Та сторона, где ветер Крапивин Владислав
Еще вчера Илька хотел назвать свой первый змей «Пчелой». Но когда он, устроившись на крыльце, проводил по бумаге последнюю черную полосу, что-то зажужжало рядом и больно клюнуло в ухо. Ухо не распухло, Илька успел обмакнуть его в холодную воду. Но любить пчел Илька перестал.
А сейчас вдруг само собой придумалось новое имя, ласковое такое и смелое.
Обрадованный Илька крикнул в открытую дверь:
– Мама, я погуляю! Я не хочу есть! Я пошел! – и выскочил за дверь, спасаясь от завтрака.
Он понял, что надо делать. Надо бежать к Генке, он, наверно, даст ниток. Ради такого дела, ради первого Илькиного змея, конечно, даст. А может быть, и на крышу слазит вместе с Илькой, когда увидит его «конверт» и узнает, какое у него имя.
Так Илька думал, а ноги его уже мелькали, будто спицы. Он привык думать на бегу.
И через полминуты он дернул Генкину дверь.
Дверь была заперта.
– Ге-ен! – прогудел в скважину Илька.
Сначала было молчание.
Потом Генкин голос, какой-то сиплый и заспанный, спросил:
– Чего надо?
– Гена, открой, что-то скажу, – заторопился Илька. —
Гена, у меня змей! Открой, давай запустим!
– Не мешай, – прорычал Генка из-за двери.
– Не буду, – согласился Илька. – Только дай тогда моточек. Хоть один. У меня тонкие.
– Брысь! – гаркнул Генка, и в дверь ударилось что-то твердое, кажется, ботинок.
Илька не дрогнул.
– Эх, ты! – сказал он и стал медленно спускаться с крыльца. На последней ступеньке он услышал еще несколько неприятных слов. Но уже было все равно.
Илька прошел через двор, и хвост «Тигренка» понуро волочился следом. На улице Илька секунду стоял у палисадника и думал. Потом лег на острые планки животом и раздвинул ветки. Может быть, он увидит Генку в окне. Может быть, поймет, какая муха его укусила: давно уж Генка не был таким злым.
Но вместо Генки Илька увидел собственное лицо, которое отразилось в стекле закрытого окна. А за стеклом была задернутая занавеска.
– Ну и пусть! – сказал Илька.
Он закинул змея за спину и зашагал к дому. Не по тротуару, а по заросшей канаве, сердито ударяя сандалиями по головкам лебеды. Здесь, на дне канавы, еще не высохла роса, и разлетались брызги. Хвост «Тигренка» оставлял в мокрой траве змеистый след. А утро было хорошее: синее такое и свежее. Илька хмуро глянул в небо и засмотрелся. Редкие, совсем крошечные облачка быстро бежали к зениту. Словно кто-то очень большой отрывал за горизонтом клочки от тюка желтой ваты и пускал по ветру. Клочки летели, распадались на тонкие волокна и таяли в самой середине большого неба. И таяла Илькина обида.
Вдруг проснулась и коротко взревела за спиной бумажная трещотка. Это ветер задел в полете утреннюю улицу. Змей рванулся и зарыскал на коротком поводке. «Тигренок» просился в небо.
Илька помчался к дому. Будь что будет – нельзя терять такой ветер!
Крыша сарая, который стоял во дворе, была крутой и высокой. Илька добрался до самого гребня и встал. Выпрямился. Ветер был здесь ровный и сильный, такой, что Илькины волосы на затылке сразу встали торчком, а широкие рукава рубашки затрепетали у локтей, как маленькие флаги.
Трещотка уже просто ревела, захлебываясь воздухом, и «Тигренок» метался, как живой, он не хотел больше ждать.
Илька, торопясь, вынул катушку, несколько раз подергал нитку: «Выдержишь? Выдержи, ладно?» Он привязал конец нитки к поводку. Поднял «Тигренка» и подтолкнул его вверх.
Нитка скользила, обжигая пальцы. Змей пошел ровно и быстро. Голос трещотки становился тише, «конверт» уменьшался, и, когда размоталась катушка, он стал не больше конфетной бумажки. И только дрожь натянутой нитки говорила о силе воздушных потоков там, вверху.
Это было просто чудо: таким послушным и легким оказался Илькин первый змей! Радость звенела в Ильке, и не было вокруг ничего, кроме неба – такого громадного синего полушария, в котором только ветры, да желтые облака, да «Тигренок», да еще сам Илька на самом верху высокой острой крыши…
А змей неожиданно рыскнул в сторону, заметался, потянул вправо. Теряя высоту, начал описывать круги. Видимо, хвост, намокший в росе, высох теперь на ветру, полегчал, и нарушилось равновесие.
Илька испуганно дернул нитку.
И случилась беда.
Нитка в руках ослабела, а оторвавшийся «Тигренок», покачиваясь, начал медленно падать к разноцветным крышам соседнего квартала.
Он упал во дворе за высоким забором.
Нет, Илька не растерялся. Была еще надежда спасти змея. Уже через минуту он, обдирая колени о доски, оседлал забор.
«Тигренок» был здесь. Он висел, перекинувшись хвостом через край железной бочки, – сам снаружи, а хвост в воде. Илька, не думая, прыгнул в траву. Прыгнул, зашагал к бочке среди гряд, над которыми среди узорчатых листьев висели зеленовато-оранжевые помидоры.
В воде отражался темно-синий круг неба. В этом круге Илька увидел свою взлохмаченную голову и еще солнечный обрывок облака, похожий на парусную лодку. Лишь секунду задержался Илька, глядя в перевернутое небо. И вдруг рядом с его отражением появилось чье-то темное сердитое лицо. Крепкие пальцы ухватили Ильку за локоть.
Его держала грузная тетка в цветастом переднике, белой косынке, надвинутой на глаза, и почему-то в резиновых сапогах. Была она немногословна и деловита. Коротко кивнула на помидоры:
– Не успел еще?
– Я за змеем, – сказал Илька. – Пустите.
Он не испугался.
– Ишь ты! – Губы хозяйки искривились, как толстые дождевые червяки. – Знаем, не первый. Ну-ка, пойдем. – Она двинула Ильку в сторону ворот.
– А змей? – сказал он.
– Будет сейчас змей…
Твердая ладонь ухватила Ильку за руку у самого плеча, приподняла, и ему пришлось бежать за хозяйкой на цыпочках. Тетка шагала тяжело и быстро. Она шла не к воротам, а в угол двора, где темнели буйные крапивные джунгли, и, не сбавляя шага, нащупывала свободной рукой боковую пуговицу на Илькиных штанах.
Илька понял, что скоро-скоро, прямо сейчас, случится что-то очень неприятное, и у него ослабели колени. Но тут же он отчаянно рванулся вниз, вперед и с маху взлетел на забор.
Он мчался по улице, слыша сначала за собой топот и визгливый крик, а потом ничего не слыша…
– Илюшка!
Он остановился. Никто не гнался уже. А с тротуара звал кто-то знакомый в сером костюме и кепке. Это же Владькин отец! И Владик рядом.
Илька подошел. Он дышал еще тяжело, и вид, наверно, был взъерошенный. Иван Сергеевич серьезно спросил:
– Случилось что?
– А чего она… – сказал Илька. – Змей упал, а она… —
И смелый Илька вдруг совсем неожиданно всхлипнул.
– Беда, что ли, какая? – нахмурился Владькин отец.
– Да так… – Илька коротко вздохнул, шмыгнул носом и вытер глаза. Нагнулся и стал чесать ногу. Нога горела: видно, зацепил за крапиву.
– Змей упал у него, – сказал Владик. – Сам делал, да, Илька? Первый…
Илька сердито мотнул головой.
– Ладно, пусть! Теперь я другой сделаю. Она еще узнает! Я другой сделаю, а на хвост привяжу… бомбу привяжу и запущу над ее огородом, вот! Мне Шурка сделает. От огорода только дым пойдет…
Иван Сергеевич притянул Ильку за плечо.
– Ну, будет. Первый – не последний. Еще позапускаешь… Ты скажи вот что. Знаешь, где Гена живет? К нему не забежишь?
Илька опять вздохнул:
– Я забегал. Я недавно забегал, а он не пускает. Говорит: «Идите все к чертовой бабушке в болото».
– Ты чего это так выражаешься? – сказал Иван Сергеевич.
– Это он так выражается, – печально ответил Илька и снова стал чесать ногу. – Сидит там… и не пускает. Наверно, какое-то важное дело делает.
– Ты сбегай еще раз, – тихо попросил Владик. – Сбегаешь? Очень надо.
Илька выпрямился.
– Сбегаю, – сказал он.
Владик повернулся к отцу, словно ждал, что Иван Сергеевич заговорит, но тот молчал. Тогда Владик снова попросил Ильку:
– Ты ему хоть в окно крикни, если не пустит. Чтобы зашел. Потому что, наверно, ночью мы уедем.
Илька глянул на Владика и на его отца.
– Насовсем?
– Нет, – сказал Иван Сергеевич. – Но, может быть, надолго. По крайней мере, Владик… Я все ждал, когда письмо оттуда придет. Но, видимо, письмами дела не решишь. Надо ехать самим.
– А… куда? – нерешительно спросил Илька.
– В Одессу, – сказал Владик.
Иван Сергеевич снова взял Ильку за плечо.
– Послушай. Если он прийти не может или еще чего… ты хоть спроси, не знает ли он, где там остановиться можно на первые дни. Адрес какой-нибудь. С гостиницами там не густо.
Илька энергично кивнул и снова поднял глаза на Владькиного отца. Но тот смотрел мимо Ильки и, видно, думал о чем-то нелегком и беспокойном.
Что-то важное происходило сейчас, Илька это чувствовал, хотя и не понимал. Но он ни о чем не стал спрашивать, потому что не всегда это надо. Он уже знал, что приходит время, и загадки разгадываются и многое становится ясным.
А сейчас нужно спешить: ведь он – Гонец.
– Я спрошу, где остановиться. Я запомню. Я побегу.
– Пусть придет, – тихо сказал Владик.
…И стремительный Илька помчался.
Бежать хорошо, если это кому-то надо. Если кто-то ждет. Тогда можно даже забыть о погибшем «Тигренке». Ну, не совсем забыть, а на минуту. Совсем разве забудешь? Вон Яшка уже кричит с забора:
– Запустил? Эй, Гонец!
Илька с разбегу проскочил мимо Воробья. Тормознул по скользкой траве пяткой, обернулся:
– Чего?
– Где твой змей? – покачиваясь, допытывался Яшка. – Тю-тю полосатенький, да?
– Ну и пусть тю-тю, – мужественно сказал Илька. – Ты, Яшка, раз уж не уехал в Африку, слезь с забора и сходи со мной к Генке. Дело есть, а он не пустит. Я знаю.
Это он так сказал. Просто чтобы Яшка перестал расспрашивать про змея. А Генка, конечно, пустит, когда узнает зачем. Но Яшка спросил:
– Какое дело?
Илька рассказал.
Яшка ловко спрыгнул в траву.
– Не врешь? Правда в Одессу?
Ну и бестолковый же Воробей! Зачем Ильке врать?
– Бежим, – заторопился Яшка. – Вот увидишь, пустит нас Генка. Мы его обрадуем. Я кое-что знаю.
– Что ты знаешь? – обидчиво спросил Илька. Потому что все-таки плохо, когда каждый что-то знает, а ты один не понимаешь ничего.
– Знаю, – ухмыльнулся на бегу Яшка.
Глава двенадцатая
А с Генкой было вот что.
В день грозы, вернувшись от Владика, он вытащил из-за поленницы разбухший от сырости учебник. В комнате Генка сел к окну, разложил учебник на подоконнике и, давясь от непобедимого отвращения, открыл первую страницу.
Страница пожелтела и пахла плесенью. Старая чернильная клякса в нижнем углу расплылась и посветлела. Все остальное – буквы, рисунки, цифры – было в точности таким же, как и раньше, отвратительно знакомым, надоевшим до зелени в глазах.
Эту первую страницу Генка знал до последней запятой. Сколько раз он с нее начинал прорабатывать ненавистный «инглиш». И отступал.
Но сейчас отступать было нельзя. Это железное «нельзя» встало перед Генкой как прочная решетка. Хоть головой колотись, хоть зубами грызи. Хоть ложись на землю и волком вой.
Генка посмотрел на учебник, стиснул кулаки и заплакал.
Он плакал от ненависти. Он ненавидел эту мокрую, растрепанную книжку, которую хоть умри, а надо как-то понять и выучить за две недели. За две недели вместо девяти месяцев! Ненавидел себя за беспомощность, за страх перед этой книжкой. И вообще все на свете. Даже Владьку! Потому что все это из-за него…
Не шелохнув ни одну ветку, проскользнул в палисадник Яшка Воробей и, как из-под земли, выскочил перед окошком.
– Ох и грозища грохала! Ага, Гена?
Генка вздрогнул. В ту же секунду высохли глаза.
– Чего тебе?
В хитрых Яшкиных зрачках зашевелились крошечные искорки – он увидел учебник.
– У-у… – невинным голосом начал Яшка. – Английский учишь. А говорил…
– Что я говорил? – холодно спросил Генка.
– Сам не знаешь?
– Я все знаю, – сказал Генка. – Понятно?
Яшка присвистнул, напружинился и скакнул спиной на шаткий заборчик палисадника. Сел на нем, нахохлился и закачался, как настоящий воробей.
– Ты мне сломай загородку, – хмуро сказал Генка, – тогда узнаешь!
– Я легкий… А как по-английски будет «загородка»?
– Загородка по-английски будет «балбес», – ответил Генка.
– Сам ты… – вырвалось у Яшки.
И, перепуганный собственной дерзостью, он втянул голову и прыгнул назад, за палисадник. Потом осторожно глянул сквозь ветки. Генка сидел все так же, спокойный и грустный. Он не собирался мстить.
– Если я балбес, – сказал он, – то иди и спрашивай свою умную сестру. Она ученая. В школе училась да в институте уже целых три года.
– Четыре, – сказал Яшка.
– Ну, четыре… А еще сколько осталось?
Яшка за палисадником медленно выпрямился.
– Ско-лько… – задумчиво начал он и поднял к небу круглые коричневые глазки, будто решал трудную задачу. – Ну, сколько? Всего шесть курсов. Отнять четыре… Значит, два. Два, да?
– Ты допрыгаешься, Воробей, – сказал Генка. – Катись, не мешай.
Эх, Генка, Генка… Не умел он лукавить. Слишком быстро и неловко перевел он разговор на Яшкину сестру. А Воробей хитер и догадлив.
– В медицинском шесть лет учатся, – начал он будто между прочим. – Больше, чем во всех других. Да еще какой-то этот нужен… стаж. Когда человек работает. Галка два года санитаркой работала, а потом уж в институт. Без стажа трудно.
– Мало ли что трудно.
– Отличники еще могут, – объяснил Яшка. – А ты, что ли, отличник?
– При чем тут я? – зло бросил Генка.
– Ха-ха! – нахально сказал Яшка, потому что был далеко. – Думаешь, я дурак?
Генка смотрел на него пристально и сурово.
– Слушай, – тихо сказал он. – Ни в каком месте, никогда, никому не вздумай пикнуть об этом.
Яшка знал, когда можно шутить, а когда лучше не надо.
– Зачем мне пикать? Мне-то что… – Он равнодушно засвистел, потом вздохнул, взглянул последний раз на Генку и ушел.
А Генка смотрел на учебник полными тоски глазами. И в голове толкались две дурацкие фразы: «Хау ду ю ду, Тэдди!» – «Хау ду ю ду, Джонни!» Этих слов не было в учебнике. Генка запомнил их на одном из уроков, когда Вера Генриховна читала вслух тонкую книжонку об английских мальчиках, которые сделали воздушного змея. Поскольку речь шла о запуске змея, Генка решил сначала отнестись к этой истории с некоторым вниманием. Но понял он только первые слова: «Хау ду ю ду…» Это благовоспитанные Тэдди и Джонни приветствовали друг друга. С тех пор, неизвестно почему, стоило Генке сесть за английский язык или даже подумать о нем, как начинало вертеться в голове: «Хау ду ю ду, Тэдди!» – «Хау ду ю ду, Джонни!»
Генка ненавидел этих Тэдди и Джонни беспощадной ненавистью. Он представлял их удивительно ярко, просто как живых видел: чистеньких, приглаженных, с аккуратными проборчиками в прическах, в пестрых чулках до колен и ярко-рыжих полуботинках. Тэдди, кроме того, еще и сам был удивительно рыжий, а Джонни белобрысый и лупоглазый. Они бестолково бегали по лужайке с подстриженной травкой и пытались запустить змея, сделанного из газеты с дурацким английским названием. Конечно, у таких растяп и дурней ничего не вышло, и змей упал в болото, распугав сытых английских лягушек.
Это Генка знал точно, хотя Вера Генриховна ничего о таком конце не сообщала…
«Хау ду ю ду, Тэдди!» – «Хау ду ю ду, Джонни!» Ну, попались бы вы Генке, он бы вам показал «хау ду ю ду»!
А учебник все еще был открыт на первой странице. Трудные дела всегда надо начинать с самой первой страницы, Генка это понимал. Но учить здесь было нечего, и он перевернул лист.
Потом еще.
А за окном среди листьев, уже просохших после дождя, посвистывал ветер августа. И Генка увидел, как из-за крыши взбирается в небо маленький голубой змей «Василек».
А «Кондор» уже не поднимется. Будут удивляться мальчишки, будут узнавать друг у друга, куда делся Генка. Поползут по ниткам пестрые телеграммы: «Что случилось?»
Что же случилось?
А ничего.
Конечно, теперь проще всего сказать, что Генка все понял и решил исправиться. Что он дал себе слово стать отличником, выучить английский язык назубок. И что у него появилось горячее желание сделаться доктором медицины, о чем сразу же догадался хитрый Воробей.
Но ведь это же чепуха. Английский язык Генка не терпел по-прежнему, и становиться врачом ему совсем не хотелось. Кем-нибудь другим: летчиком, шофером, космонавтом, но только не врачом!
Но что он мог сделать?!
Что же делать, если есть на свете Владька, которому так плохо жить на свете, а помочь ему никто не может. А ведь кто-то должен помочь. Если отступают врачи, если боится отец, значит, должен помочь Генка. Это, может быть, смешно, но это так. Другого выхода Генка не знал и придумать не мог.
И отступить Генка не мог. Это было все равно что увидеть, как падает чей-то змей, и не броситься на выручку. Только в миллион раз страшнее: это значило бы предать Владьку. Нет, предавать Генка не умел. Морщась от жалости к себе, Генка стал считать время: от шестого до десятого класса – пять лет и в институте – шесть. Одиннадцать. Раньше нельзя – это понятно даже дураку.
Значит, одиннадцать. Это еще одна Владькина жизнь. И каждый день – это темнота без крошечного лучика света. И каждая молния может оказаться смертельной. Ведь это же Владька! Нет, Генка не мог допустить, чтобы к этим одиннадцати годам ожидания прибавился еще один – двенадцатый.
Он перевернул несколько листов. Здесь уже начинались «джунгли».
«Хау ду ю ду, Тэдди!» – «Хау ду ю ду, Джонни!»
– Ну ладно, вы у меня запоете, – сказал сквозь зубы Генка.
Шумел ветер. Генка встал и захлопнул окно.
…В половине восьмого пришла со смены мама. Генка смутно, будто сквозь вату, услышал ее шаги. Он не оглянулся.
Уже темнело, но можно было еще читать без электричества, и он сидел над учебником, навалившись грудью на подоконник. Грудь болела, но он не хотел шевелиться. Он боялся спугнуть себя. Только что Генка сделал открытие: оказывается, он кое-что помнил и знал. Это «кое-что» было отрывочным и путаным, случайно схваченным на уроках. И все-таки, значит, он мог! В конце концов, за первую и вторую четверть у него были тройки. Худосочные, ненадежные, но все-таки тройки, а не двойки…
Генка вздохнул. Он как бы проснулся. И услышал всхлипывания.
Мама плакала.
– Мама… – сказал Генка и почувствовал, как стремительно вырастает непонятный страх. «С папой беда», – вдруг вспыхнула догадка. Генка прыгнул к стене и нажал выключатель.
Мама сидела у стола, положив голову на ладони. Она не сняла ни жакета, ни косынки. Сидела неподвижно, только вздрагивали плечи.
Генка сказал шепотом:
– Ты чего… поздно пришла?
– Поздно? – Мама подняла лицо с влажными полосками от слезинок. И вдруг закричала громко и беспомощно: – Что же это такое?! Что же ты делаешь-то, лодырь бессовестный! Как ты меня перед людьми выставляешь?!
Страх отхлынул. Генка расслабленно вздохнул и снова шагнул к окну. Он еще не знал, в чем на этот раз виноват, но мысль о несчастье с отцом оказалась напрасной, и это – главное. Остальное – пустяки.
– Как людям в глаза смотреть? – продолжала мама.– У всех дети как дети, а мой…
Генке стало жаль ее. Он всегда ее жалел, когда она так на него кричала. Звучало в ее словах какое-то бессильное отчаяние. А сами слова были давно известные, те самые, которые говорят все взрослые всем мальчишкам.
– Ни ума, ни совести у тебя нет! – продолжала мама. – По крышам свищешь, а за дело взяться толку не хватает.
«Стукнула бы лучше, – тоскливо подумал Генка. – Ладно, что еще бабушки нет. Наверно, телевизор у соседей смотрит. А то бы вдвоем взялись…»
– Дубина бессовестная! – сказала мама.
– Что я сделал? – привычно мрачным голосом поинтересовался Генка.
– А ничего ты, лодырь, не сделал. Бездельничаешь. До чего дошло! Учительница к матери на работу приходит. «Здрасьте, почему ваш Гена не бывает на занятиях?» – «Как – не бывает?» Вот и поговорили. А люди кругом стоят слушают!
«Ясно», – подумал Генка. И обрадовался: значит, на него еще не махнули рукой.
– Только знаешь свои крыши да книжки шпионские! – Мама шагнула к подоконнику, чтобы схватить и выбросить Генкину книгу. И остановилась.
Учебник английского языка был ей так же знаком, как и Генке.
– Учу ведь, – устало сказал Генка. – Сама видишь.
– А что я вижу? В школу-то не ходишь!
– Ну, не хожу. Думаешь почему? Они там уже вон сколько выучили, а я отстал. Вот догоню – и пойду.
– Догонишь ты… Времени-то много ли осталось!
– Догоню, – сказал Генка.
– Гена… Ты же понимаешь. Для себя же учишься. Постарайся. – Мама говорила уже не сердитым, просящим голосом. – Ты иди завтра в школу…
– Завтра воскресенье, – сказал Генка. – В понедельник пойду… Ну, обязательно. Ой, ну не плачь ты только! Ведь сказал, что пойду…
…В понедельник он пришел в класс. Вера Генриховна сказала только одно:
– Звягин, сядь, пожалуйста, ближе к доске. У окна тебя отвлекает уличный шум.
Во вторник Генка подумал, что Тэдди и Джонни, может быть, не такие уж плохие пацаны. В конце концов, они не виноваты, что родились в Англии и должны разговаривать на этом квакающем языке…
В среду Вера Генриховна долго слушала, как Генка барахтается в словах, пытаясь перевести коротенькие английские фразы.
– Это ужасно, Звягин, – сухо произнесла она. – Тебе не хватает элементарных знаний. Не знаю пока, как ты справишься с контрольной…
– Учти, что в шестом классе тебе придется уделять английскому языку особое внимание, – сказала она мимоходом в пятницу.
В субботу утром, когда Генка, заперев окна и двери, сидел дома над учебником, постучался Илька и что-то начал говорить о своем змее.
Генка бросил в дверь ботинок. Через час в дверь постучали снова.
– Ге-енка! – прогудел в замочную скважину Воробей. – Мы от Владика. Пусти, он просил сказать…
Генка вздрогнул. «Владик…» Все эти дни Генка боролся с желанием отложить учебник и побежать к Владьке. Ну просто скучал по нему. Хотелось опять забраться на крышу, поднять свои «конверты» и стоять там на ветру, болтать обо всем на свете, будто ничего не случилось… Но ведь случилось.
Нет, Генка не мог сейчас идти к Владику. Он не боялся встречи с Иваном Сергеевичем, хотя и не знал, будет ли тот рад его приходу. Он боялся другого – своей беспомощности перед Владькой. Маленький Владик один на один боролся со своей слепотой, боролся молча и отчаянно, как только мог. У него было горе в тысячи раз громаднее всех Генкиных несчастий, но Владька оказался сильнее и смелее. Генка был перед ним хлюпиком.
Чем он мог помочь Владьке? Ничем. Ведь жалостью не поможешь. Нужно было дать ему хоть какую-нибудь надежду на выздоровление. И Генка дрался за эту надежду и понимал, что, пока не победит в этой драке, не сможет чувствовать себя перед Владькой как равный перед равным.
И решил пока не встречаться с ним.
Но вот Владик сам зовет его. Просит о чем-то.
Генка отпер в сенях дверь и, не оглядываясь, вернулся в комнату.
Илька юркнул следом. А Яшка далеко не пошел. Остался у порога. Оглянулся и по привычке присел на корточки. Стоять Воробей не любил. Нахохлился, хитро стрельнул птичьими глазками и сообщил:
Читать бесплатно другие книги:
