Город, которым мы стали

Она немного ерзает, стараясь не показывать охватившего ее стеснения, но шаткий шезлонг выдает Айлин громким скрипом.

– Как ты узнала?

Кендра пожимает плечами:

– Обычно ты ездишь за покупками на своей машине. Автобус едет так долго. Но на паромной станции полиция фотографирует номерные знаки.

И отец все равно почти узнал об этом из-за ее панической атаки. Айлин, сдерживая досаду, осторожно вздыхает.

– Я просто… – и замолкает, потому что не знает, что еще сказать. Ее мать тоже прожила на Статен-Айленде почти всю жизнь. Как Айлин может сказать: «Я просто хотела бросить тебя, папу и все, что когда-либо знала, и уехать в город, от которого ты годами меня предостерегала?» И ради чего? «Чтобы встретиться с совершенно незнакомыми людьми, которые стали частью меня, частью Нью-Йорка; и я сама стала частью Нью-Йорка, хотя не думаю, что хочу ею быть, но ведь уже стала»…

А затем Кендра одним предложением рушит все представление Айлин о ней и о самой себе.

– Я искренне надеялась, что у тебя получится, – тихо говорит она.

Айлин вздрагивает так сильно, что стул отодвигается назад. Она пристально смотрит на свою мать. Кендра одаривает ее очередной усталой улыбкой, хотя на Айлин она при этом не смотрит. Она просто не сводит глаз с города.

– В молодости я хотела стать пианисткой, – говорит она, еще больше удивляя Айлин. – И у меня хорошо получалось играть. Я даже получила стипендию в Джульярдской школе. Мне не пришлось бы платить за учебу ни цента, только за проезд. – Она тихо вздыхает. – То есть… у меня в самом деле получалось. Просто охерительно.

Айлин может по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за ее жизнь мама сквернословила. Но больше всего ее потрясло не это.

– Эм-м… Я ни разу не видела, чтобы ты хотя бы прикасалась к пианино. Ты даже по радио музыку не слушаешь, разве что когда папа его включает.

Кендра слегка приподнимает уголок рта в легкой полуулыбке, но лицо ее остается печальным и неподвижным. Она ничего не говорит.

Айлин не может в это поверить.

– Ты… тебе запретили родители, да? – Ее бабушка и дедушка по материнской линии уже мертвы – у дедушки случился сердечный приступ, у бабушки не успели вовремя диагностировать рак печени, – но Айлин помнит, что они были большими приверженцами традиционных ценностей. Невозмутимые католики, не употребляющие мяса по пятницам. Самое яркое воспоминание, которое осталось о них у Айлин, – это нравоучения бабули о том, как должна одеваться и вести себя девушка, если хочет найти хорошего мужа. Айлин было семь, когда бабушки не стало.

– Я забеременела, милая. Вышла замуж за твоего отца меньше чем через месяц после того, как получила письмо из Джульярда.

Об этом Айлин знает: у нее должен был родиться старший брат, Коналл, который так и не появился из-за выкидыша. Айлин родилась несколько лет спустя. Конечно, никто на самом деле не знал, был ли Коналл мальчиком. К тому времени, как он покинул утробу, он был маленьким сгустком с ластами. Но когда отец выпивает, то рассказывает Айлин о том, как все могло сложиться: что у него мог бы появиться брат по оружию, который помог бы семье противостоять этому ужасному миру, а не никуда не годная дочь, которую тоже нужно защищать.

Айлин знает, что для ее родителей мысль о том, что мать может работать, равносильна святотатству. Но поскольку Коналл… не появился, то работала бы всего лишь жена. Айлин хмурится.

– Ты ведь все равно могла пойти учиться. Разве нет? Раз… – Она годами избегала говорить о Коналле. Ее отец до сих пор скорбит. У матери свои мысли на этот счет, но она их не озвучивает, потому что «женщинам иногда приходится так делать» – так она всегда говорила Айлин.

– Я и собиралась пойти. От твоего отца помощи было не дождаться, хм, ни в чем, но я твердо решила, что выучусь. – На лице ее матери снова появляется едва заметная полуулыбка. – Поэтому я и сделала аборт.

У Айлин отвисает челюсть.

– Но после… твой отец был так убит горем, что я… – Кендра вздыхает, и улыбка исчезает. – Я решила, что тоже должна что-то потерять.

Боже. Айлин с трудом сглатывает, подбирая слова.

– И папе ты никогда не говорила?

– Зачем? – Так много ответов заключено в одном этом слове. Зачем ей говорить консервативному мужчине, так жаждущему сына, что она сделала аборт, убив его ребенка? Зачем говорить мужу, что это его вина, ведь он заставил ее выбирать между одной мечтой и другой? И ведь они еще не знают, как бы отец отреагировал.

Айлин снова ерзает, замечая, что немного отодвинулась от матери. Она этого не хотела. Просто… ей сложно все это осмыслить.

Но Кендра еще не закончила.

– Поэтому я надеялась, что ты выберешься. Я думала, что хотя бы кто-то из нас должен… даже не знаю, повидать мир? Пробовать что-то новое. Поэтому я и запросила те брошюры из городских колледжей. – Она слегка морщится, когда Айлин снова потрясенно выпучивает глаза. Как же Айлин досталось за те брошюры. Отец решил, что это она их заказала. Он почти всю ночь читал ей нотации о том, как ужасен город и сколь многим он пожертвовал, чтобы обезопасить ее; и что, конечно, она сама вольна выбирать, но он-то думал, что Айлин будет делать это с умом. Неделю спустя она поступила в колледж Статен-Айленда.

– Господи Иисусе, – бормочет Айлин, а затем вздрагивает, понимая, что забылась. Когда ее отец говорит то же самое, Кендра всегда ругает его, говорит, чтобы он не богохульствовал.

– Да уж, истерику он тогда закатил охеренную, – говорит ее мать. Так, ладно, сейчас Айлин точно хватит удар. – Прости.

Впрочем, Кендра наконец встает и поворачивается к Айлин. Внезапно та ловит себя на том, что представляет себе другую версию своей матери: все ту же женщину, по-прежнему освещенную далекими огнями города, но одетую в стильное маленькое черное платье и с элегантно уложенными волосами вместо простого неопрятного пучка на затылке. Когда-то Айлин видела по телевизору, что так одеваются пианистки на концертах. На лице Кендры было бы меньше морщин, думает она, разглядывая незнакомку, которая тридцать лет была ее матерью. Круги под ее глазами были бы прозрачнее, если бы вообще появились. И глаза ее были бы просто красивыми, а не красивыми, усталыми и грустными.

Затем момент проходит, и Кендра снова становится просто Кендрой.

– Не оставайся здесь, – говорит она Айлин. – Не нужно… Лин, если город зовет тебя – услышь его. И уходи.

Затем она похлопывает Айлин по плечу и направляется к двери, ведущей с крыши. Айлин остается еще на час, глядя не на город, а на дверь, в которую ушла ее мать.

* * *

Когда Айлин спускается вниз, она замечает, что в столовой с ее отцом сидит кто-то еще. Это довольно необычно; отец Айлин не любит чужаков на своей территории. Но когда она заглядывает внутрь, чтобы посмотреть, кто это, то с удивлением обнаруживает, что за обеденным столом сидит мужчина примерно одного с Айлин возраста. Незнакомец всем своим видом кричит о принадлежности к антифа. Он либо коммунист, либо марихуанщик, или как там еще Мэттью Халихэн называет молодых людей вроде него. У незнакомца идеально прямые очки в черной оправе и явно старомодные усы, завитые, с навощенными кончиками. Одет он, похоже, только в рубашку на пуговицах с короткими рукавами и подтяжками – на других парнях ее папа называл такой прикид «пидорским». Его руки оголены, демонстрируя невпечатляющие бицепсы и такое обилие татуировок, что Айлин не может разобрать ни одну из них. Он сидит на краю стола рядом с отцом Айлин и показывает ему что-то на планшете; оба над чем-то хихикают, как дети на уроках в воскресной школе. Мэттью Халихэн, широкоплечий лысеющий мужчина, вдвое крупнее этого молодого человека. Айлин будто смотрит на то, как бульдог хохочет над шутками таксы.

Затем они оба поднимают глаза, заставая Айлин врасплох. На лице ее отца тут же появляется сияющая улыбка, и он манит ее внутрь столовой.

– Привет, Яблочко, заходи. Познакомлю тебя с другом.

Айлин входит, стараясь из вежливости не хмуриться, но… у ее отца нет друзей. У него есть «парни с работы», тоже копы – и, судя по тому, как Мэттью Халихэн о них отзывается, он видит в них скорее конкурентов на звание детектива, которое он стремится достичь большую часть жизни Айлин. Однако он ходит с ними в бар и иногда на игры, и, видимо, таких друзей ему хватает, раз он никогда не искал других. Тем не менее ее отец, улыбаясь от уха до уха, говорит:

– Это Коналл Макгинесс… – А затем он смеется, поскольку Айлин не может не выпучить глаза при упоминании имени. – Хорошее ирландское имя, правда? Всегда мне нравилось.

Коналл тоже смеется.

– Можете винить моего отца. – Мэттью хихикает и хлопает его по спине, а Коналл тем временем разглядывает Айлин. – Очень приятно с тобой познакомиться, Айлин. Я многое о тебе слышал.

– Эм-м, надеюсь, только хорошее. – Айлин выдает заученный ответ, стараясь не вертеться на месте от неловкости. В детстве, когда ее представляли незнакомцам, она просто замирала, не говоря ни слова; теперь этого уже не происходит, но и вести себя правильно она не научилась. Ее отец знает об этом и обычно заранее предупреждает, если собирается привести в дом незнакомца. – Спасибо, мне тоже приятно познакомиться. – Затем она прибавляет, обращаясь к отцу, просто потому что ее снедает любопытство: – Это кто-то, э-э-э, с работы?

– С работы? Ха, нет. – Ее отец все еще улыбается, но Айлин внезапно понимает, что он лжет. Но в чем же ложь? Коналл не похож на копа, и Айлин не видит никаких признаков этому, хотя возможности ее внутреннего радара, конечно же, ограничены. Может быть, Коналл в целом дружит с копами. – Мы просто кое над чем работаем вместе, детка.

– Хобби у нас совместное, – прибавляет Коналл, а затем они с отцом Айлин снова заходятся хихиканьем, как мальчишки. Айлин же не понимает, что тут смешного.

Когда они успокаиваются, Коналл становится воплощением любезности.

– Яблочко, хм? Мило. Я думал, что у тебя будет прозвище, связанное с именем. Например, Мечта или Мечтательная.

С гэльского языка Айлин так и переводится – она сама подсмотрела значение своего имени в книжке, когда была маленькой.

– Так ты и правда истинный сын Ирландии, надо же.

Коналл расплывается в улыбке. Отец Айлин одобрительно кивает и прибавляет:

– Я зову ее Яблочком, потому она – мое маленькое яблочко, здесь, в Большом Яблоке. Я стал называть ее так в детстве, и ей понравилось.

Айлин всегда терпеть не могла свое прозвище.

– Ты, эм-м, не хочешь что-нибудь поесть или выпить, Коналл? Папа?

– Ничего не нужно, малышка. Хотя, ты знаешь, Коналл, Айлин ведь отлично готовит. Даже лучше, чем ее мать. Кендра! – От его внезапного громогласного рева Айлин вздрагивает, но сейчас отец не сердится. Кендра тут же появляется в столовой, и Мэттью неопределенно машет рукой в сторону задней части дома. – Приготовь комнату для гостей, милая, Коналл останется у нас на пару дней.

Кендра кивает, затем снова кивает, уже Коналлу, вместо приветствия. Однако она колеблется.

– Мы с Лин уже поели. – А если Коналл проголодался, то остатки ужина можно найти в холодильнике. Еще мать как бы намекает на то, что Мэттью сегодня вечером пришел домой позже обычного.

Улыбка Мэттью почти мгновенно испаряется, и у Айлин так же быстро все сжимается внутри.

– Я разве спросил, когда вы ели?

Айлин испытывает облегчение, когда Коналл немного выпрямляется, снова привлекая внимание ее родителей к себе.

– Спасибо за заботу, – говорит он Кендре и очаровательно улыбается. – Вау, а Мэтт не солгал – миссис Халихэн, вы действительно прекрасны.

Кендра удивленно моргает. И отец Айлин, который обычно на дух не переносит, когда его называют Мэттом, смеется и снова дружески бьет Коналла по плечу.

– Ты чего, жену мою охмурить собрался? Что за дела, приятель. – И, позабыв про гнев, снова смеется.

Айлин, не сдержавшись, косится на Кендру. За годы она поняла: они с матерью не могут показывать, что они союзники, даже если это так. Но Кендра, похоже, озадачена всей этой ситуацией ничуть не меньше. Она уходит, чтобы постелить гостю кровать, и Айлин тоже решает, что пора отступить.

Однако не успевает она повернуться, как ее внимание привлекает какое-то мимолетное движение. Айлин вздрагивает и, нахмурившись, резко оглядывается. Коналл и ее отец уже снова уставились на планшет и понизили голоса, чтобы продолжить разговор. Прям лучшие друзья. Все выглядит до ненормального нормально. Но что же она только что заметила?

Ага. На затылке Коналла. Из шестого или седьмого шейного позвонка и чуть выше воротника его накрахмаленной рубашки торчит что-то длинное, тонкое и белое. Один из тех странных маленьких ростков, которые Женщина в Белом непрестанно лепила на людей и предметы.

Коналл снова смотрит на нее и приподнимает брови в ответ на пристальный взгляд девушки.

– Что-то не так?

– Все хорошо, – выпаливает Айлин, а затем кивает, вроде как на прощание, и спешит наверх в свою комнату.

* * *

К трем часам ночи Айлин понимает, что не сможет уснуть. Как и в предыдущие приступы бессонницы, она встает и идет на задний двор. Здесь нет ничего, кроме семейного бассейна, который ее отец установил десять лет назад и в котором Айлин плавала, наверное, дважды. (И не потому, что она не любит купаться. Просто она приходит в ужас при мысли о том, что кто-нибудь может пялиться на нее в купальнике, хотя весь их задний двор окружен двенадцатифутовым[25] деревянным забором. Страх этот столь же безоснователен, как и ее страх перед паромом Статен-Айленда.)

Но даже несмотря на то, что для купания бассейн бесполезен, у него можно хорошо помедитировать – конечно, если сидение у бассейна с угрюмым видом в пижаме и в любимых тапочках с дельфином Денни можно назвать медитацией. Однако на этот раз она стоит тут всего около пяти минут, печально размышляя о далеком, все более отчаянном зове города, когда рядом вдруг что-то начинает шевелиться. Айлин вздрагивает, оборачивается и видит гостя своего отца, Коналла, сидящего в шезлонге у бассейна менее чем в пяти футах от нее.

Айлин с толикой досады осознает, что он сидел там все это время, а она была просто настолько поглощена своими мыслями, что не заметила. Лицо у Коналла заплывшее, он зевает и моргает, глядя на нее, и на одной щеке заметны следы от ремней шезлонга – должно быть, он спал. На уголке его губ засохла слюна. Айлин не смеется, она немного в ужасе от того, что на госте нет ничего, кроме старых пижамных штанов ее отца. Коналл дважды подвязал их, но они все равно висят на нем мешком. Поскольку он без рубашки, Айлин видит его рабоче-крестьянский загар и еще одну россыпь татуировок на груди и животе, которые наполнены гораздо большим смыслом, чем те, что у него на руках. Одна из них выполнена мастерски, в виде старого красивого ирландского трикветра[26], над которым видны числа 14 и 88, набитые уже не так ровно, словно рукой любителя. Айлин что-то читала об этих числах, но не помнит, что именно они означают – впрочем, она уверена, что ничего хорошего[27]. Еще пара татуировок представляют собой неясные очертания, смутно похожие на скандинавских богов. Они очень мускулистые. Айлин отчасти возмущена таким смешением скандинавского и кельтского, все-таки викинги были захватчиками, – но напрячься ее заставляют не эти татуировки, а та, что на левой груди. Там, прямо над его сердцем, набита жирная свастика. Так что, возможно, сейчас не самое подходящее время придираться к смешению мифологических метафор.

Коналл хихикает.

– Что ж, ты хотя бы не бежишь с визгом. Твой отец говорил, что ты – настоящая дочь острова.

– Какое отношение имеет Ирландия к… – Айлин указывает на свастику.

– Лишь то, что там недостаточно девушек вроде тебя, которые делают правильный выбор. – Он тянется вниз, и Айлин запоздало замечает рядом с шезлонгом бутылки. С пивом любимой марки ее отца. Вдобавок к этому на земле стоит металлическая фляга, окруженная несколькими бутылочками крепкого алкоголя вроде тех, что продают в аэропортах. Все они, похоже, пусты. Отсюда Айлин не разглядеть белый усик на его шее. Видит ли ее сейчас Женщина в Белом? Стала ли она частью Коналла? Айлин думает, как бы получше спросить: «А тебе она тоже сказала, как ее зовут?», когда Коналл ставит бутылку обратно и произносит: – Ты когда-нибудь трахалась с черным?

– Чт… – Ее мысли останавливаются. Вопрос неуместен, с какой стороны ни посмотри: с той, что он задал его незнакомому человеку, что он задал его ей, что он задал его дочери якобы друга, что он вообще выставил именно эти слова именно в этом порядке. – Что?

– Ну то. Скакала когда-нибудь на качке из джунглей? Или на животных с «мокрыми спинами»?[28]

Затем он смеется ей в лицо, словно только что сказал самую забавную шутку в мире.

– Я что хочу сказать, – продолжает он, – раз уж твой отец так старается свести тебя со мной – а он старается, – то должен же я знать, какой товар покупаю, верно? То есть ты, конечно, симпатичная, но ты ведь со Статен-Айленда. – Он ухмыляется, как будто это должно что-то означать. – Я всего лишь спрашиваю, кто, э-э, тебя натягивал. Кто вводил тебя в курс дела.

Пока Коналл говорит, его взгляд гуляет по ней. Айлин внезапно чувствует себя почти голой в своей слишком большой поношенной футболке и выцветших пижамных штанах с дельфинами. Ей стоило надеть халат. Поэтому он так с ней и разговаривает, ведь она одета как шлюха. Ей следовало…

Коналл снова смеется, на этот раз лениво и дружелюбно.

– Да успокойся ты, успокойся, я просто прикалываюсь над тобой. Я пытался объяснить твоему отцу, что ты на самом деле не в моем вкусе, но-о-о… – Он берет открытую фляжку и отхлебывает из нее, затем морщится, будто содержимое обожгло ему горло.

Ей нужно уйти. Он отвратителен и пьян. Но теперь, когда потрясение уступило место пониманию, его слова начинают злить Айлин. Она у себя дома, а Коналл – гость, и как он смеет так с ней разговаривать?

– Я определенно не в твоем вкусе, – говорит она.

Затем Айлин поворачивается к нему спиной – но не уходит, потому что не хочет выглядеть так, будто убегает от него, даже если ей этого хочется.

Коналл хихикает. Ее это бесит.

– О-о-о, ну ладно, ладно, Айс, прости. Друзья, хорошо? Будем друзьями. Эй, я хочу тебе кое-что показать. – Когда она намеренно не поворачивается, он начинает шевелиться, отчего шезлонг скрежещет по бетону. От резкого звука Айлин вздрагивает и мигом оборачивается – она вдруг начинает бояться, что он встанет и… и что? Она ведет себя неразумно. Ее отец – полицейский, и он рядом, достаточно лишь крикнуть. Так что Коналл не посмеет. Впрочем, он все еще в шезлонге. Более того, он растянулся на нем еще больше, расставив ноги и опустив ступни на пол у бассейна, и… и нет, в штанах у него не бутылка. Айлин вздрагивает, заливается краской, с отвращением отворачивается и собирается уходить.

Коналл, к удивлению Айлин, ловит ее за руку, когда она проходит мимо.

– Уверена, что хочешь уйти?

– Отпусти меня, – огрызается она.

– Послушай, Айс, – говорит Коналл. Он понизил голос, убеждая ее. – Мы оба знаем, что ты так и помрешь здесь, в этом доме, если какой-нибудь парень не возьмет тебя в жены и не вытащит отсюда.

Это… Айлин замирает. Это же…

Он видит в ее потрясении испуганное признание реальности и расплывается в ухмылке.

– И мы оба знаем, что ты никогда даже не притрагивалась ни к каким парням, не говоря уже о больших толстых хренах из джунглей. Видел я таких, как ты. Правильных католичек, слишком напуганных, чтобы сделать хоть что-то. Хочешь узнать секрет? Никто не любит девственниц, Айс. Ты от этого не становишься ни чистой, ни особенной, зато ни черта не сможешь в постели, если кто-нибудь все-таки тебя захочет. – Коналл держит ее уже так крепко, что ей придется постараться, чтобы вырваться, и он чуть притягивает ее вниз. – Папина дочка, все еще живущая дома. У которой никогда не было парня. Но ты ведь хочешь уйти, верно? Ты мечтаешь о настоящей жизни. Хочешь сбежать с этого дрянного островка. Кем-то стать. Верно?

– Отпусти меня, – снова говорит Айлин, но на этот раз ее голос звучит тихо и неуверенно, потому что некоторые из его слов задели ее за живое. Еще она дрожит, и ей это не нравится, потому что Коналл все чувствует. Но на нее снисходит внезапное озарение, и она с удивлением понимает, что дрожит не от страха. Он во многом попал в точку, но…

«…с этого дрянного островка?»

Ее рука дергается в его хватке, и он в ответ крепче стискивает ее.

Он думает, что она пытается сбежать. Это не так.

«Дрянного?»

– Вот твой билет, – говорит он, выпячивая бедра так, что его эрекция подпрыгивает в непристойном намеке. – Твой отец меня просто обожа-а-а-ает. Но ты ведь больше не хочешь принадлежать ему, верно? Так прими самостоятельное решение и отсоси мне. Или можем даже начать делать ему внуков, если хочешь. У меня уже все готово. – Он широко скалится, а затем тянет за шнурок на штанах, пытаясь стянуть их вниз. – Или, если ты так уж хочешь остаться девственницей, анальный секс тоже сойдет. Больно вообще не будет. – Коналл заходится гоготом.

Он отвратителен. Айлин не может понять, как ее отец подружился с этим существом, зачем привел его в дом и оставил здесь. Но глубоко внутри она все понимает и приходит в ужас: ведь ее отец, пусть и отчасти, такой же. Айлин не может себе вообразить, чтобы Мэттью Халихэн так грубил ее матери, иначе бы бабушка и дедушка по материнской линии никогда бы не позволили Кендре выйти за него замуж, но под маской традиционного благоприличия он все такой же властный хам, любящий нажраться пивом. Айлин любит своего отца; конечно же, она его любит, но в одном Коналл прав: всю жизнь Айлин приходилось вертеться и бороться, чтобы сохранить хоть немного своего личного пространства. Если она в ближайшее время не покинет этот дом, отец заберет то, что осталось, и удвоит плату за все чувства, которые он не хочет, чтобы она испытывала.

Однако Коналл очень, очень ошибается кое в чем важном. Он считает, что кроткая, застенчивая девочка, которую описал ее отец и которую он сейчас запугивает, – это единственное, что представляет собой Айлин. Но это не так.

Есть в ней кое-что еще. Размером с город.

– Я же сказала, – говорит она Коналлу, наконец вырывая руку. – Отпусти. Меня.

На последнем слове от Айлин исходит сфера чистой силы. Она вдавливает Коналла в шезлонг, а затем, когда он делает потрясенный вдох, – поднимает его вместе с шезлонгом и швыряет через весь бассейн. Он врезается в деревянный забор и проламывает его; разлетаются щепки, трещат доски, после чего раздается сдавленное, запоздалое: «Что за?..»

Айлин сразу же выпрямляется и переводит взгляд на камеры, расположенные по периметру бассейна.

– «Все, что происходит везде, происходит и здесь, – быстро бормочет она. Это любимая поговорка ее отца. – Но хотя бы здесь люди стараются быть порядочными. Стараются быть порядочными».

На миг все вокруг нее начинает рябить. Меняется восприятие. Индикаторы на камерах недолго моргают. И когда Коналл с трудом поднимается на ноги, покрытый листьями эонимуса с соседской живой изгороди и щепками от забора, он смотрит на Айлин с чем-то похожим на ужас. Она же свирепо смотрит на него в ответ.

– Меня здесь не было, – резко говорит она. Затем переступает через оставленный им мусор и выходит со двора.

Она не знает, куда идет. Это неважно. У Айлин нет с собой ни денег, ни документов, и она все равно не уйдет далеко, потому что на ее ногах – плюшевые тапочки в форме дельфинов. Но она идет быстро, напряженно, стискивая зубы, и ощущает, как остров, ее остров, искажает вокруг нее восприятие других людей. Никто не замечает и не обращает внимания на одинокую молодую женщину, шагающую посреди улицы (потому что на ее улице нет тротуаров). Они, конечно, видят ее – и водители проезжающих мимо машин, и соседи, которые выглянули на улицу, когда услышали громкий шум из дома Халихэнов. Просто когда они замечают Айлин, то тут же отвлекаются на что-то еще. На какой-то шорох в кроне деревьев, на проезжающую мимо машину с орущими динамиками, на визг тормозов автобуса где-то вдалеке. Входная дверь дома Айлин распахивается, и наружу выходит Мэттью Халихэн с обрезом в руке. Он направляется в сторону пролома в заборе. Он тоже не видит Айлин, хотя в тот момент она находится всего в двадцати футах от него. Он видит лишь то, что она ему позволяет. Все, что происходит повсюду, происходит и на Статен-Айленде, но здесь люди стараются не замечать непристойностей, домашнего насилия и употребления наркотиков. А затем, отрицая то, что находится у них прямо под носом, они твердят себе, что, к счастью, живут в хорошем месте, полном хороших людей. К счастью, не в городе.

И Айлин, к счастью, в данную секунду не насилует мужчина, в котором ее отец видит самого себя. Поэтому – а еще потому, что она слышала, как Мэттью Халихэн высмеивал жертв изнасилований, – она не станет никому рассказывать о том, что пытался сделать Коналл. А если отец проверит записи с видеокамер, то увидит не Айлин, а смутный силуэт, который сначала стоит у бассейна, а затем вступает в борьбу с Коналлом и, проломив им забор, убегает. Мэттью Халихэн считает, что зло приходит откуда-то извне. Зло – это другие люди. Айлин не станет рушить для него эту иллюзию, хотя бы потому что завидует его способности находить утешение в простом, черно-белом взгляде на мир. А вот способность Айлин делать то же самое быстро улетучивается.

Поэтому она останавливается на углу, опустив голову, сжав кулаки и напрягая плечи. Она глубоко дышит, пытаясь взять себя в руки, и старается не расплакаться. Уже довольно поздно, и на улице, которая проходит через ее квартал, тихо. Секунду назад мимо проехала машина, а следующая тащится где-то в миле от нее. Здесь, в тишине, Айлин может бояться, испытывать горечь и злиться на все те силы, что сговорились и сделали ее такой, какой она стала. Она может мечтать о чем-то лучшем. Она может…

Машина, которая ехала по дороге почти целую минуту, наконец доезжает до нее. Она движется медленно и по мере приближения замедляется еще больше. Наконец она останавливается прямо перед Айлин, и водитель наклоняется, чтобы опустить стекло со стороны пассажира. Айлин напрягается еще больше, готовясь к тому, что он начнет свистеть или зазывать ее к себе.

Водитель страшно худ, темноволос и, похоже, не совсем белый. Во рту он держит зажженную сигарету и какое-то время пристально смотрит на Айлин. Затем он произносит:

– Статен-Айленд?

Она резко выпрямляется – и на миг мир меняется. Рядом проносятся высотки, между ними визжат автобусы, оборонительно щетинятся доки и пирсы. Перед ней маячит незнакомый, яркий, неоновый горизонт, столь огромный и загруженный зданиями, что он отбрасывает на нее тень. А затем он снова превращается в обыкновенного худого смуглого мужчину, который щурится на нее циничными, понимающими глазами.

– Садись, – говорит этот незнакомец. Айлин не раздумывая направляется к машине.

Однако не успевает она дотянуться до дверной ручки, как что-то пробуждается под ее ногами, и реальность вдруг быстро перетасовывается, как игральные карты. А затем внезапно между ней и машиной из земли вырастают белые ветви, извивающиеся, как хлысты.

Айлин останавливается, выпучив глаза, а мужчина, выругавшись, дает задний ход и пытается отъехать от них. Продолжая разрастаться, ветви быстро становятся выше самой Айлин. Затем они изгибаются в сторону от нее… и рвутся к машине, быстро окружая и опутывая ее. Она слышит, как ветви шлепают по корпусу и шипят, прожигая его.

И когда Айлин, спотыкаясь, отступает от буйной растительности, Женщина в Белом ловит ее сзади, крепко хватая за плечи и наклоняясь вперед, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Фух! Он чуть тебя не уволок. Ты в порядке?

– Что? Нет! Отпусти! – Айлин рефлекторно стряхивает ее с себя. Откуда она вообще взялась?

В тот же миг из сплетения белых растений доносится странный не-звук – вибрация, но уши Айлин ее не слышат. Она пронизывает часть зарослей, растворяя их, а затем машина, визжа шинами, вырывается оттуда. Потеряв управление, она скатывается на травянистый склон сбоку от дороги, а затем останавливается, мигая стоп-сигналами.

Айлин едва это замечает; она так спешит отскочить подальше от оставшихся ветвей и от Женщины в Белом, что чуть не спотыкается о свои плюшевые тапочки. Женщина выглядит совершенно не так, как в прошлый раз, два дня назад, когда Айлин видела ее на паромной станции. Сегодня она одета в спортивный костюм, из-за которого сразу становится заметно, что она намного полнее и ниже ростом, а ее седые волосы – в которых еще остались пряди выцветшего бутылочно-каштанового цвета – теперь коротко пострижены до плеч. Ее лицо… «Это не та женщина», – вздрагивая от потрясения, осознает Айлин. Это некто совершенно другой. И все же… Она тоже Женщина в Белом. Все инстинкты Айлин твердят ей, что за этим обликом скрывается та же самая личность, что и раньше. С той же маниакальной энергетикой. С такими же яркими глазами и с тем же огнем в них. Женщина поднимает руки, словно пытаясь успокоить пугливого зверя.

(Разум Айлин вспоминает ее имя, но шарахается от него прежде, чем она успевает вспомнить все три слога. Или их было два? Наверное, все же три, но слившиеся воедино. Начинается имя с буквы «Р». Роузи. Она будет и дальше называть ее Роузи.)

Но это неважно.

– Не подходи ко мне, – огрызается Айлин. Она дрожит. В ее памяти всплывает тот тоненький белый побег, росший из шеи Коналла. Поначалу она сочла эти веточки красивыми, но ведь Женщина говорила, что с их помощью видит происходящее вокруг. А это означает, что она видела – и не остановила – то, что только что пытался сделать Коналл. Айлин закипает от гнева. – Я думала, мы друзья! Ты сказала, что поможешь мне!

Женщина хмурится с искренней обидой и непониманием на лице.

– Так я и пытаюсь помочь! Этот парень – он тоже город, другой город, и я его на дух не переношу. Он тебя не обидел?..

– Другой парень! – Айлин чувствует себя такой глупой. Неужели Женщина наблюдала за тем, как Коналл хватал Айлин и предлагал ей отсосать его нацистский член? Неужели она ничего не сделала, чтобы помочь, лишь потому, что это не касалось городов, боро и прочих странностей, наводнивших жизнь Айлин? – Твой, у меня дома! В моем собственном доме! – Почему-то от этого ситуация кажется еще более оскорбительной.

Тем временем смуглый мужчина выходит из машины и шагает к ним. Он выше, чем ей показалось вначале, одет в темный костюм без галстука; пиджак расстегнут, изо рта торчит сигарета, зловеще пылающая красным огоньком, а в пальцах, как складной нож, зажата визитная карточка. Он излучает стиль и угрозу… и Айлин с содроганием осознает, что он не имеет к ней никакого отношения. Он – не часть Нью-Йорка. Какие бы чары незнакомец ни наложил до этого, заставив Айлин подойти к нему, они рассеялись. Теперь она думает лишь о том, что он больше и сильнее, что он мужчина и чужак.

От него Айлин тоже пятится. Незнакомец доходит до асфальтовой дороги и останавливается по другую сторону колышущихся зарослей. Ветви сразу же тянутся к нему; он делает затяжку и не глядя выдыхает в их сторону дым. Насколько видит Айлин, этот дым самый обыкновенный, но белые ростки реагируют так, будто их обдали химическим оружием. Они отшатываются от незнакомца, визжа и съеживаясь, и через несколько секунд оставшиеся ложатся на землю, мертвеют и быстро исчезают, становясь просто ничем.

В наступившей тишине они втроем смотрят друг на друга, образуя треугольник напряжения.

Женщина сверлит смуглого незнакомца широко распахнутыми, гневными глазами. Она клонит голову набок и, как с удивлением отмечает Айлин, принимает защитную, почти испуганную позу.

– Как же я от тебя устала, Сан-Паулу.

– Тысячи лет между нами царило взаимопонимание, – говорит незнакомец, который на самом деле даже не человек. Айлин никогда не слышала о городе под названием Сан-Паулу. Может быть, он где-то в Африке или в Индии? Звучит его название экзотично. Да и Женщина произнесла «Сан» так странно. Почти как «сон», гортанно и с отчетливым «о». Такая же гнусавая музыкальность присутствует и в акценте мужчины. – Когда город рождается, твои атаки прекращаются. Прежде так было всегда.

Женщина негромко смеется.

– Брось. Не было никогда никакого взаимопонимания. Его и не может быть, потому что такие, как ты, ничего не понимают.

Сан-Паулу хмурится, затем склоняет голову набок.

– Так попробуй объяснить, – предлагает он. – Ты никогда раньше этого не делала; ты лишь пыталась убить нас. Конечно же, мы сопротивлялись! Но если ты умеешь говорить и если ты… личность, то ты можешь объяснить, чего хочешь. Может быть, нам не придется сражаться.

Женщина смотрит на него так, словно не верит своим ушам.

– Чего я хочу? – Ее глаза сужаются, несмотря на то что она смеется. – О, как же я вас порой ненавижу. Каждый в отдельности вы еще ничего. Даже лучше, чем ничего, – некоторые из вас просто чудесны, такие забавные и странные. Но все вы всегда поступаете одинаково, и я презираю вас за это. Тебе действительно нужно было услышать, как я говорю, чтобы понять, что я личность, Сан-Паулу? Неужели, чтобы вы остановились, нужно сначала возразить против надругательства над собой?

Незнакомец напрягается, как и Айлин, услышав словно «надругательство». Но да, на его лице среди замешательства и гнева отчетливо читается вина. Он что-то совершил, этот смуглый иностранец. Причем он чувствовал себя вправе совершить это – возможно, он причинил вред этой женщине или же какой-то другой. И внезапно становится не так важно, участвовала ли Женщина в том, что сделал Коналл, – Айлин все равно охватывает ненависть к этому Сан-Паулу. И не только к нему. В ту секунду Айлин ненавидит всех мужчин, считающих, что могут по праву получить то, что брать не следует.

Она гневно смотрит на него.

– Чего вы хотите?

Сан-Паулу переводит взгляд с Женщины в Белом на Айлин, явно удивляясь ее тону. Или же он просто не ожидал, что кому-то вроде нее вообще хватит смелости заговорить. Может быть, он мусульманин или кто-то в этом роде – мало что ли в мире язычников, варваров и женоненавистников.

– Я искал тебя, – говорит он. Его тон остается спокойным, но она чувствует, что вопрос его озадачил. – Тебя и остальных. Этому городу нужна ваша помощь, чтобы он мог завершить созревание.

– Ну а мне не нужна ваша помощь, – огрызается Айлин. – Так что можете уходить.

Он удивленно смотрит на нее… а затем переводит взгляд на Женщину в Белом, подозрительно прищуриваясь. Словно пытается понять, не могла ли Женщина как-то заставить Айлин произнести эти слова. Словно он не верит, что Айлин способна говорить сама за себя.

И в этот момент терпение Айлин. Просто. Лопается.

– Вам здесь не место, – рычит она, стискивая руки в кулаки. – Ни в этом городе, ни на моем острове. Вы мне не нужны. Я не желаю, чтобы вы оставались здесь!

Айлин, только что проломившая Коналлом забор, все еще глубоко связана со своим боро; в ней все так же гудит энергия, гнев и ярость, которые она подавляла на протяжении тридцати лет, – и наконец они находят выход. Она отвергает Сан-Паулу так же яростно, как и Коналла.

Это не должно сработать. Айлин видела второе воплощение Сан-Паулу – оно огромно, больше, чем весь Нью-Йорк. Что важнее, он не раздроблен на части и потому сильнее ее. И все же. Она – Статен-Айленд. Она стоит на своей земле, а он – чужак, оказавшийся слишком далеко от окутанных грязным смогом башен своего родного города. Поэтому от Айлин снова исходит волна силы, которой она отшвырнула Коналла. Волна задевает Женщину в Белом; та вскрикивает, взмахнув руками, и внезапно исчезает так же быстро, как и появилась. На месте нее остается пухлая женщина средних лет с легким загаром и темно-рыжими волосами, которая ошеломленно моргает, а затем отворачивается и уходит в сторону соседнего квартала, не обращая внимания на все происходящее.

Но Женщину в Белом Айлин задела лишь вскользь, ведь та не была ее целью. Волна слов «вам здесь не место» всей своей мощью обрушивается на Сан-Паулу и действует на него гораздо сильнее, чем на Коналла – все-таки Коналл был всего лишь человеком. Сан-Паулу принимает на себя этот взрывной удар, словно вырвавшийся из невидимого огнемета, сразу в двух местах. В одном мире он поднимает руки, будто пытаясь заслониться от ярости Айлин, и она видит, как ломаются кости в его предплечьях, после чего его отшвыривает в темноту, за припаркованную машину.

В другой реальности она с высоты птичьего полета видит, как вся агломерация Сан-Паулу содрогается от землетрясения. Рушатся старые здания, особенно те, что стоят в фавелах города. По четырехполосному шоссе, тянущемуся вдоль одной стороны большого города, пробегает трещина – такая же, как в его костях, – но, к счастью, шоссе не разваливается полностью, иначе сотни автомобилей упали бы в близлежащую реку, прямо как с Вильямсбургского моста. Не считая этого, урон колоссальный. Пригородные магистрали города – это его жизненные артерии. Еще несколько дней пятнадцать миллионов жителей Сан-Паулу будут с трудом добираться до работы, больниц и поддерживать все те бесчисленные связи, необходимые, чтобы город оставался жив и здоров.

В том, другом мире она вдруг видит балочные фермы; они смазываются, и Айлин понимает, что на нее замахиваются – впрочем, Сан-Паулу, похоже, отвечает на удар рефлекторно, а не по злому умыслу. Люди, которым с детства приходится бороться за жизнь, учатся отвечать ударом на удар, даже когда терпят поражение. Впрочем, рефлекторно или нет, удар наносится, и в другом мире Айлин чувствует, как железнодорожные рельсы пропарывают ее живот, словно когти. Ей больно, она чувствует, как глубоко внутри нее что-то ужасно горит и словно рвется – не органы и не сухожилия, а нечто столь же жизненно важное, хотя и не столь материальное. Может быть, это ее душа. Она ахает и сгибается пополам, хватаясь за живот и смаргивая навернувшиеся от боли слезы. Айлин чувствует, что где-то Статен-Айленду был нанесен серьезный урон. Ее остров пострадал вместе с ней.

И все же. Айлин осталась стоять на ногах, а Сан-Паулу – нет.

Айлин так долго не жила, а существовала, что восторг от победы, ощущение собственной силы, пусть лишь минутное, и эндорфины ударяют ей в голову. Она начинает хохотать, несмотря на боль в животе, и на какое-то головокружительное мгновение не может остановиться. Но затем она делает медленный вдох, потом еще один и заставляет себя успокоиться. Она становится такой же чокнутой, как Женщина в Белом. Она и чувствует себя чокнутой. Но еще она чувствует, что Сан-Паулу все еще там, где-то в темноте, раненый. Поэтому Айлин заставляет себя выпрямиться, вдыхает сквозь стиснутые зубы и, превозмогая боль, кричит ему:

– Держитесь от меня подальше. Или… или хуже будет.

Угрозу можно было придумать и покруче. Впрочем, Сан-Паулу не отвечает. Может быть, он потерял сознание или обиделся. Это неважно. Она победила.

Затем Айлин, с трудом передвигая ноги, направляется домой. Ее ребра ноют, кожа раскраснелась, а мысли скачут, как Даффи Дак, съехавший с катушек от радости. Когда она наконец подходит к дому, в нем горит свет, но ее отец не внутри, а на заднем дворе, берет показания у Коналла. Еще две полицейские машины подъезжают как раз в тот момент, когда Айлин идет по дорожке ко входу, но копы, похоже, не замечают ее и направляются к заднему двору. Кендра стоит у задней двери и наблюдает за происходящим. Никому и в голову не приходит проверить Айлин, которая должна спокойно спать у себя, поэтому она просто тихонько проскальзывает по лестнице наверх и идет в свою комнату.

Приоткрыв окно, чтобы впустить свежий воздух, она слышит отдаленный голос отца, говорящего с Коналлом на повышенных тонах. Похоже, он решил, что Коналл напился и сам проломил шезлонгом забор. Коналл так же громко возражает. («Да я же говорю, на меня напали! Огромный такой черный верзила!») Айлин даже немного интересно, чем завершится спор, но она понимает, что скоро ее отец пойдет проверять записи с камер видеонаблюдения и увидит «огромного черного верзилу» Коналла, на месте которого должна быть стадвадцатифунтовая[29] белая женщина, перезаписанная иллюзией, которую Айлин скормила камерам. Глубоко внутри она все еще надеется, что справедливость восторжествует и ее отец поймет, какое Коналл чудовище… но она слишком хорошо его знает. Отец всегда был прав: настоящая справедливость заключается лишь в том, чтобы тебе хватило сил защитить себя от нападения.

– Если город зовет тебя, услышь его, – бормочет Айлин себе под нос, повторяя слова матери. И Сан-Паулу сказал что-то похожее, сказал, что она нужна городу. Но в тот момент Айлин решает не отвечать на его зов. Ее защитил родной боро – не Манхэттен, не Куинс, не Бруклин и не Бронкс. Статен-Айленд. Все, что ей нужно, находится прямо здесь. А город может идти лесом.

С этой мыслью Айлин падает на постель и, измученная, засыпает.

В нескольких милях от ее дома, у заваленного обломками железнодорожного депо, собираются инженеры метро и полиция. Они перешептываются, озадаченные появлением четырех огромных параллельных траншей, которые рассекли пути единственной безымянной линии метро Статен-Айленда. Траншеи были раскалены и дымились, когда их только обнаружил сонный кондуктор, уходивший со смены, – словно их не вырыли, а прорезали в гравии гигантским раскаленным ножом или мощным промышленным лазером. С того момента они уже остыли, и следователи смогли спустить внутрь лестницы, чтобы попытаться выяснить, что за устройство могло нанести такой ущерб. В глубину каждая траншея футов пятнадцать или шестнадцать, и пропаханы они сквозь почву, металл, бетон, камни и даже третий рельс, находившийся под напряжением. Как будто кто-то провел по земле огромными, размером с балки, когтями.

Заделать их будет несложно – достаточно лишь заполнить углубления арматурой и цементом да заменить сломанные рельсы, – однако на это уйдет несколько дней. За это время многие из самых бедных жителей острова будут с трудом добираться на работу и с нее, не смогут навестить своих больных родителей или забрать детей из школы. Магистрали города – это его жизненные артерии.

И даже неглубокие раны порой могут загноиться.

Айлин спит.

Глава одиннадцатая

Кстати, а не пора ли поговорить о командной работе?

Ненависть с первого взгляда – вот что испытывает Бронка к этим аватарам других боро, которые теперь сидят и стоят в ее кабинете. Бруклин – она бесит Бронку больше остальных. О, Бронка сразу же узнает эту женщину – Эм-Си Свободную, одну из первых женщин «Эм-Си»[30]. Когда-то давно она чувствовала себя достаточно свободно, чтобы затевать ссоры со всеми другими женщинами в профессии и нести всю ту же гомофобную чушь, что и мужчины, имея при этом наглость называть себя феминисткой. Не удивительно, что она пошла в политику. Также не удивительно, что именно она морщит нос, видя беспорядок в офисе Бронки, и отказывается садиться на свободный стул, потому что тот заляпан высохшей масляной краской.

Но Манхэттен с его чересчур зубастой улыбкой ничуть не лучше. Сначала Бронка думает, что они, возможно, с ним одной крови; что-то в его чертах кажется ей знакомым, хотя в нем явно намешано столько, что он может быть кем угодно. Затем она замечает, что подается ближе к нему и слушает его чуть внимательнее, чем остальных, и запоздало осознает, в чем дело. Наверное, так же улыбались голландцы, когда дарили безделушки индейцам ленапе из племени Канарзее и наложили лапу на то, что на протяжении тысячелетий принадлежало всем. Вероятно, с каким бы этносом ни столкнулся Манхэттен, его принимают за своего, хотя бы отчасти. Это тонкое и подлое колдовство, и Бронка, осознав его, приходит в крайнее возмущение.

Куинс – вот ее Бронке, наверное, ненавидеть не стоит, потому что она – обыкновенная девушка, явно слишком ошарашенная происходящими событиями и тем, что стала в них одной из главных действующих лиц. Но Бронка все равно не слишком-то верит внешней невинности девушки. Она – Куинс. А Куинс не может быть такой дурочкой. Впрочем, Бронка ведь Бронкс, а Бронкс не доверяет никому, кроме самого Бронкса. Так что, возможно, ее неприязнь к ним столь же неизбежна, как и очарование Манхэттена. Такое объяснение ее устраивает, поскольку последние несколько дней выдались тяжелыми и ей совсем не хочется пытаться становиться лучше.

– Вы мне не нужны, – говорит Бронка. Она повторяет это уже в третий раз, а они все не слушают. Она уже готова силой вышвырнуть их за дверь. – Когда та culo[31] в белом напала на мой Центр, я отбилась. Причем сама. Вот тогда вы были мне нужны, но вас здесь не было, так что я справилась сама. А теперь вы мне не нужны.

Они переглядываются. Бруклин вздыхает и отворачивается, не то сдавшись, не то демонстрируя, что ей все равно. Поэтому снова заговорить пытается Манхэттен. Лить в уши он умеет, в этом Бронка готова отдать ему должное. Рауля бы он заболтал в два счета. Ицзин, наверное, кинет ему свои трусики, когда он выйдет из кабинета.

– Кажется, я не совсем понимаю причины вашего возражения, – говорит он. «Мэнни», так он себя называет. Бред. Какой же это бред. Вот и все ее возражение. Но ему еще хватает наглости принять обиженный вид. – Мы все знаем, кто мы такие. Я уверен, вы тоже это чувствуете. Так зачем защищать лишь один боро, если, объединив силы с нами, вы сможете обезопасить весь город?

– Затем, что я дерусь в одиночку, – огрызается она. – Всегда. И затем, что, когда я «объединяю силы» с другими, я предпочитаю выбирать тех людей, которые прошли бы ради меня сквозь огонь и воду. Ты на это пошел бы?

Конечно же, он хмурится.

– Может быть. Сначала я должен узнать вас получше.

Ну он хотя бы не соврал.

– Что ж. А я вот узнавать вас получше не желаю.

– Огонь, через который мы должны пройти, уже вовсю пылает, сестренка, – говорит Бруклин. Но она произносит это, стоя спиной к Бронке и глядя через стеклянную стену кабинета на выставочный зал. Большее неуважение нужно еще поискать, и Бронка подозревает, что Бруклин даже не пытается ей нахамить. Она просто от природы такая засранка. – Дверь уже раскалилась, сирены орут, пора сбивать пламя.

– Никакая я тебе не сестренка. И не надо делать вид, что тебе есть до меня дело – ты на меня и не помочишься, чтобы потушить пожар.

Бедняжка Куинс – она назвалась по-другому, но Бронка уже забыла как; да и вообще, она Куинс и точка – выглядит растерянной.

– Вы все знакомы друг с другом? – спрашивает она. – Между вами как будто какая-то вражда.

– Бронкс всегда враждебен к остальному городу, – говорит Бруклин. Впрочем, своей неприветливостью Бронка все же сумела обратить на себя все ее внимание, и Бруклин повернулась к ней лицом. Сама Бронка, скрестив руки на груди, тяжело смотрит на нее, как бы говоря: «Ах вот, значит, как». Что ж, видимо, пора снимать сережки. Бронка готовится к худшему. – В этом боро немало хорошего. Немало хороших людей. Но у них никогда не получается собраться, включить голову и воспользоваться своим потенциалом – поэтому, когда это получается у других, они устраивают истерику и заявляют, что к ним проявляют неуважение. Но, видишь ли, сестренка, дело даже не в этом. – Бруклин растягивает поджатые губы в улыбке. – Неуважение означало бы, что нам вообще есть до вас дело.

Бронка упирает ладони в стол и поднимается.

– Выметайся из моего кабинета.

Бруклин фыркает и направляется к двери прежде, чем Бронка успевает сделать вдох. Мэнни сердито смотрит Бруклин вслед, но затем разводит руками, продолжая упрашивать Бронку:

– Никто из нас не переживет этого в одиночку…

Она кричит:

– Пошли. Вон!

Они уходят. Смотрят на нее как на сумасшедшую, но все же уходят.

Бронка снова садится. Ее трясет. Она не знает, что чувствует. Она съела лишь половину пончика. Она спала всего пару часов за три дня, которые стали худшими в ее жизни, и за это время как минимум дважды сталкивалась со смертью. (Может быть, трижды. Бронка подозревает, что, будь она чуточку слабее в тот момент, когда пнула дверь туалетной кабинки… что ж. Как минимум дважды.) Возможно, она ведет себя неразумно. На самом деле Бронка почти уверена, что ведет себя неразумно. Но, черт возьми, они действовали ей на нервы.

Так она и сидит, кипя от злости и сверля взглядом недоеденную половину пончика, когда дверь открывается. Бронка сразу же втягивает носом воздух, чтобы опять закричать, но это Венеца. Венеце можно. Поэтому Бронка погружается обратно в молчаливое кипение, а Венеца подходит и садится в кресло, которое до этого занимал Манхэттен, или как он там себя называет. Она просто бесстрастно смотрит на Бронку.

Этого достаточно. Бронка не выдерживает столь мягкого, безмолвного укора, падает на стол и опускает лоб на руки.

– Я этого не вынесу, – говорит она. Ее слова больше похожи на всхлип, чем на заявление. – Я слишком стара для таких дел. Мне страшно, я не могу вернуться домой, и я больше не я. Не могу. Я просто не могу.

Венеца делает глубокий вдох и, поджав губы, выдыхает через рот.

– Н-да, я так и подумала, что они вывалили на тебя сразу слишком много. – Какое-то время она молчит. Венеца всегда понимала, когда Бронке нужно посидеть в тишине. – Хочешь, я скажу им, чтобы вернулись попозже?

– Скажи им, чтобы вообще никогда не возвращались. – Но Бронка понимает, что это не пройдет. Так что она втягивает носом воздух и дает Венеце понять, что она не сошла с ума окончательно. – Скажи им, что мне нужен час.

– Ладушки. – Но Венеца не сдвигается с места, и Бронка понимает, что она хочет сказать что-то еще. После долгого молчания, во время которого Бронка наконец перестает кипятиться, Венеца произносит: – Знаешь… я ненавидела Нью-Йорк, пока не встретила тебя. Именно ты показала мне, как полюбить его.