собой весь мир, стал подавляюще громадным, нестерпимым, жгучим и осязаемым, словно раскалывающая головная боль, но внезапно оборвался, едва в глаза ударил свет.

Из зимней ночи Виктор выглянул в грязный и пасмурный день. Всюду, сколько было обзора, высились курящиеся пестрые курганы отбросов, над которыми в дымном и низком сером небе с несмолкающим граем вились черные птицы, похожие на поднятые ветром тряпичные клочья. Перед порталом простиралась площадка, заваленная сором и залитая помоями, — в подножном гнилье рылся десяток безобразных людей, одетых в рванину; головы, облысевшие, в коросте и редких прядях слипшихся волос, лица, обросшие наполовину вылезшей шерстью, ступни босые, икры в лохматых обмотках, руки оголены до плеч. Они собирали какие-то несъедобные на вид куски и складывали их в корзины и пластиковые коробки с проволочными дужками; собирателей охранял обутый в опорки и более-менее человекообразно одетый воин в жестяном колпаке, держащий оружие вроде косы. Справа торчал из помоев уродливый и примитивный идол — косо вбитое в грязь бревно с грубо вырезанным оскаленным лицом; брюхо и ноги деревянного кумира были облеплены долларами, рублями, гривнами и евро. По бокам от идола чернели на кольях сгнившие и высохшие человечьи головы.

При виде людей в черных пальто воин что-то гортанно выкрикнул, а гость Виктора поднял над собой глиняную голову, чтоб все ее видели. Сборщики тухлятины хором возопили: «О-о-о-о-о!» — и, воздев руки, пали ниц. Бомж, поклонившись идолу, начал гвоздями прибивать ордена к его брюху. Кто-то, виляя задом, подполз на четвереньках к гостю и принялся лицом тереться о штанину господина.

В отдалении слева послышался вопль, и над краем тлеющего кургана возник ряд фигур — размахивая палками, люди в кожаных масках быстро побежали к подножию с улюлюканьем и яростными возгласами: «Хабар! Хабар!» Поклонявшиеся глиняной голове завизжали и бросились под защиту одетых в черные пальто. Воин принял боевую стойку, клинок его оружия выпрямился в одну линию с древком, а бомж вытряхнул из рукава свою палочку и раскрыл коготь. Недрогнувший гость Виктора, аккуратно положив подарок к своим ногам, хладнокровно подпустил нападающих поближе, поднял пистолет и открыл огонь. Кожаные Маски один за другим стали падать — одни замертво, другие с воем и рычанием, катаясь и сгибаясь пополам от боли, а третьи бросились назад.

Отпрянув в страхе, Виктор выдернулся из портала, попятился и сел в снег; черная дверь негромко схлопнулась и исчезла. Он машинально осмотрел свои руки — измазаны чернотой входа, как сажей. Вскочив, Виктор нагнулся, зачерпнул полные пригоршни снега и принялся исступленно оттирать с пальцев и ладоней грязь чужого мира, пока та не сошла совсем; тогда он загреб еще снега и умылся им — с блуждающим взглядом, жадно вдыхая открытым ртом. Отплюнувшись и фыркнув, как собака после купания, он дико рассмеялся и подбросил снег фонтаном вверх:

— А у нас можно жить! У нас еще можно жить! Ще не вмерла Украина! Еще Польска не сгинела! О-хо-хо!

Он прыгал, вскидывал снег к небу и ел его из горсти, потряхивая головой и приговаривая, как заклинание:

— Можно жить! Можно жить! Можно!

Сергей Туманов

Только один

Бой заканчивался.

Тусклое красное солнце висело над горизонтом, медленно затухая в вечернем тумане. Длинные тени от развалин тянулись через все поле и спотыкались о кучи издохших врагов там, где были особенно ожесточенные схватки. Некоторые исоптеры еще шевелились, вытягивая корявые конечности, когда мимо них медленно проходил человек. В таких случаях Басселард останавливался, некоторое время смотрел на плоские головы с поблекшими ячейками глаз и вяло шевелящимися жвалами, на затянутые хитином изуродованные тела с пятнами сочащейся из ран слизи. Потом добивал раненых врагов одним ударом разрядника и шел дальше.

Термисов в этот раз было много. Очень много. Наверно, на каждого дентайра приходилось по три сотни отборных исоптер Армии Заселения. Таких врагов Басселард еще не видел. Модифицированная броня с серыми разводами силовых линий, визуальный аппарат, позволяющий контролировать одновременно все, что происходит вокруг, новое оружие. Идеальные солдаты. Не рассуждающие, не боящиеся смерти. Да, идеальные. Но не такие идеальные, как мы.

У расщелины бой еще продолжался. Несколько десятков исоптер обреченно карабкались по телам предшественников туда, где сверкали вспышки и чернел смазанный силуэт одинокого дентайра.

— Они все-таки идиоты, — сказал кто-то сзади.

Басселард обернулся.

Келаванг стоял у дымящихся останков подбитой в начале боя матки, лениво поглаживая ствол разрядника. Между ним и Басселардом оставалось десять шагов дозволенной дистанции.

— Не бойся, — усмехнулся Келаванг. — В отличие от тебя я чту традиции и не подойду ближе.

— Думаю, сейчас бессмысленно обвинять меня в непочтении, — сказал Басселард. — Мы победили. Если бы я не убедил вас отвергнуть старые правила и объединиться — ничего бы не вышло.

— Дурак ты, Басселард. Каждый из нас мог справиться с этой сворой в одиночку. Даже ты. Чуть больше времени, чуть больше энергии. А сейчас придется делиться.

— Здесь нечего делить. Планета пуста.

Келаванг расхохотался.

— Всегда найдется что поделить! Я, например, пустыни люблю. А здесь они в изобилии. Развалины опять же. Кто знает, какая раса их построила и что можно найти внутри.

Басселард посмотрел на чернеющие остовы зданий. Обломанные шпили, провалы полуосыпавшихся арок. На вид руинам было несколько тысячелетий.

— Там ничего нет.

— А это мы проверим, — загадочно ухмыльнулся Келаванг. — Я туда сканов запустил.

— Вся добыча на завоеванной планете делится Советом, — напрягся Басселард.

— А-а… вот и ты вспомнил о традициях. Не бойся, мой слабый друг. Повторяю, я чту традиции. — Келаванг отвернулся.

— Тогда я собираю Совет, — бросил Басселард, чувствуя, как закипает внутри вековая ненависть.

— Твое дело. Ты нас затащил в эту дыру.

Басселард поднял руку. Маленькая игла вымпела вылетела из браслета, воткнулась в землю и за мгновение вытянулась к небу, раскрывая оранжевые лепестки.

— Совет будет здесь. Немедленно.

Келаванг усмехнулся и промолчал.

Дентайры собирались медленно, не желая лишний раз сталкиваться с сородичами. Они подходили с разных сторон, один за другим, неуклонно соблюдая дозволенную дистанцию в десять шагов. Останавливались, образуя, как того требовала традиция, широкий круг, в центре которого вращался вымпел Совета. Глейф, Зан-гон, Лабрис… Басселард насчитал пятнадцать человек. Двоих не хватало, в том числе Клеванта, чьи владения граничили с Озерной Маркой самого Басселарда. «Это хорошо, очень хорошо, — подумал он. — Значит, все земли и все самки неудачника теперь принадлежат мне». Последним спустился с горы трупов припозднившийся воин в черной броне. Когда он подошел ближе и убрал силовые щиты, Басселард узнал Хецнаба.

Круг замкнулся.

Басселард сделал шаг вперед, стараясь ни на секунду не упускать из вида соседей, и сказал громко:

— Дентайя победила. Теперь вы все видите, насколько удобнее биться сообща.

Воины заворчали.

— Ничего мы не видим, — прогудел Зангон. — Я муравьев щелчком перешибал. Вы все мне только мешали. Подумаешь, пара тысяч недоразвитых исоптер.

Басселард вздохнул.

— Это не просто исоптеры. Это Армия Заселения. После настала бы очередь наших коренных владений. Против вторжения можно сражаться только вместе. Но речь о другом. Планета наша. Здесь есть остатки древней культуры. Воин Келаванг запустил в ближайшие развалины сканов. Совет должен заранее решить, что делать с возможной добычей.

Келаванг засмеялся.

— Как вы понимаете, воин Басселард желает получить всю планету в свою безраздельную собственность. По праву застрельщика этой комедии.

Басселард спиной почувствовал, как пронеслось по кругу напряжение.

— Нет. Мы сражались вместе. Вся добыча — общая.

Воины неодобрительно загудели.

— Добыча не может быть общей, — сказал Зангон. — Если сканы Келаванга найдут пару кристаллов арита — мы как их делить будем? Остается только драться. — И его фигура мгновенно скрылась за тьмой брони. Следом активировали защиту стоявшие рядом Глейф и Хецнаб.

Келаванг усмехнулся.

— Я предупреждал. Воевать и брать добычу должен только один.

Басселард шагнул в центр круга.

— Стойте. Если мы сейчас уничтожим друг друга, завтра следующая волна затопит наши владения. К тому же делить пока нечего. Может, там ничего нет? Дождемся возвращения сканов и тогда будем решать. Со своей стороны обещаю отказаться от собственной доли, если добыча будет небольшой.

Теперь броней закрылись все дентайры, за исключением Басселарда.

— Дурак! — голос Келаванга за стеной его радужной брони звучал глухо. — От добычи никто никогда не отказывался. Это нарушение традиций. Ты дождешься, что Совет лишит тебя права именоваться дентайром и заберет все владения. Я думаю, это будет правильное наказание для человека, забывшего основы нашей цивилизации. Только один!

— Только один! — отозвались остальные.

Басселард стоял спиной к вымпелу. Мелкие искры датчиков кружили над головой, оценивая уровень опасности.

— Когда на границах появились исоптеры, — сказал он, — вы согласились со мной, что закон может иметь исключения. Все вы. Напомнить, почему вы согласились? Твоя система, Зангон, видна отсюда, даже если не напрягать зрение. А столица Глейфа находится еще ближе. До рудников Хецнаба рукой подать, а что будет с твоей энергией! Хецнаб, если ты лишишься кристаллов? Ведь ты так гордишься своими рудниками. А ты, Келаванг? Что это за белая звезда там, у горизонта? Неужто Делия, откуда ты вывозишь своих наложниц? Вы все — рядом. Вы все — на границе. И поэтому вы здесь, а остальные не явились. Вам повезло меньше. Исоптеры смели бы вас в первую очередь.

— Исоптер больше нет, — пробурчал Глейф. — А твои слова о следующей волне не имеют основания. Ты не можешь точно знать, что это, — он обвел рукой горы обугленных трупов, — Армия Заселения. И уж тем более ты не можешь утверждать, что она не последняя. Может, их единственная цель — эта планета? Почему они рвались сюда, вместо тою чтобы захватить те же рудники Хецнаба? Они ведь действительно рядом.

— Нет, — сказал Келаванг. — Эта планета не может быть целью. Здесь ничего нет.

— Только развалины, — добавил Зангон. — Надо решить, что делать с добычей.

— Драка! — крикнул молчавший до той поры Лабрис, и над его головой взвилось холодное пламя.

— Стойте! — Басселард поднял руку. — Сканы возвращаются.

В наступающей темноте стало отчетливо видно, как из проломов и арок древних зданий выметнулось с десяток светящихся дисков. Некоторое время они кружили над руинами, рыская по камням узкими лучами собирателей. Потом рванулись к дентайрам.

— К вымпелу их, Келаванг, — сказал Басселард. — Мы должны получить информацию одновременно.

— Это мои сканы, — проворчал тот, но приглашающий жест сделал.

Диски сгрудились в центре круга, медленно плавая возле оранжевых лепестков вымпела. Затем выстроились друг над другом и застыли. Верхний диск полыхнул яркой вспышкой, раскрывая экран.

— Это план развалин, — сказал Келаванг, разглядывая мешанину нарисованных в воздухе синеватых линий. В их переплетении едва угадывались зубья построек и темные пятна сохранившихся подземных помещений.

— Ого, да здесь внизу целый город! — Зангон шагнул вперед, всматриваясь. — Но он совершенно пуст. Нет жизни, нет кристаллов. Вообще ничего полезного. Одни камни и песок.

Схема пылала только синим цветом. Ни зеленых точек, обозначавших живые существа, ни желтых сполохов полезных ископаемых видно не было. Даже черноты рукотворных механизмов дентайры не разглядели, хотя вглядывались очень долго.

— Пустота, — подвел итог Хецнаб. — Нет добычи. Драться не за что. — И убрал броню.

— А это что? — Басселард указал туда, где сеть линий была наиболее густой.

— Ничего, — пожал плечами Келаванг. — Видишь, здесь все такое же синее.

Басселард подошел ближе.

— Не совсем. Здесь цвет меняется. Незначительно, но все же заметно. Он плавно перетекает в фиолетовый.

— Фиолетового цвета на карте не может быть, — ответил Келаванг. — Он ничего не обозначает. Это закатный отсвет, не более. Протри глаза.

Воины засмеялись.

— Здесь больше нечего делать, господа дентайры, — провозгласил Зангон. — Я возвращаюсь. Не знаю, как вас, но меня ждут повседневные дела.

Он медленно стал отступать в темноту, держа руки перед собой, как того требовали правила Совета. На холме за его спиной проявился мутный силуэт убравшего невидимость корабля.

— Да, — присоединился Хецнаб. — Нам всем пора.

Вдали один за другим стали возникать корабли. Остроносый «Бегис» Лабриса, нелепый, размалеванный всеми цветами радуги «Глайд» Келаванга, огромная, изуродованная шрамами туша хецнабовского «Бесноватого». В наступившей тишине было слышно, как завывает среди руин ветер.

Дентайры уходили, стараясь не глядеть друг на друга. Их корабли постепенно оживали, просыпаясь. Солнце окончательно скрылось, и теперь только бортовые огни освещали равнину. Потом исчезли и они.

У вымпела Совета осталось лишь двое.

— Я хочу проверить, — сказал Басселард. — Мои глаза меня никогда не обманывали.

Келаванг не ответил. Он проводил взглядом последний уходящий в небо звездолет и медленно пошел к своему «Глайду» вслед за вереницей сканов. У самого шлюза он остановился и крикнул:

— Как хочешь! Только помни — отсутствие хозяина развязывает руки соседям. Традиции, сам понимаешь.

— В бездну традиции, — прошептал Басселард. — Если законы мешают жить, их забывают.

Он дезактивировал вымпел, некоторое время разглядывая опадающие на песок оранжевые лепестки. Потом отвернулся и, не дожидаясь отлета «Глайда», зашагал к ближайшим развалинам.

* * *

Схему развалин он успел записать, отложив ее в ближайший сегмент памяти, и вызывал каждый раз, когда оказывался на очередной развилке.

Сейчас он снова ходил вокруг нее, пытаясь понять, что делать дальше.

Вокруг была низкая пещера, образованная парой рухнувших друг на друга зданий. Остатки некогда роскошных барельефов смотрели на него со всех сторон. Лица полулюдей-полуживотных, их змеиные глаза и искривленные, словно в агонии, фигуры покрывали стены сплошным потоком, переплетались друг с другом. Басселард старался не смотреть на эти жуткие картины, чувствуя, что их вид вызывает в мыслях тоску и безысходность.

Странная это была цивилизация. Даже прошедшие тысячелетия не смогли стереть ее нечеловеческую сущность. Да, все это построили люди, в этом он не сомневался. Остатки монументов, дверные проемы и лестницы вполне дентайского вида и даже кое-где сохранившаяся высеченная из камня мебель — все это доказывало человеческое происхождение. Но эти барельефы… эти здания без окон, подвалы, откуда веяло тысячелетним ужасом… Басселард не мог представить, что здесь жили нормальные люди. Он даже пригасил освещаемое поле, чтобы видеть как можно меньше.

Басселард еще раз вгляделся в схему. Теперь он не сомневался. Здесь, где-то недалеко, она меняла цвет. Синие линии сплетались в клубок, постепенно становясь фиолетовыми. Он попытался вспомнить, что мог означать фиолетовый цвет. Синий — цвет камня, зеленый — цвет живых организмов, желтый — цвет полезных ископаемых, черный — цвет машин. Он помнил, что в давние времена был еще красный, цвет опасности Но его на картах уже давно не использовали. Ничто в этой вселенной не могло угрожать дентайрам. А фиолетовый…

Наконец он убрал схему и посмотрел на чернеющий впереди проем. Когда-то это была дверь высотой в три человеческих роста. Теперь от нее осталась лишь узкая дыра, наполовину засыпанная каменным крошевом. За ней угадывался низкий, будто сдавленный коридор.

Потом он долго шел по этому коридору, петлявшему, словно раненая змея. Время от времени гладкие плиты пола сменялись выщербленными ступенями, ведущими вниз. Потолок то нависал над головой, то взмывал на недосягаемую высоту. В одном месте, посмотрев случайно вверх, он увидел звезды.

Когда коридор внезапно превратился в широкий квадратный зал, Басселард остановился, оглядываясь.

Слава бездне, здесь не было барельефов. Гладкие шестиугольные плиты неопределяемого серо-желтого цвета покрывали и стены, и пол, и даже потолок. В зале ничего не было. Ни статуй, ни даже раскрошенных камней.

Басселард снова раскрыл схему. Зеленая точка, обозначающая его самого, стояла в центре пульсирующего фиолетовым цветом сектора.

Он медленно прошел вдоль стен, трогая плиты облицовки. Обыкновенные, холодные на ощупь камни с затхлым пыльным запахом.

Только обернувшись назад, он увидел, что камни изменяются. На их поверхности проступили неясные тени. Они медленно изгибались, становясь все отчетливее, превращаясь в узнаваемые образы. Изображения стен, зданий, высоких стрельчатых арок, широких площадей, залитых ярким солнечным светом.

Басселард отошел в центр зала, чтобы лучше видеть.

Наверное, это была запись последних дней планеты. Стандартная ситуация. Гибнущие культуры почему-то очень любили оставлять после себя подобные послания, вместо того чтобы уйти в небытие по-мужски, не прощаясь.

Да, это была странная цивилизация, подумал он, разглядывая существ в черных одеяниях, что стояли на ступенях некоего давно разрушенного дворца. Плотные капюшоны полностью скрывали их лица. Может, они и не были людьми. Кто знает, что пряталось за этими капюшонами. Наличие двух рук и двух ног еще никого не делало человеком. Какой-то древней жутью несло от этих фигур, неподвижно стоящих посреди огромного города. Потом одна из них стала изменяться. Басселард даже отпрянул в сторону, когда существо в черном вдруг содрогнулось и упало на ступени. Казалось, его корежит изнутри. Оно билось в судорогах, царапая камни вполне человеческими руками. Потом руки перестали быть человеческими. Они вытянулись, усыхая и чернея прямо на глазах. Одежда треснула сразу в нескольких местах, выбрасывая на камни сгустки слизи. Наружу рванулось еще несколько пар таких же мелко дрожащих конечностей. А затем с головы слетел разорванный в мелкие клочья капюшон. Басселард ошалело смотрел на плоскую голову с шевелящимися жвалами и длинным рядом глазных ячеек.

— Теперь понятно, почему они рвались именно на эту планету, — донеслось сзади.

Басселард резко обернулся. Келаванг стоял у входа в зал, постукивая пальцами по стволу разрядника.

— Это их родина. Здесь они стали исоптерами. Здесь решили перестать быть людьми.

— Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты. — Келаванг прошел вперед, не забывая о дозволенной дистанции. — Решил проверить качество работы своих сканов. Не отвлекайся, смотри, что там происходит.

На плитах была та же картина, но с одним изменением. Существа, стоявшие рядом с новорожденным термисом, тоже отбросили капюшоны.

Да, они были людьми. Может, с чересчур жесткими, словно вырубленными из камня, лицами и слишком узкими змеиными глазами. Но это были люди. Один из них поднял руку, не спуская глаз с исоптеры. Насекомое притихло, сжалось, словно пытаясь втиснуться в камни лестницы.

— Они им управляют, — прошептал Келаванг. — Ты представляешь, что это значит?

Страницы: «« « ... 1516171819202122 » »»