Ледяное сердце не болит Литвиновы Анна и Сергей
– Внешне они совершенно не похожи… – задумчиво произнес Полуянов.
– Вот именно.
– И я никогда не слышал, чтобы Надя упоминала эту фамилию – Бахарева. И имя Мария тоже. Они не были подружками, это точно. А не то я бы знал.
Ладно, найти ниточки, связывающие твою Митрофанову и Бахареву, – это будет тебе домашнее задание А теперь давай расскажи мне все о твоем сегодняшнем посетителе. И о его машине.
***
Когда Кай вернулся в Гостиницу, Бахарева едва дышала.
Она лежала на койке под капельницей, глаза закрыты. Культя, в которую превратилась левая рука, была протянута вдоль тела. Несмотря на то, что он по всем правилам сделал перевязку и наложил жгут, из нее сочилась кровь. Крови уже натекло столько, что ею оказалась залита вся постель. Девушка лежала в красной луже.
С первого взгляда Кай понял: он перестарался. Она уже не жилец. Стало ужасно жалко. Одно дело – расправляться с молодым, красивым, полным сил и сока телом. И совсем другое – добивать еле дышащую умирающую. Совсем никакого удовольствия. А оставлять ее угасать – тоже нелепо. Бесполезная, зряшная потеря времени. Бессмысленный простой места в его Гостинице.
Он на всякий случай принес камеру и снял умирающую. Сначала средний план, потом наезд, крупный план культи, а затем сверхкрупный – лица и запекшихся губ. Ему все равно еще найдется что продемонстрировать врагам. А потом ему в голову пришла простая идея. Да, последний выход Марии тоже можно выстроить как сцену. Шоу должно продолжаться, и оно обязательно продолжится – мощной кульминацией, финальным аккордом.
А потом, когда с Марией будет покончено, он займется новой постоялицей.
И одновременно будет снимать сцены со второй героиней – Надеждой Митрофановой.
***
– По-моему, белый фургон «Форд Транзит» – хорошая зацепка, – глубокомысленно заметил Дима.
Они с опером по-прежнему сидели в кафе близ метро «Водный стадион». Дима так и не притронулся к своей отбивной, зато выпил залпом бокал пива. «Почему нет, – легкомысленно решил он, – машину мне сегодня не водить, и с ВИП-персонами не встречаться». Напрасно он это сделал: пиво бухнулось в пустой желудок, мигом затуманив голову.
– Вряд ли фургон зацепка, – скривился опер.
– Почему?
– Да потому, что белых «Транзитов» в Москве как минимум штук двадцать. А скорее – больше. Плюс еще Подмосковье. И половина, а то и три четверти водителей ездят на них по доверенности. И пока ты эту цепочку пройдешь – замумукаешься.
– Василий, я тебя прошу, – доверительно сказал Полуянов (если бы не выпитое пиво, он вряд ли взял бы с опером столь конфиденциальный тон). – Я тебя ОЧЕНЬ прошу. Пожалуйста, найди мне Надю. Сделай все, чтоб ее нашли. Я для того, чтобы ее найти, никаких денег не пожалею…
– Стоп! – предостерегающе поднял ладонь майор. – Будем считать, что последней фразы ты не произносил. А я – ее не слышал.
– Тогда что мне делать, старик? – Пиво продолжало действовать, иначе Дима не стал бы столь эмоциональным и уж никогда, конечно, не назвал бы опера по-журналистски «стариком». – Я не могу просто сидеть и ждать Надю. Скажи: что мне делать?!
Интересная вещь получается, – задумчиво произнес Савельев, как всегда, глядя в сторону и избегая прямого ответа. – Твоей Надежде Митрофановой без малого тридцать лет. Она, по твоим словам, шатенка, рост около ста семидесяти. Телосложение у нее плотное вес несколько выше нормы. В то же время первой жертве, Марии Бахаревой, семнадцать лет. Ростом она около ста шестидесяти пяти, весит примерно пятьдесят пять килограммов. Телосложение хрупкое, узкое лицо, тонкие черты. Словом, внешне – никакого сходства. Тогда – вопрос: что их, двоих, связывает между собой?
– Я тебя понял, старик, – сказал Полуянов. Он стал трезветь и для того, чтобы этот процесс завершился быстрее, заставил себя взяться за отбивную. – Я постараюсь выяснить. Я выясню, что их связывает.
– И, знаешь, крыспондент… – Савельев никак не прореагировал на его слова и по-прежнему косил глазом куда-то в сторону, на висящую на стене кабака чеканку «Черкешенка с кувшином». – Я своему верхнему чутью доверяю. И сейчас оно мне говорит, что в основе похищения девушек – НЕ сексуальные мотивы. И если их похитил один и тот же маньяк – это маньяк НЕ сексуальный.
– А какой же? – брякнул напрямик журналист.
– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – как всегда, ушел от прямого ответа опер.
***
Жанна Сергеевна вышла из горячей ванны. Ей никогда не надоедало заботиться о себе, следить, ухаживать за собой. Слава богу, для этого у нее всегда хватало времени. И денег. Муж не отказывал Жанночке ни в чем. Собственно, именно по тому принципу он и был выбран из нескольких десятков других кандидатов, добивавшихся последние годы благосклонности Жанны Сергеевны. И, конечно, важную роль сыграло то, что супруг имел возможность ни в чем Жанночке не отказывать. Залогом сего являлся его банковский счет, исчислявшийся, по ее прикидкам, долларовой суммой как минимум с семью нулями.
Однако не следует думать, что жизнь Жанны Сергеевны после удачного замужества превратилась в беззаботное беспрерывное порхание. Отнюдь. Забот хватало выше крыши. К примеру, вчера усилиями бездаря Ондрейки оказалась разморожена система в загородном доме. Идиот Ондрейка, естественно, был немедленно уволен (пусть скажет спасибо, что не в бетон закатан и даже из страны не выслан!). Однако затем потребовались прямо-таки сверхусилия – причем со стороны именно ее, Жанны. Максима такие мелочи, как размороженный дом, сроду не интересовали – да и не хватало у него никогда на «мелочи» времени. А где вы, спрашивается, в двадцатиградусный мороз найдете в Москве – за любые деньги! – бригаду толковых сантехников, да чтоб она согласилась работать в ночь, исправляя ошибки предшественников?!
Бригаду, конечно, Жанна в итоге отыскала, но к моменту, когда термометр в особняке опустился уже к критическим плюс двенадцати градусам, а часы показывали половину десятого вечера. В итоге пришлось оставить надзирать за слесарюгами мажордома Кашкина, а самой, вместе с Викой и Нинкой, немедленно эвакуироваться, взяв с собой только необходимое, в столичную квартиру.
Жанна ступила на горячий пол, задумчиво вытерлась белоснежнейшим полотенцем, потом швырнула его в угол и подошла к окну.
Окно в ванной было ее обязательным условием, когда Максим взялся за переделку московской квартиры в семейное гнездышко. Однако Макс кричал, что не позволит, чтобы на него, принимающего ванну, а пуще на его молодую жену пялились любопытные из дома напротив. В результате был достигнут компромисс: под ванную переоборудовали комнату, выходившую во двор, на глухую кирпичную стену. Поэтому увидеть купающуюся Жанну мог лишь человек, каким-то чудом забравшийся на забитый чердак и наблюдающий в слуховое окно. Зато она, лежа в пене, могла видеть небо, и облачка и временами прорезающий этот кусок голубой вечности пушистый след самолета.
Сейчас окно, впрочем, было запотелым. Жанна подошла к нему и задумчиво вывела на стекле свой вензель: Ж. С. О. – что означало: Жанна Сергеевна Ойленбург. Вензель выглядел красиво. Да и звучала ее новая фамилия в сочетании с именем-отчеством куда красивее, чем девичья: Голованова.
Интересно, что чуть ли не полжизни, лет с двенадцати, Голованова, будущая Ойленбург, ощущала себя и воспринимала не Жанной, Жанночкой или тем более премерзкой Голован (как дразнили ее в школе), а именно Жанной Сергеевной. Тогда, в двенадцать, она впервые всерьез задумалась о том, кем хочет стать, и Жанна увидела себя директором. Не пошлым – школы или, допустим, завода, а руководителем фирмы. А еще лучше – международной корпорации. Она сидит в кожаном кресле в офисе с евроремонтом, и старая мудрая секретарша докладывает по интеркому: «Жанна Сергеевна, к вам американская делегация». – «Проси. И принеси нам чаю». – «Слушаю, Жанна Сергеевна».
Может быть, потому она и в педагогический решила поступать, что там ее, начиная с первой же практики, детишки должны были по имени-отчеству называть? А еще она, конечно, в пед пошла, потому как в девяносто восьмом туда конкурса практически и не было…
Но детские мечты на то и детские, чтобы никогда в точности не сбываться. Девушке не довелось ни разу даже перед классом побывать Жанной Сергеевной. На первом же курсе ее необычную красоту заметили представители модельного агентства «Гоу Вест», и началось: учеба, кастинги, просмотры, показы… А еще через два года к ней посватался немецкий мультимиллионер с российскими корнями Макс Ойленбург, и пришлось, естественно, покончить и с модельным бизнесом, и тем более с будущей педагогической карьерой – но ни о первом, ни тем паче о втором Жанна Сергеевна ни капельки не жалела. Разве что – о давешней школьной мечте об огромном офисе и вышколенной секретарше.
Однако порой девичьи фантазии сбываются не в деталях, а в главном своем, коренном содержании. Вот и теперь у двадцатипятилетней Жанны Ойленбург нет ни шикарного офиса, ни вышколенной секретарши – однако практически все, кто с ней пересекается, называют ее не иначе, как по имени-отчеству. Даже партнеры мужа – у которых в моде похлопывания по плечу и уменьшительные имена, похожие на клички, – Сержи, Ники, Вики – величают ее, как ни трудно иностранцам бывает это произнести, Жанной Сергеевной. Не говоря уже о прислуге. Или даже о самых близких, доверенных людях, почти подругах – массажистке, парикмахерше, маникюрше.
А временами она и чувствовала себя кем-то вроде директора. Ее обязанностью было (в первую голову перед самой собой): обеспечивать функционирование сложного механизма, который звался семьей Ойленбург. Она должна следить, чтобы на завтрак, обед и ужин подавались те блюда, которые любит Макс; чтобы в шкафу его ждал набор свежих сорочек, чтобы вовремя совершались посадки в пригородном особняке и платежи за замок в Германии и квартиру в Пальма-де-Майорка. А в дальнейшем ей, конечно, придется взять на себя воспроизводство фамилии Ойленбург, и это подразумевало появление целой роты новых подчиненных: врачей, медсестер, нянюшек, воспитателей, учителей.
Словом, хлопот хватало. Вот и сейчас, думала Жанна Сергеевна, надевая мягчайший белейший халат, следует сделать выбор, куда они с супругом поедут в традиционное весеннее путешествие. Собственно, главный выбор уже сделан ею вместе с Максом на семейном совете (а точнее, конечно же, ею): они отправляются на неделю в Венецию. (Подумать только! Она еще ни разу за свои двадцать пять лет не бывала в Венеции!) Однако проработка всех деталей будущего путешествия ложилась на ее плечи: заказать авиабилеты и трансфер от аэропорта до гостиницы и саму гостиницу. А главное, нужно сделать выбор, где конкретно они с Максом будут жить. В отеле «Эксельсиор» на острове Лидо-ди-Венеция, где обычно останавливаются все звезды венецианского фестиваля? Или в одном из старинных, тоже пятизвездных, отелей самой Венеции, с видом на Гран-канал: например, в отеле «Регина и Европа»?
Конечно, «Эксельсиор» с видом на Адриатическое море, с коридорами, по коим, может, будут хаживать Том Круз и Ричард Гир, пленял. Но ежели они поселятся в нем, им с Максом придется каждодневно добираться до основной Венеции на водном такси. А тамошние водные такси, сообщали многочисленные путеводители, лично проштудированные Жанной Сергеевной, дико дороги. И Макс настолько по-детски расстраивается, когда ему приходится расставаться хотя бы с сотней евро наличными – даром что мультимиллионер. Еще, чего доброго, заставит ее перемещаться на вапоретто (водный автобус), что будет уже полным неприличием и моветоном. Поэтому, конечно, решила Жанна Сергеевна, занимаясь в своей спальне утренним скромным макияжем, следует выбрать гостиницу на Гран-канале. Но вот какую конкретно предпочесть? И еще: надо всерьез подумать о гардеробе. В отелях на Большом канале останавливаются миллиардеры, шейхи и другие коронованные особы. Не может же она выглядеть в их обществе сибирской лохушкой!
Обновлять гардероб в Москве? Но в здешних бутиках под видом новых коллекций порой впаривают нечто, что во всем мире оттаскали уже год-два назад. И, потом, у Жанны Сергеевны совершенно не было уверенности, что даже бутики в Третьяковском проезде и Петровском пассаже предлагают аутентичные вещи, а не качественные, но подделки, сварганенные где-нибудь в Польше, а то и в Китае. Было соблазнительно, конечно, заняться шопингом непосредственно на месте – тем более что Жанне Сергеевне ужасно нравилась (и очень ей шла) одежда от типично венецианского модельера Миссони. Но если она первые же дни в городе гондол и каналов посвятит себя покупкам, Макс в одиночку захандрит. Да и, между прочим, запить может, опять будет фишками швыряться…
Словом, проблемы, проблемы – голова от них пухнет. А ведь надо еще проконтролировать мажордома Кашкина – насколько умело бригада справилась с системой загородном доме. Сам он – вот уж на что бесполезное создание! – никогда в жизни не позвонит. Не переставая размышлять на животрепещущие темы, Жанна вышла к завтраку в малой гостиной. Все было так, как она любила: снежно-белая скатерть, куверты, серебряный кофейник, подогретый круассан, салат из свежих фруктов в хрустальной вазе.
– Доброе утро, Жанна Сергеевна, – склонилась в почтительном поклоне Нинка в униформе горничной.
– Привет! – легко откликнулась Жанночка. – Холодно на улице?
.– Мороз спадает, Жанна Сергеевна. Всего минус пятнадцать.
«Вот так спадает: минус пятнадцать!.. – подумала про себя Жанна. – Чертова страна. Как бы мне все-таки уговорить Макса забить на бизнес в России и перебраться туда, где потеплее? Не понимает – все твердит: сейчас здесь Клондайк, перспективы, огромные возможности! Хочет делать деньги в Москве… Вот и еще одна забота, не на один день и даже не на месяц, а на перспективу: умело совмещая кнут и пряник, стоны и восхищение, добиться в итоге, чтобы они переселились в те края, где, по крайней мере, минус пятнадцать никто не сопровождает довольным «теплеет»…»
Заботы, заботы… А ведь надо их решать. Потихоньку, в порядке поступления, разруливать…
После завтрака Жанна Сергеевна решила, раз уж она в Москве, лично доехать до турбюро – благо постоянные организаторы ее заграничных путешествий расположены тут неподалеку, в Палашевском переулке.
– Скажи Вике, – скомандовала она Нинке, крутящейся поблизости и время от времени подливавшей ей кофе, – пусть спустится, погреет мне машину.
– Какую, Жанна Сергеевна?
– Я в город еду, поэтому «Кайенн» может отдохнуть. Пускай она от мини-«Купера» ключи возьмет.
– Хорошо, Жанна Сергеевна.
Из шуб она выбрала стриженую норку от «Фенди» по пояс, чтобы не мешала авто вести. На ноги надела скромненькие сапожки от «Джимми Шу» на трехсантиметровом каблучке.
– До свидания, Жанна Сергеевна, – поклонилась Нинка.
– С обедом меня не жди, в городе поем. В какое время мы с Максом ужинать будем – я тебе ближе к вечеру позвоню. Пока!
…Выехав на своем мини-«Купере» из ворот охраняемого двора, Жанна Сергеевна совершенно не обратила внимания на грязно-белый рыдван «Форд Транзит», поджидавший ее на углу Малой Бронной и Патриарших. Едва она проехала мимо и повернула на Бронную, фургон мягко тронулся и потихоньку отправился вслед за ней.
ГЛАВА 8
Надо было действовать сейчас и срочно. Пока Ойленбург в Москве. Пока она еще не вернулась в свой особняк за городом. Там ее достать будет сложнее.
Но для того чтобы взять Ойленбург, надо сначала освободить место в Гостинице. Кай не колебался, кого выписать – конечно, Бахареву. Она уже отработанный материал. Мария свою роль сыграла. А к Митрофановой он даже не приступал. Она, можно сказать, еще нетронутая. И с ней Кай, конечно, будет поаккуратнее. Не станет никуда спешить. Распорядится ею так, чтобы ее надолго хватило.
А с Бахаревой пора кончать.
Он проводил Ойленбург до расположенного в Палашевском переулке турагентства. Когда модельная красавица зашла внутрь, он подошел к ее «мини-куперу», наклонился и, сделав вид, словно шнурок завязывает, прикрепил ко дну машины маячок на липучке. Никто из немногочисленных прохожих – закутанных в шарфы, бегущих по своим делам – ничего не заметил. Он вернулся в фургон и проверил аппаратуру. Техника работала. Сигнал от маячка на днище машины, принадлежащей Ойленбург, оказался ясным и мощным. Слава Интернету, благодаря которому можно заказать любое оборудование, шпионское в том числе. А Ойленбург – это не скромная библиотекарша Митрофанова и не студентка Бахарева. С ней ему понадобится серьезная подготовка. Слава богу, муж ее, сволочь Максим, для женушки своей охраны не нанял. Прекраснодушная свинья! Впрочем, Каю же от этого лучше.
Но сейчас главное – освободить место в Гостинице. Не выключая приемник сигнала, он вывернул на Тверскую. Интересно: после утренней погони получили гаишники ориентировку на белый «Форд Транзит»? Вряд ли. Пока Полуянов доберется до ментовки (если вообще туда соберется), пока ему поверят, пока чухнутся… Но все равно – от машины надо поскорей избавляться. Хорошо бы успеть ее использовать для того, чтобы вывезти из Гостиницы Бахареву. А потом можно совершенно спокойно заселить на ее место Ойленбург.
Абсолютно благополучно Кай проехал мимо милицейских постов у строящихся заново «Националя» и гостиницы «Москва». Миновал Манежную площадь, поднялся к Лубянке и нырнул в Лубянскую улицу, как всегда запруженную машинами. Никакого внимания на него не обратил и «гаец», всегда дежуривший у светофора около бывшего Сорокового гастронома и зданий ФСБ. А аппаратура прекрасно показывала сигнал от маячка на днище авто Ойленбург. Машина по-прежнему стояла без движения – криво, по-женски припаркованная возле турбюро.
Кай не думал о том, что ему придется сейчас совершить. Во всяком случае, эмоционально его предстоящее событие никак не трогало. Не случайно Базальт придумал ему такую кликуху: Кай. Да, он Кай. Человек со льдом вместо сердца. Только лед в его нутре такой породы, что ничто и никто, ни один человек со своими ужимками не в силах его растопить…
«Итак, о чем это я?.. Ах да, о предстоящем убийстве Бахаревой… Какими все-таки разными бывают в человеческом мире убийства!.. Человек может принести другому сородичу смерть как наказание, или как возмездие, или как воздаяние… А может – как избавление… Вот и сейчас конечная точка моего пути – смерть. Но для Бахаревой кончина будет уже (к сожалению) благодеянием, высвобождением… Однако в то же время необходимо, чтобы для отца, Романа Ивановича, ее гибель стала последней каплей в отмщении. Чтобы он больше никогда уже не смог забыть смерть любимой его девочки…»
А Кай неожиданно вспомнил свое самое первое убийство. Оно, первое, и помнилось ярче всех. Оно и было – что там греха таить – самым человечным, самым оправданным. Оно стало результатом поединка двух хищников, в котором он неожиданно победил. Точнее, не так: он перед началом схватки считался овцой, против которой выступал лев, окруженный сворой шакалов. Гибель Кая – если не физическая, то полнейшая моральная – казалась всем предопределенной. Та статья, которую Каю инкриминировали, предполагала, что его опустят – тут же, еще в изоляторе временного содержания. И весь дальнейший срок ему суждено будет мотать безмолвным, всеми презираемым животным: спать под шконкой, вылизывать миски, сидеть у параши… И он предполагал, что сегодня-завтра его возьмут, и был готов к тюрьме, причем не только внутренне…
…Кая ввели в камеру. Впервые в жизни. Без очков. Без шнурков. Без пояса. Камера ударила в нос смрадом: пота, мочи, кала, спермы. Он непроизвольно поднес руки ко рту, словно желая в ужасе зажать и рот, и нос, и изо всех сил закашлялся.
Казалось, никто из старожилов камеры сперва не заметил его появления, и это дало ему возможность быстро сориентироваться: кто здесь – бугор, где фраерки, где парашники. Судя по статье УК, по которой его обвиняли, ему было уготовано существовать среди последних.
Один из опущенных, самый грязный, дернулся к нему с вопросом. Невинным вопросом:
– Закурить есть?
– Для тебя – нет, – твердо отвечал Кай, предчувствуя, что для него наступает тот самый «последний и решительный бой».
Ответ и по форме, и по сути был чрезвычайно резким для новичка. Гиены возбудились:
– Ты че сказал?
– Ты че, борзеешь?
– Борзеешь, падла?
Они произнесли эти слова на три голоса – не успевал затихнуть один, тут же вступал другой, словно речевка была хорошо отрепетирована в процессе множества представлений. Бугор (как он определил его) лениво, по-львиному, открыл, любопытствуя, глаз на своей нижней койке.
– Пошли вы в жопу, козлы, – намеренно резко отвечал новичок. Ему было что терять: и честь, и жизнь.
И тогда он ударил левой рукой снизу вверху по горлу – одного и, одновременно, правой в переносицу – второго. Уроки ушу, которые он брал у Китайца помимо общих для всех занятий по сценодвижению, спасли ему жизнь.
Оставался еще третий шакал, но он опешил и отступил на полшага назад. Сцена разыгрывалась совсем не по привычному для него сценарию. Бугор привстал на своей койке. Путь к нему был открыт. И тогда Кай вытащил изо рта иглу и успел нанести восемь (как насчитали потом) ударов в его глаза и горло. Бугор (оказавшийся Яремкиным Павлом Васильевичем) скончался, так и не придя в сознание.
А Кая – стали бить. Его забили бы до смерти, когда бы не охрана. Как ни странно, мусора все-таки открыли дверь камеры и дубинками отогнали от него шакалов.
Очнулся Кай в тюремной больничке. У него была сломана челюсть, семь ребер, разорвана селезенка, не говоря уже о многочисленных ушибах и сотрясении мозга.
Как ни странно, делу дали ход. Тогда как раз пришел к власти новый начальник тюрьмы. Уволили надсмотрщиков, допустивших пронос одним подследственным в камеру холодного оружия, а также нарушение режима, повлекшее за собой смерть другого подследственного. К тому же он, вшивый интеллигент, убивший вора с семью ходками, был удобен для сурового и показательного наказания. Каю вначале светило два, от силы три, максимум – четыре года общего режима. А он, после того как вышел из больнички, получил на суде за убийство П.В. Яремкина десять лет режима строгого.
Зато его ни разу больше за годы лагерей не пытались опустить.
Следователей очень интересовало, откуда в руках Кая взялась игла. Но после самой первой битвы и после двух недель между жизнью и смертью в больничке психологическое (да и физическое) давление мусоров и прокурорских могло его только насмешить. Они так и не узнали, что перед самым арестом Кай проглотил иглу (в защитном пластиковом чехле) – а когда вошел в камеру и якобы загородился рукой от вони, вытолкнул ее из желудка наружу (трюку с иглой его в свое время научил Китаец).
…Никто не остановил белый фургон Кая ни на посту на пересечении Ярославки и МКАД, ни на въезде в Королев.
Прекрасно. Не хватало ему недоразумений. Сегодня у него еще очень много дел.
***
Счет времени Надя потеряла на удивление быстро. Да и немудрено было. Ни единого солнечного луча не проникало в подвал, где она находилась. (А о том, что это подвал, можно было судить по затхлой сырости, которая оказалась доминирующим запахом в комнате с грубыми стенами.) С потолка светила голая тусклая лампочка. После того как похититель в очередной раз избил ее, Надя бросилась ничком на кровать. Долго плакала, а потом, незаметно для себя, уснула.
И насколько тяжко приходилось ей сейчас в реальной жизни, настолько красивым и радостным оказался сон. Ей снилось солнце, море, скалистые берега неведомой страны. И она – на белой яхте. Яхта покачивается поазоревым волнам, и где-то рядом, она знает, – Дима.
А вот и он. Димка, отфыркиваясь, выныривает из моря, словно Ихтиандр. Прозрачная вода стекает по его красивому лицу. В несколько мощных гребков Полуянов достигает яхты. Хватается за лесенку, спущенную в воду. Кричит ей что-то снизу. Надежда не может расслышать, подходит к борту. Она ясно видит красивый волосатый торс Димы, уже наполовину вылезшего из воды. Она наконец-то может разобрать, что он кричит. «Ты – следующая!» – кричит он. Но, несмотря на то, что солнце ярко светит и даже печет тело, Наде почему-то ужасно не хочется лезть в воду. «Давай, давай, полезай!» – подбадривает Дима. Он уже почти выбрался по лесенке из воды, и его голова находится вровень с бортом яхты. По его загорелым плечам стекают струйки воды. Полуянов протягивает сильную руку. Хватает Надю за запястье. А следующим движением изо всех сил тянет ее на себя. Девушка теряет равновесие. Она чувствует, что летит в воду, и от этого ее охватывает такой ужас, что она дергается всем телом – и просыпается.
Над сырыми стенами светит тусклая лампочка. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В ушах звучит голос: «Ты – следующая!» Только теперь ей чудится, что эти слова произнес не Дима, а кто-то другой, грозный, всевидящий… «Купаться в воде, плавать – это к смерти, – вспомнила Надя и многочисленные сонники, и то, как толковала сны покойная мамочка. – В воде плавал Дима… А я летела в море, да не долетела… Не дай бог, с Димой тоже что-то случилось…»
Надежда, потерявшаяся во времени, не имеющая связи с внешним миром, знать не знала, что сон, так хорошо начинавшийся и оказавшийся в итоге зловещим, приснился ей ровно в тот момент, когда журналист, преследуя белый «Транзит», попал в аварию.
Однако и того, что Надя видела во сне, ей хватило, чтобы с новой силой начать беспокоиться. И за возлюбленного, ну а больше – за себя. Фраза «Ты – следующая», произнесенная во сне Димой, болезненно отдавалась в ушах. Вспомнились ужасные крики, доносившиеся вчера из-за стены. Вспомнилось хирургическое одеяние маньяка в мелких брызгах человеческой крови. Оставалось лишь догадываться, в какой очереди Надежда будет следующей. Дрожь пробирала, когда Надя начинала задумываться о том, что ей грозит. Она сразу же, чтобы не сойти с ума от страха, гнала от себя эти мысли.
Девушка встала с кровати. От спанья в одежде казалось, будто она отлежала все тело – и мозги в придачу. Болели синяки на лице, побаливали ребра. Распухла губа, разбитая позавчера (или когда это было?) похитителем. И невозможно было посмотреться в зеркало – не имелось в камере, конечно, никаких зеркал. И причесаться невозможно было тоже – разве что распутать, а потом пригладить волосы пятерней. Но самое ужасное, что негде было помыться – даже лицо умыть. И еще очень хотелось пить. И есть – тоже. Надя подумала, что зря она, конечно, разгрохала тогда миску с кашей. Кусочки каши присохли к полу. Их так никто и не собрал. Но Надя, как ни хотелось ей есть, все равно не смогла бы заставить себя поднимать еду с пола.
Все, что ей оставалось, – лежать на кровати и ждать своей участи. Какой участи? Живодер начнет с ней свои опыты? Или – ее найдут и спасут? Наверняка Димка уже и сам делает все, что может, и всех вокруг на уши поставил.
Однако лежать, сложив лапки, нельзя. Надя почему-то была уверена в этом. Она должна бороться, биться. Трепыхаться, словом. Кто его знает: может, она, как та лягушка из притчи, возьмет и хаотическими своими движениями собьет молоко, где ей предназначалось утонуть, и превратит его в масло, и выберется…
Надя сделала над собой усилие и вскочила. Подошла к стене, из-за которой вчера доносились нечеловеческие женские крики. Постучала в нее ладонью. Крикнула в треть силы:
– Эй, как ты там?
Нет ответа.
Заколотила кулаком. Закричала сильнее:
– Эй, отзовись, как ты?!
А за стенкой по-прежнему тихо, словно в могиле.
Может, той женщины уже и нет там? Или она там, но – мертвая?
Надя застучала по стене изо всех сил. Непонятно почему из ее глаз хлынули слезы. Она во всю мочь заорала:
– Эй!! Подруга!! Отзовись! Прошу тебя! Эй!
В ответ не доносилось ни малейшего звука. Уткнув лицо в ладони, Настя разревелась и сползла на пол.
Неужели она так и не узнает, кем была та незнакомка за стеной, и никогда не увидит ее? И никто не узнает, что она сама, Надя, была здесь? Неужели в этом каземате пройдут ее последние часы?
Вдруг откуда-то сверху она расслышала шум мотора. Затем совершенно явственно над головой прошуршали шины, скрипнули тормоза. Да, там наверху, у него, похитителя, находится гараж. Хлопнула дверца машины, послышались шаги, затем все стихло.
Повинуясь интуиции, Надя поднялась с пола и бросилась на кровать. Сжалась в комок, прикрыла глаза. Отчего-то она решила, что маньяк скоро пожалует сюда. Однако похитителя все не было и не было. Устав лежать в одной позе, Надя повернулась на спину и прикрыла глаза рукой.
И тут наконец задребезжали ключи и запоры. Проскрипела дверь. Откуда-то подуло сыроватым ветром. Дверь захлопнулась. Рядом с кроватью прошелестели шаги.
Надя подавила искушение отнять от глаз руку и поглядеть на убийцу. Почему-то ей казалось безопасней притвориться спящей. Все ее тело напряглось в ожидании чего-то ужасного и непоправимого.
Однако в каземате прозвучали односложные слова:
– Есть. Пить. Мыться.
Каждое из слов сопровождалось коротким стуком или звяканьем о табурет.
Затем он наклонился к ней. Прямо к ее лицу. Надя ощутила сильный запах его одеколона и, на своем лице, его несвежее дыхание, словно у крокодила. Девушка вся сжалась, по-прежнему не отводя руки от глаз. Затем зловонное дыхание отодвинулось от нее, и ставший уже хорошо знакомым голос однотонно произнес:
– Делаешь вид, что спишь. Значит, боишься. Хорошо. Правильно боишься.
Потом шаги прошелестели прочь, и загремели запоры. Захлопнулась снаружи дверь. И только тогда Надя отвела ладонь от глаз и увидела, что на табурете появилась миска, исходящая паром, и литровая бутылка минеральной воды, а также пятилитровый баллон, заполненный водой иного сорта – сероватой, мутной.
Надя вскочила с кровати и заглянула в миску. Она была почти до краев заполнена жидкой гречневой кашей. В каше плавал, оплывая, кусок масла. Девушка схватила бутылку, отвинтила пробку и припала к горлышку. В один присест она выпила едва ли не половину и заставила себя остановиться. «Судя по всему, здесь принято одноразовое питание, – подумала она, – надо беречь и воду, и силы». Затем она принялась за кашу – похититель не забыл принести алюминиевую ложку, и за эту малость Надя испытала к нему нечто вроде благодарности. Никогда еще гречка, да вдобавок не перебранная, без души сваренная, не казалась ей столь вкусной. Надежда даже сама не заметила, как уплела целый котелок.
И в этот момент над потолком взрычал мотор автомобиля. Затем заскрипели шины по гравию, распахнулись и захлопнулись ворота. Он куда-то уехал. Наверное, Надя осталась одна здесь – если не считать молчащей женщины за стеной.
Если у похитителя, конечно, нет сообщников.
И вода, и каша придали ей силы. Настроение резко поднялось. Она пока еще жива. Жива и невредима. Теперь еще хорошо бы помыться…
И вдруг Надя заметила, что в углу комнаты, противоположном двери, под самым потолком находится какой-то предмет. Туда практически не доставал свет слабенькой лампочки, и объект таился в тени.
Девушка быстро освободила табуретку от миски с ложкой, бутылки, баллона и подтащила ее в тот угол. Встала на нее. Потолки в камере оказались высокими, и Надежда, даже вытянув руку, не смогла достать до устройства. Однако вблизи она разглядела, что это видеокамера скрытого наблюдения.
«Значит, этот подонок следит за мной. И видит все, что я делаю. Вот сволочь!.. Где у него пункт наблюдения? Наверное, здесь. Вряд ли он берет мониторы с собой в фургон. Значит, сейчас он меня не видит…»
В голове Нади стал брезжить смутный план. Она спустилась и сделала несколько кругов по своей камере: от двери в угол и назад. Постепенно план приобрел более стройные очертания.
В далеком детстве, когда они с мамой еще жили в Ленинграде, Надя спала примерно на такой же кровати. На ней и мамочка тоже спала, когда была маленькой. Кровать была старой, панцирной, металлической. Главврач Аркадий Семенович, мамин (как она сейчас понимала) любовник и завзятый рыболов, сделал для нее импровизированную переднюю стенку из рыболовецкой сети, чтобы Надя по ночам с постели не сваливалась.
А потом, когда чуть подросла, сколько она на ней играла! И прыгала как сумасшедшая на звенящих пружинах. И отвинчивала от спинок блестящие шарики. Катала их с грохотом по полу – а еще они были у Нади драгоценными камнями. Алмазами. И ими можно было играть в магазин. Куклам за них покупать наряды. А мама Надюшку ругала за то, что она «кровать мучает».
Потом ту кровать сослали на дачу в Борисову Гриву. А когда они с мамой обменяли питерское жилье на Москву, забирать ее, конечно, не стали. Так она на проданной даче и сгинула. Два года назад Надя в приступе ностальгии приехала в Борисову Гриву (она была в Питере на конференции библиотекарей) и зашла на свою дачу. Их старый дом осел на один бок. Новые хозяева строили большой, каменный. Разумеется, не они сами, а бригада приезжих. И вот панцирную сетку от Надиной старой кровати они использовали в качестве сита, чтобы песок сквозь нее просеивать…
Ностальгические воспоминания пронеслись в душе девушки за несколько секунд. Хорошо, что они приходили. Они почему-то внушали оптимизм: жизнь не кончена! – и заставляли Надю действовать.
Итак, конструкцию кровати, которую для Нади выбрал похититель, она знала как свои пять пальцев.
Надя переложила свалявшийся матрасик на табуретку. Она прекрасно помнила, как кровать разбирается. В железном каркасе сетки есть по два отверстия с каждой стороны. Они надеваются на железные шпеньки, торчащие из спинок. Надя схватилась за сетку у изголовья, дернула ее вверх. Она даже не ожидала, что передняя спинка отсоединится настолько легко и быстро. И свалится с грохотом на пол: дзынь!
Наверно, на кровати давно никто не спал, и ее собрали только что, перед Надиным появлением в заточении.
«Теперь займемся спинкой». Надя взялась откручивать железные шарики наверху. Сколько раз она делала это в детстве! И потому знала, что они являются не только декоративным элементом, но и скрепляют каркас спинки.
С этой кроватью, видно, никакие дети сроду не играли. Шарики на спинке проржавели и не поддавались. Надя промучилась с одним – не получилось. Взялась за другой. Никакого толку.
Тогда ее взгляд упал на набитый ватой матрасик, который она бросила на табуретку. Он был такой старый и полуистлевший, что наверняка в нем имелись дырочки.
И в самом деле: когда она просмотрела его весь, увидела с одного краю пару отверстий в ткани. Из них торчала серая вата. Засунув в дырки ногти, а потом и пальцы, девушка рванула матрацную обивку. Она с треском подалась. Из дыры взметнулась пыль, полезли клоки ваты. Надя аккуратно вырвала довольно большой кусок полосатой материи.
И, вооружившись тряпкой, снова принялась за набалдашники на спинке. Поднатужилась изо всех сил, и… шарик подался. Надя открутила его. «Отлично!» Теперь она держала в кулаке граммов сто компактного железа. В советские времена металла на товары для народа не жалели.
Шарик мог стать отличным метательным орудием. Или, если его зажать в кулаке, – подобием кастета. Вот только хватит ли у Нади пороху применить это оружие в нешутейной схватке против здорового мужчины?
Чуть передохнув, Надя взялась за другой шар – и он с помощью тряпки тоже довольно быстро отвинтился. Замечательно. Второй набалдашник оказался в ее руках. И только третий, как она ни старалась, даже взмокла, ей свернуть не удалось.
Но все равно: кое-чем она теперь вооружилась. Однако железные шарики – еще не все. Решетки спинки, которые раньше удерживались набалдашниками, теперь свободно болтались в своих гнездах. И верхняя перекладина, лишенная жесткости, тоже начала болтаться. Одно усилие – и Надежда вырвала среднюю перекладину спинки из гнезда. Она оказалась приварена к нижней поперечине. Однако теперь ее можно было вращать и гнуть в любой плоскости.
Надя начала сгибать и разгибать ее в разные стороны до тех пор, пока перекладинка не оторвалась. Прекрасно. Теперь в руках у девушки оказался железный штырь длиной сантиметров тридцать. Неплохое оружие. Хотя бы для того, чтобы достать эту гадскую телекамеру под потолком.
Не особо задумываясь о последствиях, Надя вновь залезла на табуретку. Примерилась, размахнулась – и обрушила удар на видеокамеру. С первого раза ничего не вышло. Со второго – тоже… А раза с десятого Надежда сумела расколотить своей железякой линзу объектива. Наземь посыпались стеклянные осколки.
«Вот тебе! – воскликнула Надя, адресуясь к маньяку. – Будешь знать, как за девушками подглядывать!»
После того как Надежда расправилась с камерой, настроение у нее поднялось. Она уселась на табурет, отдышалась, а потом сказала себе (удивительно, как быстро человек в одиночестве привыкает разговаривать сам с собой!): «Ну, что ж – теперь можно и помыться».
И хоть у Нади не было ни мыла, ни шампуня – и всего пять литров тухлой воды, она сумела более-менее совершить свой туалет. И после того как помылась, настроение стало совсем радужным, словно она и не в одиночном заключении находилась, не в лапах маньяка. И все время в голове вертелась мысль, которую она опять высказала вслух: «Дима меня спасет! Димочка меня обязательно спасет». Да теперь она и сама была прекрасно вооружена для боя.
«Вооружена-то вооружена, – подумала Надежда, – да только хватит ли у меня решимости и сил, чтобы схватиться с маньяком? Он – мужчина. Он – мощный в плечах, выше меня, у него сильные руки. В открытом бою он, наверное, со мной и безо всякого оружия совладает. Значит, надо применить хитрость. Напасть неожиданно, из-за угла. Он ведь не ждет, что покорная жертва окажется вооружена и станет сопротивляться».
Надя пожалела, что сгоряча разбила видеокамеру. Это может насторожить его. К тому же, если маньяк станет просматривать в режиме записи все ее манипуляции с кроватью, он точно насторожится. И явится сюда, в ее подвал, подготовленным и вооруженным.
Но зато, можно быть почти уверенной, что похититель действует в одиночку. Если бы кто-то страховал его, он должен был заметить, что Надежда вытворяет с кроватью и видеокамерой. И, наверно, пресек бы попытку бунта и порчу имущества.
Размышляя о своих шансах, Надя потихоньку приводила свой каземат в порядок. Она и по жизни обожала, чтобы пространство вокруг нее было организованным, все вещички находились на своих местах. А теперь, в сырой каморке, порядок был вопросом жизни и смерти. Главное – не насторожить похитителя. Он и без того будет, наверное, держать ухо востро, когда не увидит изображения на своем мониторе (или с помощью чего он там за ней наблюдает?).
Осколки объектива Надя собрала с пола и ссыпала в таз с грязной водой. Туда же полетели высыпавшиеся из матраца труха и вата. Теперь похититель может заметить урон, который нанесли его имуществу, только когда будет выносить грязную воду. А может, он доверит эту черную работенку самой Наде?..
Она заново собрала кровать. Установила ее на прежнее место. Затем бросила на нее матрац дырой вниз. А верхний край его подняла, наполовину прикрыв спинку. Если она будет полусидеть на кровати, опираясь на него, похититель вряд ли что-нибудь заметит.
Оба шара-набалдашника Надежда оставила в кармане джинсов, а железный прут сунула под матрац в изголовье кровати. И в качестве последнего аккорда переставила к кровати табуретку и водрузила на нее пустую миску, бутылку с водой и пустой баллон. С первого взгляда получалось, что ничего здесь не произошло. Покорная, смирная жертва поела, попила, помылась – и кротко лежит, ждет своей участи. На самом деле, полусидя на кровати, Надежда продумывала план своих дальнейших действий. И отчаянно трусила. Ее козырь – внезапность, но как, когда, каким образом лучше напасть на маньяка?
И в этот момент на верхнем этаже раздались знакомые звуки: сперва скрип открывающихся ворот, потом мерное урчание движка, шелест шин по гравию. А вот хлопает дверца, и человек выпрыгивает из кабины. Закрываются двери гаража…
Надя напряглась. Нервы натянулись в струнку. Она приготовилась к бою.
***
Он спешил.
Надо было взять Жанну Ойленбург до того, как она вновь переедет за город. Из загородного дома она выезжала редко и в основном либо в сопровождении мужа, либо горничной. Поэтому следовало схватить ее в Москве.
Пока Кай добирался до Гостиницы, он следил по карманному компьютеру за местоположением Ойленбург. Маячок, прикрепленный к днищу «Купера», сигнализировал, что она выехала из Палашевского переулка, спустилась вниз по Тверской, развернулась у телеграфа, а потом по бульварам добралась до Петровки. На Петровке она запарковалась в устье Кузнецкого Моста: то ли по магазинам пошла, то ли в кафе – а может, у нее свидание?
Когда Кай входил в Гостиницу, маячок свидетельствовал, что мини-«Купер» по-прежнему стоит на пересечении Петровки и Кузнецкого. Надо как можно скорее освободить номер для Жанночки.
Он поднялся к себе, взглянул, что демонстрируют видеокамеры в кельях пленных. Мария Бахарева лежала в той же позе, как он ее оставил, – только крови, выглядевшей в не цветном изображении черной, натекло на постель еще больше. По картинке он не мог определить: жива она или уже мертва. Но даже при том несовершенном показе становилось ясно: она уже не жилец.
А вот вторая видеокамера – в закутке, где была заключена Митрофанова, – не работала. По экрану шла сплошная рябь. «Черт! Опять система барахлит, – подумал Кай. Он устанавливал видеокамеры сам, не мог доверить работу никому постороннему. А электрика была не самой сильной его стороной. – Может, крысы кабель перегрызли».
Он не заподозрил подвоха. В доме было полно крыс, особенно сейчас, в холодную пору. Они в основном гнездились на кухне и под ней. Приходилось даже убирать все крупы и макароны в стеклянные банки.
Он переоделся, а затем спустился на один этаж, в гостиную, а после в гараж и еще ниже – в подвал.
***
Надя слышала его приближающиеся шаги. Она подумала: может быть, лучше встать и спрятаться за дверью? И как только маньяк откроет засов, напасть на него? Ударить железным штырем? Но интуиция (а может, страх) подсказала ей: не дергайся. Лежи себе как лежишь. Вот если он опять подойдет и склонится над ней – тогда…
Шаги прошаркали по лестнице. Замерли у стальной двери. Сердце у Нади застучало. Она нащупала под головой свое оружие, но притворилась спящей.
***
С Митрофановой все было в порядке. Она полусидела в кровати и делала вид, что спит. А может, и вправду спит. Однако сейчас Каю было не до нее. Надо как можно скорей избавиться от Бахаревой, чтобы очистить место для новой гостьи.
Он достал ключи и открыл вторую камеру.
***
Надя услышала: шаги удаляются от ее двери. Потом загремели засовы соседней камеры, и хлопнула дверь. За стеной по-прежнему было тихо, и даже мужских шагов не слышно.
Надя поняла: бой откладывается. И почувствовала неописуемое облегчение. Все мышцы расслабились. Она глубоко вздохнула. Схватка переносится на неопределенное время.
***
Бахарева выглядела куда хуже, чем даже утром, когда он ее оставил. Не помогли ни глюкоза внутривенно, ни анальгетики, ни даже морфий.
И тогда он понял: к сожалению, речь уже не может идти о смерти в отмщение. Он-то в глубине души надеялся, что за те несколько часов, пока он отсутствовал, она если не выправится, то слегка приободрится… И сумеет перед гибелью бросить обвинения в адрес собственного отца, который обрек ее на муки…
Но нет – нынче она едва дышала. Теперь, даже если снова вколоть ей стимулятор, вид у нее будет только несчастный и жалкий. А время не ждет. Значит, убийство – возмездие не состоится. А жаль. Ах, как жаль. Он и не насладился как следует Марией. Ее смертью он, конечно, отомстил – однако не полной мерой. Не так, как отец Бахарев того заслуживал.
Кай подошел к ее кровати. Она тяжело дышала. Он наклонился к ней и громко спросил:
– Чего ты хочешь?!
Это было ее последнее желание – только она еще не знала об этом.
Вопрос медленно, но добрался до ее сознания, и Мария прошептала:
– Пи-ить…
Кай предусмотрительно захватил с собой бутылочку минералки и поднес к ее губам. Она жадно ухватила горлышко губами, словно младенец – соску или материнский сосок. Сделала несколько глотков, закашлялась, застонала. Из бутылки ей на грудь пролилось немного влаги.
Он отобрал бутылку и поставил ее на пол.
Наступала пора последнего расчета.
Видеокамеру он принес с собой. Водрузил ее на штатив – изображение должно быть качественным, а не дрожать, как в фильмах фон Триера. Кай построил последнюю мизансцену с Бахаревой так: он сам на переднем плане. В том же самом хирургическом костюме, заляпанном кровью, в шапочке, маске до бровей – и черных очках. На заднем плане – несчастная Мария. Ее землистое лицо на голом матрасе. Если повезет, то второй камерой, с потолка, можно будет снять другой ракурс – и смонтировать для пущего эффекта оба изображения, цветное и черно-белое. Получится маленький фильм.
Он надвинул шапочку глубже на лоб, нажал на камере «пуск», отошел на исходную позицию.
Обращаясь к камере, произнес:
– Теперь до тебя наконец дошло, Роман Иванович Бахарев, отчего страдала твоя дочь? И почему она умирает?
И сделал шаг назад от штатива. Оказался рядом с кроватью, где лежала Мария, вытащил из внутреннего кармана длинный и тонкий, словно спица, нож – и вонзил его прямо в грудь девушке. Бахарева сделала глубокий вздох, а потом как будто кашлянула, и из ее рта вытекла тонкая струйка крови.
«Вот и все», – подумал Кай. Он был расстроен. Глубокая печаль охватила его. Нет, он не жалел девчонку. Его огорчало только то, что в итоге у нее получилась не смерть-воздаяние, а смерть-избавление…
Однако некогда было рефлексировать. Шел четвертый час. Скоро солнце сядет. И Жанна Ойленбург может отправиться назад в свой особняк. Пора поторапливаться.
Он никогда не думал, что столичный ритм и стресс – быстрей, быстрей, быстрей! – достанет его даже в таком непростом и интимном деле, как убийство. А вот поди ж ты!.. Ему тоже приходилось спешить, он даже не мог как следует насладиться своей местью.
Кай отключил камеру, вытащил из нее диск, спрятал в карман халата.
Дверь в этот каземат можно больше не закрывать.
Он поднялся наверх, в гараж. Взял там любимую болгарку, подключил к удлинителю, воткнул в сеть. Потом спустился вместе с пилой в каморку к Марии.
***
Надежда жадно прислушивалась к тому, что происходило в соседнем помещении. Она услышала вроде две-три фразы, негромко произнесенные мужским голосом, и все. И тишина. Затем мужские шаги протопали вверх по лестнице.
Через минуту шаги спустились и замолкли в комнате соседки. Все это время рядом царила тишина, и Надю вдруг осенило: «А ведь она – умерла!.. Ту заключенную, что пытали и мучили вчера, сегодня – добили. Или она скончалась сама». И тут Надя ощутила тягостность, растерянность, которая всегда возникает в присутствии мертвого человека. На глаза навернулись слезы.
А затем из-за стены донесся свист циркулярной пилы. Через секунду тональность звука переменилась, и Надя вздрогнула всем телом: «Он распиливает жертву на куски!»
Жуткий свист продолжался с короткими перерывами минуту, другую, третью… У Нади от ужаса даже свело пальцы на ногах. Слезы сами собой высохли. Она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. «Господи, – бормотала она про себя, – господи, помилуй меня…» Потом за стеной раздался глухой стук.
Кто бы ни орудовал там, он был не человек: человеку свойственны чувства, хотя бы такие простые, как сострадание и отвращение. И – не животное: животные не распиливают хладнокровно свои жертвы. И даже – не маньяк: маньяк, убивая, испытывает какие-то чувства, порой чрезвычайно сильные.
Похоже, там орудовал холодный, бездушный робот. Человек со льдом вместо сердца.
***
В итоге Мария поместилась в три мешка.
Левую руку, голову и обрубок правой руки Кай положил в один – холщовый, из-под сахара. Туловище – в другой, из крафт-бумаги. Обе ноги – в полиэтиленовый.
Затем Кай перенес мешки по одному в машину. На пол фургона он перед тем предусмотрительно положил полиэтиленовую пленку в несколько слоев. Перетащить то, что осталось от Марии, в «Форд» оказалось легко. Каждый мешок весил не больше пятнадцати килограммов.
Вот только… Абсолютно вся камера, где содержалась Мария, – стены, пол и даже потолок – была покрыта красными, бурыми и черными каплями и кляксами. И весь халат его, и шапка, и маска, и перчатки – оказались в крови. Ну, халат еще можно постирать. А вот как прикажете убирать в камере? Самому браться за ведро с тряпкой? Нет уж, увольте! И дело не в том, что он интеллигент-чистюля, белые ручки свои не хочет замарать. Он давно уже перестал быть интеллигентом. С первого же дня, как попал в тюрьму. Ему не чужда черная работа. Просто времени уже – почти четыре. Минут через сорок начнет темнеть. И как ему прикажете управляться в темноте с этими тремя мешками?
Тут ему пришла в голову счастливая мысль: а что, если приказать прибраться во второй камере – Митрофановой? Все равно ведь сидит у себя в «нумере», ждет своей очереди и ничего не делает, только кашу даром жрет… Да, идея хорошая – однако надо все как следует подготовить. Убрать отсюда, из бывшей комнаты бывшей Бахаревой (неплохой каламбур получился, а?), режущий инструмент, принести ведро, тряпку, чистящие средства… Но время, время! У него совершенно нет на это времени! Может быть, он позже запряжет Митрофанову – когда вернется.
Или вообще оставить комнату как есть? Допустим, он заселит сюда Жанну Ойленбург. Можно представить, как вытянется ее лицо, когда она увидит буренькие пятнышки на стенах. А может, устроить переезд? Отправить в «красную комнату» (Кай хихикнул: хорошее придумалось название, он будет этот нумер теперь именно так называть) Митрофанову. А на ее место поселить Ойленбург. Неплохо было бы, только не слишком ли сложно? Самые лучшие решения – простые, не зря его учили великие режиссеры. Митрофанова и без того примерно представляет (благодаря слуховому восприятию), что творится в соседней с ней камере. Для нее «красная комната» откровением, шоком, скорее всего, не станет. А вот если засунуть туда Ойленбург… Но ее для начала надо захватить…
Обо всем этом Кай думал, пока выгонял свой «Транзит», груженный бывшей Бахаревой, из гаража, а потом из ворот Гостиницы.
***
Дима знал, чувствовал, был уверен: у него очень мало времени.
И еще: он не может, не должен надеяться ни на какую милицию, ни на какого Савельева.
Читать бесплатно другие книги:
