Город, которым мы стали

Глава двенадцатая

Там нет городов

Утром, позавтракав с родителями – и Коналлом, который все это время не смотрел на нее, – Айлин идет на работу. Однако на пороге дома она замирает как вкопанная, с удивлением обнаружив, что большую часть ее двора занимает белая колонна шириной футов в двадцать.

Понять, что это за колонна, невозможно. Она просто большая и гладкая, лишенная каких-либо отличительных черт, цилиндрическая и белая, торчащая из земли и скрывающаяся из виду где-то в небесах. Айлин смотрит на нее, выпучив глаза, и пытается осознать, как кто-то смог возвести в ее дворе нечто столь огромное, да так, что ни она этого не заметила, ни ее домашние ничего об этом не сказали. Да еще столь быстро! Ведь еще прошлой ночью здесь ничего не было! Затем Айлин замечает, что видит сквозь колонну проходящую мимо стайку канадских казарок… и понимает, в чем дело. Ну, почти.

Колонна, похоже, явилась оттуда же, откуда ростки и женщина, что всегда одевается в белое, – то есть Не Отсюда. И, как и в случае с ростками, никто, кроме Айлин, колонну не замечает – поэтому ее отец, проходя мимо нее и направляясь к своей машине, машет дочери и ни слова не говорит о колоссальном сооружении, которое теперь отбрасывает тень на весь дом. Айлин уверена, что и ее мать ничего не заметит. Лишь Айлин знает, что колонна здесь.

Их дом стоит на невысоком холме, откуда хорошо видно окрестности, поэтому, ступив на проезд, Айлин замечает на горизонте еще одну такую же колонну. Примерно рядом с Фрешкиллс-парком.

У Айлин есть автомобиль – подержанный гибридный «Форд», который она купила несколько лет назад. Ее отец терпеть не может эту машину – он считает, что только либералы заботятся об экологии. Однако, поскольку машина «хотя бы американская», он смирился с выбором дочери и даже дал Айлин половину денег, чтобы ей не пришлось брать кредит. Бензин и страховку она оплачивает из денег, которые зарабатывает в местной библиотеке. Работает она там неофициально. (Ничего преступного в этом нет, просто Айлин не может устроиться в штат. Она пока что выучилась только на младшего специалиста, а городские власти требуют степень бакалавра. Чтобы ей дали работу, отец согласился «потерять» парочку внушительных штрафов за парковку, выписанных старшему библиотекарю.) Но часто кататься на своей машине она не может, потому что отец следит за пробегом. А еще Айлин подозревает, что он установил куда-то GPS-маячок. Отец всегда вытворяет что-нибудь подобное. Если Айлин хочет поехать куда-то тайком, она садится на автобус.

Но прямо сейчас, глядя на башню во дворе и думая о том странном человеке, который ее нашел, – городе Сан-Паулу, по всей видимости, – о Коналле, о своем страхе покинуть остров и… обо всем остальном, Айлин вдруг остро чувствует, что не выдержит больших потрясений.

Поэтому она поднимает взгляд на зеркало заднего вида, где мягко раскачивается тонкий, едва заметный белый росток.

– Привет, – говорит она. – Ты можешь прийти сюда? Мне нужно с тобой поговорить.

Несколько секунд ничего не происходит. Затем отражение в зеркале резко меняется. Только что Айлин смотрела на потрясающий вид проезда к дому Халихэнов. Теперь же в зеркале виден просторный зал. Он показан не полностью – Айлин видит лишь твердый серо-белый пол, по которому разбросаны резкие тени, отчего кажется, будто где-то за пределами видимости горит мощный прожектор. Айлин не видит, что именно отбрасывает эти тени, но затем одна из них смещается, и через секунду из-за нижнего края зеркала появляется Женщина в Белом. Айлин замечает, что та снова выглядит иначе. Она все еще белая, но над глазами теперь заметен эпикантус, скулы стали экзотически острыми, а нос – другим. Может быть, теперь она русская? Брови у нее белые. А волосы… Айлин удивленно моргает.

– Лин, мой человекообразный друг! Я наконец сообразила, почему ты так рассердилась на меня вчера. Тот прислужник повел себя очень плохо. И додумался же, распускать руки с городом! Ты могла просто раздавить его.

Айлин рассеянно кивает.

– Ты что, лысая?

– Я что?.. – Женщина замолкает. Ее лицо тут же обрамляют густые, рыжевато-белые волосы, чуть не скрывшие из виду ее черты. Один локон эстетично ложится на глаз. – Нет, я не лысая.

– Э-э-э, ла-а-а-адно. – Затем Айлин хмурится, вспоминая, что она действительно должна все еще сердиться на Женщину. Несмотря на подавленное настроение Коналла, отец Айлин все утро был в восторге от гостя, хлопал его по плечу и называл «сынком». Судя по всему, ночью дело обстояло так: кто-то пробрался на задний двор, но Коналл отбился от налетчика, даже несмотря на то, что слишком много выпил и не запомнил его лица. Настоящий герой, по мнению Мэттью Халихэна. – Значит, ты знаешь, что натворил Коналл.

– Да, он самый. – Женщина ослепительно улыбается. – Тебе стоит знать, что направляющие линии – те штуковины, которые ты зовешь ростками, – не управляют людьми, по крайней мере, не напрямую. Они просто… подталкивают их. Усиливают уже существующие наклонности и сводят различные энергии к более совместимым длинам волн.

Из этой тарабарщины Айлин понимает только то, что Коналл распустил руки постольку, поскольку вообще склонен их распускать, и он мог напасть на Айлин вне зависимости от того, торчал бы из его шеи росток или нет. Но от этого, как и от объяснения, ей легче не становится.

– Зачем ты вообще что-то лепишь на людей? – спрашивает она. – У паромной станции я почти не обратила на это внимания, но теперь…

Совершенно ясно, что ростки или направляющие линии, как их ни назови, служат какой-то цели. И то, что эта цель – не подчинение людей, пугает не меньше. Что же случится, если направляющая линия проникнет внутрь человека? Айлин вдруг вспоминает, как однажды, когда в библиотеке почти не было посетителей, смотрела телевизионную передачу о паразитах. В одном из эпизодов рассказывалось о грибке, который прорастает в муравьях, как бы пронизывая их внутренности сетью, пожирая их и управляя поведением. Затем, когда все сочные кусочки муравья заканчиваются, грибок вылезает у него из головы, чтобы выпустить споры.

Не просто из головы, а из затылка, припоминает Айлин. Оттуда, где у человека находится загривок.

В зеркале Женщина в Белом подается вперед, щурясь.

– Хм-м, уже вижу, что ты все не так поняла, – говорит она. – О чем бы ты сейчас ни подумала, все совсем не так. Дай-ка объясню. Только так вести разговоры неудобно. Подожди секундочку, я перемещусь к тебе.

Что-то вылетает из зеркала, проносится мимо лица Айлин и попадает на заднее сиденье. У Айлин перехватывает дыхание, и она рефлекторно отшатывается, однако не успевает испугаться того, что пролетело мимо. Насколько она может судить, это просто длинный толстый язык бесформенного белого вещества, который просачивается сквозь зеркало, словно его рамка – это конец какой-нибудь трубки или желоба. Когда она оборачивается, то видит не лужу слизи, как ожидала, а сапоги. Белые невыразительные сапоги, не прикрепленные к ногам, низ которых постепенно начинает обретать текстуру и цвет. Затем из них пикселями выратают ноги, чинно скрещенные друг с другом. Затем появляются бедра и талия, лишь с запозданием приобретающие реалистичность и четкость, – и наконец Женщина в Белом появляется целиком, сияя улыбкой и держа на коленях маленькую сумочку-клатч.

В какой-то кратчайший миг разум Айлин пытается подать сигнал тревоги, предупредить о гибели, об экзистенциальной угрозе, включить первобытный инстинкт самосохранения. И прими поток субстанции какой-то другой вид, окажись он чем-то отвратительным, она бы закричала.

Не делает она этого по трем причинам. Первая и самая примитивная заключается в том, что жизнь запрограммировала Айлин ассоциировать зло с вполне определенными вещами. Со смуглой кожей. С уродством, шрамами, повязками на глазах или людьми в инвалидных колясках. С мужчинами. На вид Женщина в Белом – полная противоположность всему, чего Айлин учили бояться, и поэтому… Пусть она теперь точно знает, что видит всего лишь личину, а истинная форма Женщины в Белом может быть какой угодно…

…Айлин думает: «Ну, на вид же она ничего».

Вторая причина заключается в том, что она подспудно, не совсем осознанно чувствует – эта Женщина опасна. Что случится, если она закричит? Отец прибежит защищать ее, а Айлин совершенно уверена, что обычный человек не сможет причинить Женщине вреда. И что тогда – Женщина подсадит на него очередной росток-паразит? Отец и так уже склонен к насилию и тирании. Не станет ли он тогда еще хуже? Айлин готова пойти почти на все, чтобы избежать этого.

Третья и, возможно, самая сильная из причин, которые ее останавливают, заключается в том, что она мучительно одинока, а Женщина уже стала казаться ей почти что другом.

Так что Айлин не кричит.

– А теперь ты просто езжай на работу, – говорит Женщина в Белом, протягивая руку и похлопывая Айлин по плечу. Снова появляется то мимолетное, едва заметное ощущение, словно ее что-то кусает, но не успевает причинить боль. На этот раз Айлин вздрагивает, понимая, что означает этот укус, однако, когда Женщина убирает руку, белого ростка на ее плече не остается. Женщина издает негромкий вздох. Айлин судорожно выдыхает.

(Она не позволяет себе услышать во вздохе Женщины разочарование. И не позволяет услышать в собственном вздохе облегчение. Иначе ей придется усомниться в том, что Женщина в Белом не так уж плоха. А это заставило бы ее засомневаться в своих собственных суждениях и предубеждениях и счесть их неубедительными. А учитывая то, как сильно в последнее время ей приходилось бороться, чтобы обрести хоть какую-то веру в себя, она не готова снова начать сомневаться. Так что все в порядке. Все в порядке.)

Сосредоточившись на важном, Айлин указывает пальцем на огромную белую штуковину, похожую на башню, которая выросла в ее дворе.

– Что это такое?

– М-м-м, можешь считать ее чем-то вроде кабеля-переходника, – говорит Женщина в Белом. – Ты ведь знаешь, что это такое, да?

– Да. Но это не кабель.

– Конечно, кабель. Просто очень большой.

Айлин качает головой. Еще минута, и она свихнется.

– Ладно. Допустим. И к чему же он тогда подключен?

– Ну-у-у, переходники обычно соединяют устройства, по-разному выполняющие одну и ту же функцию, верно? – Женщина пожимает плечами. – Ты хочешь послушать музыку. У тебя есть динамики, которые работают с одним проигрывателем, но вся твоя музыка записана на проигрывателе совсем другого типа. Понимаешь? Желаемого ты не получишь, и это раздражает. Однако есть простое решение. – Она указывает на белую башню.

Звучит бредово, но Айлин понимает. Она медленно качает головой.

– И что же такого разного можно передавать по такой громадине?

– Мою вселенную в вашу.

– Я… – Айлин выпучивает глаза. Затем закрывает рот. На это ей точно нечего сказать.

Женщина нетерпеливо вздыхает, а затем машет рукой в сторону руля:

– Поехали, поехали! Не хочу, чтобы ты привлекала еще больше внимания, отклоняясь от своей обычной рутины. Я не могу приглядывать за тобой постоянно. Поэтому тот мерзкий маленький Сан-Паулу чуть не добрался до тебя прошлой ночью. – Затем она довольно улыбается и восторженно хлопает в ладоши. – Но ты ему показала, верно?

Ее восторг заразителен. Айлин и правда почувствовала себя лучше, отправив того мужчину кувырком в воздух. И Коналла тоже. Она замечает, что машина Сан-Паулу уже исчезла, и утром сюда не приезжала ни полиция, ни «Скорая», так что она решает, что тот просто встал и уехал самостоятельно. С двумя переломанными руками? Ну да неважно. Айлин улыбается сама себе, затем поворачивается к рулю и заводит машину.

– Да. Ладно. Но если ты поедешь со мной на работу, то расскажи хотя бы, что происходит.

– Это я и собираюсь сделать, милая.

Айлин выезжает с участка и слышит, как Женщина устраивается на заднем сиденье. Когда она сворачивает на улицу и переезжает через водосточную канавку, происходит нечто странное – машина будто просаживается ниже обычного. Подвеска стонет, и Айлин слышит, как днище машины громко скрежещет по асфальту. Женщина в Белом бормочет что-то вроде: «Дурацкая гравитация, вечно забываю правильное соотношение», – а затем машина поднимается на свою обычную высоту и дальше едет уже без трудностей.

– Переходники дают дополнительную возможность, – говорит Женщина, пока они едут. Айлин пытается посмотреть на нее в зеркало заднего вида, ведь правила вежливости гласят, что во время разговора нужно смотреть на своего собеседника, но Женщина сидит не на том месте. – Просто на всякий случай. И расставлять их приходится там, где твоя вселенная стала чуточку дружелюбнее ко мне. То есть, к сожалению, у тебя во дворе. А еще на паромной станции, в том парке, где раньше была свалка, и в том колледже, куда ты раньше ходила. Где ты работаешь?

– В общественной библиотеке на… – и тут до Айлин доходит. Однажды после работы она пошла в «тот парк», и там на нее все время пялился работник, собиравший мусор. Произошло это не то в прошлом месяце, не то раньше. – Ты что, ставишь эти штуковины всюду, куда бы я ни пошла?

– Не всюду. Лишь в тех местах, где ты так или иначе отринула эту реальность. Даже до того, как ты стала городом, подобные действия имели силу. Все-таки объекты в суперпозиции меняют свое состояние в зависимости от наблюдателя.

– Ладно. – Айлин это не нравится. Она даже не понимает, о чем речь. Но вряд ли это так уж важно, ведь Женщина в Белом милая и выглядит нормально, и поэтому у Айлин нет оснований бояться ее или чувствовать, будто ею воспользовались. И потом, Женщина ведь не лжет, а обо всем рассказывает; разве это не хорошо? – Э-э… хм… Ну ладно.

– Поэтому-то ты мне и нравишься, Лин. – Так ее называет мама. Отец никогда не называл ее Лин. И никому другому она тоже не позволяла этого делать. – Ты всегда готова пойти навстречу. Кто бы мог подумать, что из всех городов именно у этого окажется столь любезная составляющая! Такой толерантный женообразный сосуд.

Да. Айлин всегда старалась быть толерантной. Она делает глубокий вдох.

– Итак… переходники?

– Ах да. Так вот, если я смогу присоединить еще несколько таких же, как в твоем дворе, то смогу выстроить… хм. Хр-р-р-р. – Айлин слышит, как Женщина в Белом раздраженно ерзает. – Этот мир такой примитивный. Я, наверное, даже не смогу найти достаточно подходящих аналогий, чтобы все объяснить, ведь ты едва понимаешь, как устроена эта вселенная, не говоря уже о других.

– Ого. Я и не знала, что их больше одной.

– Вот видишь? Ну как ты можешь не знать столь элементарных вещей? О, но их же почти-что-бесконечные-миллионы. Хакретимаджиллионы. И с каждой минутой их становится больше! – Но на этот раз в голосе Женщины не слышно восторга. – В этом, конечно, вся беда. Когда-то существовала лишь одна вселенная. Одно царство, где возможность превратилась в вероятность и появилась жизнь. Так много жизни! Она существовала почти на каждой грани и поверхности, парила в каждом слое воздуха, забивалась в каждую щель. Не то что в этой скупой вселенной, где жизнь ютится на нескольких мокрых шариках, которые бегают вокруг горстки шариков из газа. Ах, Лин, если бы ты только могла увидеть, как там прекрасно.

Что-то меняется в зеркале заднего вида, словно в ответ на задумчивость Женщины. Айлин старается не смотреть, ведь она за рулем. Пусть они едут всего-навсего по двухполосной дороге в местности, где между районами пролегают поля и лесные массивы, ей все равно не хотелось бы узнать, что такое лобовое столкновение. И все же… Бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, она уже не видит ни машину, которая ехала за ней, ни дорогу, ни школьный автобус, который собирался свернуть с перекрестка, который она только что проехала. Вместо этого она снова видит тот пустой затененный зал, из которого Женщина начала разговор. Затем Айлин замечает в воздухе завихрения пара… Или жидкости? Или краски? Просто извилистую цветную полосу, которая бегает и перетекает по зеркалу, похожая на жидкость и на нечто живое, бледно-розовое на фоне резких теней. По зеркалу движется что-то еще – и на этот раз Айлин начинает испытывать легкую тревогу, потому что это что-то – черного цвета, а все черное обычно плохое. Однако тревога быстро унимается, потому что она тут же видит, что чернота эта – округлая и цилиндрическая, а плохие вещи никогда прежде такую форму не принимали. Чернота похожа на хоккейную шайбу. Айлин любит хоккей, хотя «Рейнджерс» играют слабовато. (Ей больше нравятся «Айлендерс», хотя они и не со Статен-Айленда.) Или, может быть, это что-то вроде тех шоколадных пирожных, которые в ее детстве обычно заворачивали в фольгу и которые она не ела с тринадцати лет, потому что отец однажды сказал, будто она набрала слишком много веса. Как они назывались? «Ринг-Донг»? «Динь-Хо»? В общем, когда-то давно она их обожала, поэтому теперь, видя, как эта штука проносится сквозь поток розовой дымки, стирая ее, Айлин просто думает: «Ха, странно, но довольно мило», – и едет дальше.

(Но дымка ведь не просто движется, а… бежит? Она отпрянула в сторону. Айлин слышит слабое, пронзительное бормотание, похожее на мольбу, на крик боли, на звуки борьбы и, наконец, вопль безнадежного отчаяния – а затем зеркало снова пустеет, и ей приходится переключить внимание на дорогу.)

– В той первой вселенной нет городов, – продолжает Женщина. Они тем временем едут мимо лесов и торговых центров. – Зато есть чудеса, какие ты и вообразить не можешь. Проявления физики и интеллекта переплетаются, превосходя все, чего когда-либо сможет достичь этот мир, но там нет ничего столь чудовищного, как города. Знаю, тебе, должно быть, странно считать такую важную часть своей сущности чудовищной, ведь ты сама – город! Но для обитателей того царства нет ничего более ужасающего и кошмарного… – она издает тихий грустный смешок, – чем города.

Айлин задумывается и решает, что понять это совсем нетрудно. Стоя на причале парома и глядя через залив на маячащий вдали силуэт Манхэттена, она дрожала в его тени.

– Города и правда чудовищны, – говорит она. – Они грязные. В них слишком много людей и машин. Повсюду преступники и извращенцы. А еще они вредят природе.

– Да, да. – Женщина взмахивает рукой; в зеркале мелькают ее пальцы, на секунду заслоняющие место, полное теней. Когда пальцы исчезают, Айлин видит, что черная цилиндрическая штука вернулась и теперь держится у края зеркала. Она не стоит на месте, а неритмично подпрыгивает вверх и вниз. Странно, но мило.

Женщина продолжает:

– Все так, но столь ужасными города становятся не из-за этого. Кое-что ты уже, наверное, понимаешь, да? Ты заглянула за пределы этого царства и увидела границы других реальностей. Все мыслящие создания познают сами себя хоть отчасти, такова их природа.

– Я… – Айлин хочет возразить. Ей не нравится, когда ее приравнивают к чему-то, что она ненавидит. А еще она не понимает, что пытается сказать Женщина. – Наверное?

– Да. Ну так вот. – Еще один взмах руки. Похожая на шайбу сосиска… нет, не сосиска – Айлин хихикает; такое название кажется ей грязным. Пусть лучше будет «Динь-Хо». Так вот, «Динь-Хо» внезапно перестает подпрыгивать или пульсировать, словно заметил движение Женщины. Будто они как-то связаны. Но то место с резкими тенями – оно ведь ненастоящее, правда? Оно будто находится где-то далеко-далеко за пределами заднего стекла машины. До сих пор Айлин была уверена, что это – оптическая иллюзия, отражение от одного из боковых задних окон или игра преломившегося света. Или же странный сон наяву. На завтрак она ела хэш из солонины; возможно, у нее галлюцинации из-за недопереваренной солонины или недожаренного картофеля.

(Много, много позже, когда все приключения почти подойдут к концу, Айлин вспомнит про тот момент и подумает: «Ну и дрянь же эта предвзятость подтверждения».)

– Беда в том, – продолжает Женщина, судя по тону, начиная настоящую тираду, – что города подминают под себя все, до чего могут дотянуться. В бытии бесконечно много места, его хватает для всех вселенных, порождаемых жизнью, – даже для таких причудливых, как эта! Всем найдется свой уголок. Но некоторые формы жизни не способны довольствоваться лишь своей экологической нишей; они по природе своей посягают на все вокруг. Они пробивают вселенные насквозь – и, когда им это удается, превращают десять тысяч реальностей в ничто. – Она щелкает пальцами. – А могут они натворить и еще что похуже, если постараются. Или даже если не будут стараться.

В мире резких теней происходит нечто странное. «Динь-Хо»… становится больше? Нет, он просто приближается к зеркалу. Айлин ощущает затылком слабое дуновение холодного ветерка. Какое блаженство. Сейчас июнь, и кондиционер в машине работает скверно, лишь время от времени выплевывая порывы действительно холодного воздуха. Наверное, нужно жидкость залить. А Женщина в Белом, похоже, открыла сзади вентиляционное отверстие.

– Звучит, э-э-э, ужасно, – говорит Айлин, поглядывая на спидометр. Если ее оштрафуют, отец еще долго будет ей это припоминать.

– Это катастрофа, по сравнению с которой гибель всего вашего вида кажется сущей мелочью. – Айлин почти что слышит, как Женщина пожимает плечами. – В конце концов, что такое еще один вымерший разумный вид, если бесчисленное множество таких же ежедневно уничтожаются ужасными городами?

Айлин потеряла нить мысли Женщины.

– Подожди, что?

– Ты ведь работаешь в библиотеке. Читала что-нибудь из Лавкрафта?

Айлин потирает шею. Кажется, ее уже продуло. Она хочет попросить Женщину в Белом закрыть вентиляцию, но за окном редкие леса уже уступили место автомастерским, заправочным станциям и рекламным щитам торговых центров Нью-Джерси. Это значит, что они почти подъехали к библиотеке, где работает Айлин. Что ж, если станет совсем невмоготу, у нее в сумочке есть миорелаксанты.

– Читала, но немного, – отвечает она. Ей никогда особо не нравились научная фантастика и фэнтези, разве что любовное – она любит хихикать над историями об инопланетянах с большими синими пенисами. Однако один из старших библиотекарей, большой поклонник Лавкрафта, все время настаивал, чтобы она что-нибудь прочла, и Айлин наконец сдалась. – То есть «Тень над Иннсмутом» показалась мне бессвязной, но я понимаю, почему люди снимают кино о чудовищах. Его рассказы я тоже пробовала читать. – Те оказались еще более бессвязными. Однако в одном рассказе действие происходило в Нью-Йорке, в Ред-Хуке, где находится «Икеа», и там звучали те же слова, какими отец описывает Бруклин: полный преступников, страшных иностранцев и банд преступников, состоящих из иностранцев. Тот рассказ ей понравился, по крайней мере, потому, что главный герой был ирландцем и боялся высоких зданий.

Голос Женщины стал мрачным.

– Лавкрафт был прав, Айлин. В городах и в их жителях есть нечто иное. По отдельности ваш вид – ничто. Микробы. Автотрофы. Но не забывай: однажды автотрофы уничтожили на этой планете почти всю жизнь.

– Подожди, что? – Да не может такого быть. Автотрофы? Водоросли? – Правда, что ли?

– Правда. Города – это заразная болезнь, которой подвержена жизнь на этих ветвях бытия. Посели в одном месте достаточно людей, позволь штаммам свободно меняться, дай им благоприятную среду для роста, и тогда ваш вид начинает сливаться в… общность. – Айлин слышит, как Женщину в Белом передергивает, как шуршит ее одежда. – Вы едите блюда других народов, изучаете новые кухни, сочетания специй, обмениваетесь новыми ингредиентами – и так становитесь сильнее. Вы носите одежду, модную у других, изучаете новые модели поведения, чтобы применить их в своей жизни, и благодаря этому становитесь сильнее. Один-единственный новый язык заражает вас совершенно иным образом мышления! Да что там, всего несколько тысяч лет назад вы еще считать не умели, а теперь понимаете квантовую природу Вселенной – и вы прошли бы этот путь еще быстрее, если бы не пытались все время уничтожить соседние культуры, из-за чего вам приходилось все начинать с нуля. Это просто чересчур.

Айлин хмурится.

– Что плохого в том, чтобы выучить новый язык? – В детстве она учила гэльский. Он труднопроизносимый и поблизости не было других носителей языка, с которыми она могла бы попрактиковаться, так что Айлин уже забыла почти все, что выучила, кроме нескольких красочных фраз и пары песен. Но она не может понять, почему учить его было плохо.

– Ничего. Я не осуждаю, а лишь описываю вашу природу. Но в ней заключается вся беда, потому что вы растете, а вместе с вами растут и ваши города. Вы меняете друг друга, город – людей, а люди – город. Затем ваши города начинают объединять множество вселенных – и как только происходит несколько таких проколов, вся конструкция бытия подкашивается.

Теперь Женщина в Белом подается вперед. Айлин видит на подголовнике пассажирского сиденья ее руку.

– В бесчисленных мирах гибнет бесчисленное множество людей, а вы даже не замечаете. Целые галактики оказываются раздавлены ужасными, холодными основами вашей реальности. Некоторые из ваших жертв знают об опасности и взывают к вам, но вы не слышите. Некоторые пытаются бороться с вами, убегают в ближайшие миры, надеясь найти там убежище, даже поклоняются вам, моля о милосердии, – но ни у одной из этих несчастных душ нет шанса спастись. Как ты считаешь, Айлин, это справедливо? Ты понимаешь, почему я должна вас остановить?

Как это ни ужасно, Айлин понимает. Если все это правда… Боже, как же ужасно. Вот только… она хмурится и чувствует себя немного виноватой за подобную мысль, но… разве это зло? Отчасти слова Женщины похожи на взгляды одной из библиотекарей, мисс Паппалардо – веганки, которая всегда твердит Айлин: «Бесчисленное множество живых существ были порабощены, чтобы ты могла добавлять в свой чай мед». Айлин же считала, что такие рассуждения неверны: пчелы производят больше меда, чем потребляют, а отношения между пчелами и людьми больше похожи на симбиоз, чем на рабство. Но Айлин продолжает добавлять в свой чай мед по совсем другой причине. Просто… Бога ради, это же всего лишь мед.

– Может быть, есть и другой способ, – вдруг произносит Айлин. Она вспоминает наклейку на бампере машины мисс Паппалардо. – Чтобы мы все… сосуществовали?

– Нет. Уже пытались. – Затем Женщина печально вздыхает. – Видишь ли, я знаю, что на самом деле вы не злые. В конце концов, меня создали для того, чтобы я помогла существам из моего мира понять вас, – и я понимаю вас лучше, чем когда-либо удастся понять им! Но понимание не всегда помогает.

Да-дум.

Айлин в этот момент сворачивает на перекрестке. Отвлекшись на разговор и на этот странный звук, раздавшийся сзади, она запоздало выкручивает руль. Радиус поворота оказывается неправильным; она врезается в поребрик, вслух ругается и резко крутит руль, чтобы выправить машину. Сначала она забирает слишком сильно в сторону, из-за чего ей приходится вывернуть руль обратно, чтобы не врезаться во встречный автомобиль. Ее машину заносит из стороны в сторону, и Айлин снова начинает казаться, будто она перегружена и еле едет…

– Что за… проклятье, я же сказала тебе оставаться в промежутке! – резко произносит Женщина, когда Айлин наконец выравнивает машину. – Посмотри, что ты наделал!

Айлин обиженно отвечает:

– Прости! Я просто… услышала какой-то странный звук…

– Я не тебе, Лин, дорогая, извини. – Раздается резкий звук плотно захлопываемой двери, после чего холодный сквозняк прекращается. Машина немедленно поднимается, выпрямляется, и подвеска издает скрип, который в воображении Айлин звучит как вздох облегчения. Надо бы ее проверить.

Заезжая на парковку у библиотеки, Айлин выбирает себе место, глушит машину и с облегчением вздыхает, радуясь, что не попала в аварию. Ей придется проверить, не помяты ли передние диски, и отец убьет ее, если машине потребуется серьезный ремонт, но все же Айлин рада, что не случилось чего похуже. Когда она смотрит в зеркало заднего вида, отражение в нем снова самое обычное: парковка, улица, машины, и мимо, ковыряя в носу, идет какой-то парень. Айлин оборачивается и видит, что Женщина в Белом тоже обернулась и сердито смотрит в заднее окно на этого парня, словно он лично и до глубины души оскорбил ее. Это странно, но не страннее обычного, поэтому Айлин говорит:

– Так что, тебе вызвать «Лифт» или какое другое такси? – Ей совсем не хочется, чтобы Женщина в Белом пошла вместе с ней на работу.

– Что? О нет, дорогая. – И Женщина улыбается, снова поворачиваясь к ней. Улыбка у нее добрая и ласковая. – Ты всегда такая заботливая. Я буду по тебе скучать.

– Ты куда-то уезжаешь?

– Нет. Послушай. – Она тянется к Айлин и касается ее руки, лежащей на пассажирском сиденье. – Ты ведь понимаешь, что я не испытываю к тебе ненависти, да? В мультивселенной вера очень важна, а я настолько похожа на вас, что тоже жажду доверия, привязанности и прочей ерунды. Итак… ты мне веришь? Когда я говорю, что ты мне не безразлична и что мне бы хотелось, чтобы обстоятельства были иными?

– Конечно, верю! – Айлин никогда не умела винить людей за их добрые намерения. И Женщина в Белом, кажется, сожалеет так искренне, что Айлин всем сердцем сочувствует ей. Она не может представить себе мир, в котором люди с добрыми намерениями могли бы причинить какой-либо настоящий вред. И у нее не получается сопоставить столь сложные и важные разговоры о мультивселенных, неизбежной гибели и живых городах с обыкновенной реальностью, в которой Женщина – просто хороший человек. А этому миру нужно больше хороших людей.

Поэтому она похлопывает Женщину по руке – учитывая их положение, получается неловко.

– Все будет хорошо. Вот увидишь.

Женщина улыбается.

– Какой же ты замечательный крушитель измерений, – говорит она. – Я сделаю все, что в моих силах, и буду заботиться о тебе так долго, как только смогу.

А потом – если бы Айлин не смотрела прямо на нее, она бы в это не поверила – Женщина в Белом исчезает. Безо всякого дыма, хлопка и волшебной двери. Она просто пропадает.

Какое-то время Айлин сидит на месте, потрясенная и сбитая с толку, и гадает, почему она вдруг чувствует соленый запах океана. Однако она вот-вот опоздает, поэтому через несколько секунд просто качает головой, принимает то, чего не может понять, и спешит на работу.