Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Ворот как таковых не было – железные створки перекрутило взрывом и снесло наземь. Иномарки не пострадали.

– Оба-на, – сказал Травкин. – Не мы первые.

Джип притормозил у ворот, и из иномарок вылезли двое в штатском. Травкин и Яковенко выпрыгнули из джипа, и следом за ними высыпались обвешанные оружием бойцы.

Двое в штатском замахали перед Травкиным руками, мол, нельзя. Травкин раздвинул чекистов и, не оглядываясь, прошел мимо.

– Свои, – презрительно сказал им Яковенко.

Проходя на территорию, он мимолетом нагнулся: железо было пробито насквозь, из утоптанного снега торчал разваленный на две половинки шариковый подшипник размером с куриное яйцо.

За воротами начиналась расчищенная площадка, с трех сторон окаймленная сугробами. Ночь была неожиданно светлая, несмотря на облака: лунный свет словно подныривал под тучи и отражался между ними и снегом. Справа к морю тянулся обшитый жестью двухэтажный барак. За сугробами, огибая площадку и домик гигантской буквой П, шла отличная полоса препятствий, метров на двести: со столбами, перекладинами, растяжками, – все, чего душа может пожелать. Перед крыльцом барака стояли пятеро. Один из них, в кожаной куртке с огромным меховым капюшоном, быстро пошел навстречу новоприбывшим.

– Вы кто такие?

– Из Москвы, – коротко сказал Яковенко, взмахнув корочкой. Спецназ ГРУ за его плечами не располагал к шуткам.

– Осторожно, там могут быть мины, – сказал человек с капюшоном.

Травкин спустил с поводка овчарку, та взбежала на крыльцо, обнюхала низ двери, встала лапами на дверную ручку, еще раз принюхалась, завертелась на месте, гавкнула и сбежала с крыльца.

По приказу Травкина один из джипов въехал во двор, оставляя четкие следы протекторов в полусантиметровом снегу. Асфальт на пятачке был идеально чист – безо всяких подтеков и наледей, столь обычно образующихся при чистке дворов нерадивыми дворниками, – и только свежевыпавший снег лежал на нем, как тополиный пух. На сугробе сидели три синегрудых снегиря, неизвестно с чего проснувшиеся ночью, и, склонив головки, наблюдали за людьми. Яковенко заметил наверху, на одном из окон, кормушку, а на крыльце – следы белок и птиц.

Бойцы размотали стальной трос, зацепив один конец за дверь, а другой – за машину, Травкин сел за руль и нажал на газ. Заводской брони на джипе не было, но все ж таки бронежилеты и пуленепробиваемые стекла давали кое-какую гарантию. Все присутствующие попадали в сугроб.

Дверь сорвало с петель, и тут же грохнуло. Из окон наверху вылетели стекла, снегири, негодующе чирикая, разлетелись кто куда.

– «Фенька», – чуть презрительно сказал Травкин.

Они вошли внутрь, пустив вперед Сельму. В доме было темно, как в могиле, и Травкин освещал путь мощным фонариком: нажимать на выключатели в этом месте ему не хотелось.

Внутри начиналась обшитая деревом прихожая, без каких-либо признаков человеческого присутствия. Слева тянулся ряд осиротевших гвоздиков: даже старый ватник и тот никто на них не оставил. Дальше шел коридор, и в его конце через приотворенную дверь виднелся краешек солдатской казармы, с двухъярусными кроватями, аккуратно заправленными шерстяными одеялами. Яковенко осторожно шагнул в коридор. Пошел уже третий день, но на него внезапно пахнуло застарелым мужским потом.

– Откуда ты знаешь про эту базу? – спросил Яковенко.

– Пол-Кесарева знало. По всем бандитам шухер пошел, что вот приперлась какая-то спецчасть, отремонтировала базу и тренируется не то корейцев крошить, не то китайцев отражать. Они ни к кому не лезли, и к ним никто не лез.

– Долго они тренировались?

– Неделю. Или две.

Яковенко осуждающе присвистнул.

– А мало ли у нас спецчастей? – с горечью сказал Травкин. – Спецчасть на спецчасти сидит и спецчастью погоняет. Вон, таможня и то свой спецназ завела. Скоро санинспекторы будут в краповом берете ходить.

Сельма, виляя хвостом, побежала вниз по лестнице, и оба командира осторожно последовали за ней. Темнота внизу стала еще гуще. Под потолком журчали трубы, да шуршал огонь в мощном газовом котле. Луч травкинского фонаря выхватил из тьмы полуотворенную дверь, обшитую сталью. Сельма без колебаний проскользнула в дверь, и командиры, переглянувшись, последовали за ней.

За дверью располагался тир: солидный, длинный, с мишенями и иссеченной пулями стеной. Яковенко мгновенно бросилось в глаза основное отличие этого тира от тех бесчисленных мест, где он привык тренироваться. Среди мишеней не было вырезанных из дерева фигур заложников: женщины с ребенком, очкастого профессора, согбенного старика, за поражение которых стрелку насчитывали штрафные очки. Для тех, кто тренировался в этом тире, заложники были не объектом защиты, а целью для пули.

Мишеней было пять, и все они были совершенно одинаковые. На каждой из деревянных досок был закреплен стандартный портрет президента Российской Федерации, ценой одна тысяча семьсот рублей, рекомендованный соответствующим циркуляром для размещения в школах, районных отделениях милиции и других публичных местах. Президента можно было узнать по плечам и ушам. Лицо было порвано пулями.

– Интересный спецназ тут тренировался, – сказал Яковенко.

Они поднялись на второй этаж. Сельма по-прежнему вела себя спокойно. Путь сквозь распахнутые двери вел в обширное помещение, перегороженное высокой конторкой для секретарши. Справа от дверей стояли два глубоких деревянных кресла с зелеными потертыми сиденьями, за ними кто-то установил легкие перегородки с фанерными дверями. Яковенко приостановился, изумленный. Это была имитация приемной генерального директора в заводоуправлении Кесаревского НПЗ, и он сам не далее как четыре часа назад отрабатывал проникновение на точно такой же объект.

Яковенко присел, пытаясь найти что-то личное, оброненное кем-нибудь из боевиков, представляя себе, как еще три дня назад они тренировались здесь, залетая в прыжке через распахнутые двери. «У них не было начальства, – внезапно вспыхнуло в голове, – у них не было начальства, которое врет, интригует, изворачивается, лижет задницу. Их начальство тренировалось вместе с ними, и оно готово умереть вместе с ними, и еще оно готово отправить на тот свет вместе с собой хоть сто, хоть пятьсот, хоть тысячу человек. И еще это начальство, когда увольняет человека, не пишет докладных, а просто стреляет в лоб. Гораздо честнее».

На полу, под шкафом, валялась стреляная автоматная гильза.

– Шура, иди сюда, – позвал Травкин.

В конце коридора располагался небольшой кабинет, с продавленными стульями и школьным желто-лысым столом. Форточка кабинета была открыта, и именно за ней висела кормушка для птиц. Сельма шумно чесалась под столом: он не представлял для нее интереса.

На стене висел все тот же портрет российского президента, что и внизу в тире. Прежде чем повесить портрет на стену, его использовали как мишень. Яковенко подумал и снял портрет со стены.

Травкин, один за другим, потрошил ящики стола. В верхнем – располагалась куча писанины на незнакомом обоим арабском языке; впрочем, рукописные рисунки в тексте говорили сами за себя. Яковенко видел такие в Чечне в рюкзаках мертвых арабских инструкторов, а Травкин – в Ливане, в то время, когда эти будущие инструктора были учениками Травкина. Во втором ящике нашлись парочка кассет без надписи, русский перевод Корана и куча накладных.

Травкин быстро распихал накладные по необъятным карманам «разгрузки» и туда же сунул кассеты.

– Пошли, – сказал он.

Когда спецназовцы сбежали с крыльца, чекисты по-прежнему маялись у входа. Теперь их стало семь, один рассерженно говорил по мобильному.

– Что-нибудь нашли? – спросил Яковенко парень в бушлате.

Яковенко сунул ему в руки разодранный пулями портрет.

* * *

Яковенко ожидал, что они поедут обратно, но, вырулив на главную дорогу, Травкин приказал бойцу:

– Направо.

– Куда мы?

Травкин, устроившись на заднем сиденье, просматривал захваченные с поличным накладные.

– В районную администрацию. Выяснить, чье это было имущество и кто конкретно его купил.

– Ночь же.

– Ночью только веселей. Понимаешь, Шура, эта вся мутотень, которую мы видели, стоит охрененную кучу бабок. Это не говоря о транспорте и оружии. Ты заметил катерок у причала? Двести тысяч, как с куста. Не яхточка Барова, но все же. Кто-то же за это платил?

– И как ты думаешь, кто?

Травкин по-прежнему листал бумаги.

– Я так полагаю, что это наш общий знакомый в галстуке-бабочке, казино которого люди Рыдника поставили на уши через час после захвата завода. Я, признаться, думал, что он не при делах, но, е-мое! Это ж сколько бабок они вгрохали в свое мероприятие!

– А какого черта они все это оставили? – Яковенко кивнул на бумаги. – Они что, в спешке собирались?

– Вот оно, – сказал Травкин, – может, и сельсовета не надо. Вот – владелец земли, ООО «Бавана», учредитель Ефимкин Борис Петрович, 1913 года рождения, и Светикова Оксана Павловна, 1919 года рождения, зуб даю, паспорта покойников, новый учредитель… ООО… Твою мать!

– ООО так называется? – удивленно уточнил Яковенко.

– Твою мать! – повторил Травкин. – ООО называется «Ардус». Это не фирма Руслана. Это фирма Рыдника.

* * *

В одиннадцать вечера в районной администрации никого не было, кроме сторожа, и дома главы района не было тоже. Рыдающая жена известила их, что за главой приехали два часа назад, изъяли и увезли в неизвестном направлении.

Они ехали обратно в город молча, и Травкин, снова сев за руль, гнал шеститонную машину на сумасшедшей скорости, нещадно разбивая подвеску о заметенные снегом выбоины.

– Ты уверен? – нарушил молчание Яковенко.

– Я десятый год тут бизнес делаю. Я что, Савкиных фирм не знаю? Савкина, и еще один парень там в доле, Морозов, особист, все время около Савки крутится.

– И ты думаешь… начальник штаба им помогал?

– Я думаю, что Руслан его развел, как лоха. Руслан кто для Рыдника? Агент. Агент, понимаешь? Он у него в картотеке значится как агент. Приходит агент и говорит: давай раскроем теракт. Отлично, говорит Рыдник, давай я тебе помогу. А теперь Рыдник пляшет под дудку чеченцев.

– Но зачем они оставили здесь документы? Чтоб чекисты их изъяли?

– Ты думаешь, у них нет еще?

Яковенко промолчал. Все тот же вопрос, который он задавал себе второй день, встал перед ним с новой ясностью. Восемь лет назад человек по имени Данила Милетич, полумертвый от ран и отчаяния, предпочел назваться именем своего охранника. Зачем?

– Ты знал Халида?

Травкин, не останавливая джип, сдвинул с правого плеча куртку, и в свете приборной доски Яковенко увидел над лямкой белой грязноватой майки длинный шрам, – видимо, от ножа, – и неровные красные кружочки, словно от затушенной о кожу сигареты.

– Вот это сделали чеченцы. Пять бычков о меня загасили, красавцы.

– Из-за чего?

– В том-то и дело, что не из-за чего. Приятель машину поцарапал. Началась разборка. Он меня зовет – приезжай. Я приезжаю в «Мельбурн». С бойцами, с «наружкой». Сидят пятеро чехов, все из себя с понтами. Осень, а они в белых костюмах и дымчатых очках. Переписываю их документы. Вправляю мозги. Отпускаю «наружку». «Все, – говорю, – понятно?» – «Все», – отвечают. Выхожу с ними на улицу, они меня цок стальной трубой по голове – и в багажник.

– И чего они хотели?

– Я не стал уточнять. Очнулся, выбил багажник на светофоре и убежал.

– И что было потом?

– Ну ты представь. Девяносто третий год. Я – подполковник спецназа ГРУ. Куда я поехал, известно. С кем терка, известно. Документы их переписаны. Это надо либо придурком быть, чтобы меня по голове трубой бить, либо такие связи иметь, что сам Аллах от зависти лопнет. Мы обалдели, начали их устанавливать. Установили. Банда – пять человек. Основная специализация – отбирают на пристани иномарки, которые привозят матросы. А так как люди они резкие, то, вместо того, чтобы заплатить матросу копейку, как это делают славянские группировки, они его просто бьют стальной трубой по голове. Ну, чего-то там платят Халиду, поскольку их прадедушка пас овец у его прадедушки. Возбудили дело. Человек тридцать ограбленных матросов, из них восемь трупов. Стальная труба – вещь веская.

– И чем дело кончилось?

– А вот тут-то вмешался Халид. Дело развалилось. Все стали отказываться от показаний. И матросы, и вдовы. Жене моей звонили. Ребенка в школу спецназ стал возить. Получилось про одного меня дело: вот, мол, пятеро чехов дали по голове подполковнику спецназа. Я встретился с Халидом, говорю: «Прекрати, а то будет хуже». Тот сделал вид, что русский забыл.

– Суд был?

Травкин помолчал.

– Не было, – сказал он, – нашли их всех пятерых у старого порта. С переломанными позвоночниками. До сих пор помню: лежит самый младшенький у воды. Красивый такой мальчишечка. Высокий. Глаза голубые. Пальцами по песку скребет.

Некоторое время ехали молча.

– В этом проблема Халида, – сказал Травкин, – и всех чеченцев. Они не умели договариваться. Они любой компромисс воспринимали как занятие стратегической высоты для новой атаки.

– Рыдник уверен, что договорится, – проговорил Яковенко, – он уверен, что все это – разводка.

Машину тряхнуло на выбоине так, что Яковенко чуть не прикусил язык, а овчарка жалобно завыла.

– Это разводка, – сказал Травкин, – и я тебе скажу, Халид такой спец был по части разводок, что Рыдник перед ним мальчишка. Разводка на разводке сидит и разводкой погоняет. Уж если Халид что делал, так у него семь причин находилось это сделать, а правильной была восьмая. Но он был спец по части разводок, а не по части компромиссов, понимаешь? У него была одна проблема – он русских людьми не считал. А ты же не договариваешься с тем, кого ты не считаешь человеком? Ты же не договариваешься, к примеру, с собакой? Ты ее дрессируешь.

И в эту секунду далеко впереди, за сопками, заслонявшими от них город, по небу плеснуло красным заревом. Через несколько мгновений донесся глухой удар, джип тряхнуло почище, чем от колдобины.

Травкин затормозил и выскочил на дорогу.

Они были так далеко, что выстрелов не было слышно, но небо за сопками разгоралось все ярче, словно солнце поменяло ориентацию и решило выпрастываться из-под земли на юге. Яковенко впечатался лбом в покатую скулу «Крузера» и несколько мгновений не думал ни о чем. «Я должен был быть там, – стучала в голове одна-единственная мысль. – Я должен был быть со своей группой».

– Ну вот, – сказал Травкин, поглядев на часы. – Ты хотел узнать время «Ч»? Сейчас девятнадцать минут после полуночи.

Бойцы, выскочившие из второго джипа, глядели на небо и злобно, отчаянно матерились.

* * *

Данила Баров снова позвонил Стивену в восемь вечера. Биржа в Лондоне в этот момент еще не работала, Кесарев и Лондон находились как раз на двух половинках земного арбуза. Однако Стивен Уотерхэм заверил своего клиента, что необходимая сумма будет иметься на счетах холдинговых компаний Barex Ltd и Montoya pic не позже, чем через три часа. Уотерхэм начал было перечислять проданные им бумаги, но Данила прервал его:

– Неважно. Через три часа я пришлю реквизиты принимающей стороны.

Стивен помолчал несколько секунд, потом спросил:

– Данила, у тебя… другой голос. У тебя все нормально?

– У меня все замечательно, – сказал Баров, – здесь меня окружают милые люди, с которыми вполне можно разговаривать. Они даже не стали выбивать мне вторую половину зубов, когда поняли, что ты можешь не узнать мой голос.

Данила положил трубку и повернулся к Хасаеву. Чеченец, откинувшись на спинку кожаного кресла, играл концом зеленой повязки, и в никогда не улыбающихся глазах пряталось недоверие.

– Он не обманывает? – спросил Халид, обращаясь к Руслану. Видимо, владелец казино и метра государственной границы считался здесь самым опытным по финансовой части.

Руслан отрицательно покачал головой.

– Смотри, Данила, если ты хочешь кинуть, лучше бы тебе откусить язык и проглотить его, Говорят, так можно задохнуться. Легкая смерть, что ни говори.

– Я не обманываю, – сказал Баров.

– Тогда звони своему капитану.

* * *

В девять тридцать вечера яхта Amazon, стоявшая последние три дня на рейде, выбрала якорь и пошла к нефтеналивным терминалам, сопровождаемая двумя эсминцами Охотского флота. Один из эсминцев десять лет простоял у стенки; три года назад он горел, экипаж его был уполовинен, и с него давно украли всю, какую возможно, электронику. В результате максимальная скорость эсминца составляла пять узлов, и он хромал за красавицей-яхтой, как капитан Копейкин – за барышнями на Невском.

Для того, чтобы яхта стала у пирса, пришлось проламывать ледоколом лед. Терминал, отстоявший от восточной окраины завода на пять километров, был совершенно пуст: все, что могло плавать, уплыло за радиус действия ручных «Градов» еще три дня назад.

Зато на причале было полно телекамер; по требованию Хасаева они снимали, как на яхту в спешном порядке грузят воду, съестное, горючее; на верхушке яхты, над двумя радарами, развевался американский флаг. Халид Хасаев придумал неплохо: это было иностранное судно с иностранным капитаном, и если бы этот капитан увидел, что вместо топлива его «Амазонку» бункеруют десантниками, он бы, наверное, поднял крик, равно как и облепившие пирс журналисты.

* * *

Было десять вечера, когда восемь русских снайперов и столько же наводчиков осторожно заняли намеченные позиции. Ночь была безветренная; ни у одного снайпера расстояние до мишени не превышало пятисот метров. В превосходной ночной оптике зеленым светом поблескивали прицелы их врагов. Один из чеченских стрелков чувствовал себя настолько неуязвимым, что даже курил сигарету: крайняя неосторожность на войне и крайнее безрассудство на нефтезаводе.

* * *

Баров снова позвонил в Лондон в одиннадцать часов вечера.

– Данила, мне нужен еще час, – взмолился Уотерхэм, – наши брокеры в панике. Ты понимаешь, что мы делаем? Мы рушим рынок!

Звонок шел по громкой связи. Халид недовольно нахмурился, и Висхан, хоть и не знал по-английски, понял, о чем идет речь.

– Скажи этой собаке, – грубо заявил Висхан, – что, если он будет вертеть своим языком, мы отрежем язык тебе. А потом мы приедем в Англию и отрежем ему то, чем он вертит. Скажи, что наши братья сумеют отрезать язык любому неверному, который вздумает шутить с воинами Аллаха.

– What he is saying?5 – взмолился англичанин.

– Он говорит, что у твоего брокера есть полчаса, – перевел Баров.

* * *

«Синяя» группа проходила последний инструктаж перед посадкой в автобусы, когда на площадке появился руководитель операции, замглавы ФСБ Вячеслав Плотников.

Он выслушал рапорт подполковника Савушкина, а потом поманил его пальцем. Они отошли в сторону, и Плотников достал из нагрудного кармана фотографию молодого мужчины с темно-русыми волосами и глазами цвета выцветшего моря. Одет мужчина был в серый в полоску костюм, из-под которого высовывалась белейшая манишка и галстук пастельных расцветок.

– Этого человека зовут Данила Баров, – сказал Плотников, – он московский банкир и сейчас находится среди заложников. По оперативной информация, на самом деле Баров связан с террористами. Если этот олигарх останется в живых, он вытащит себя, пользуясь деньгами и связями. Ты все понял?

Савушкин кивнул.

Лицо московского банкира с фотографической четкостью отразилось в его серых легированных зрачках профессионального убийцы. Он ненавидел коррумпированных бизнесменов и не имел никаких оснований сомневаться в начальстве.

* * *

Командир «красной» группы капитан Ищеев давал последние инструкции, когда к их группе подкатил черный джип и из него вышел генерал Рыдник.

Рыдник выслушал доклад Ищеева, а потом отвел его в сторонку и протянул небольшую любительскую фотографию. На борту резиновой лодки сидел пожилой мужчина в длинных черных трусах и ластах. В лице его было что-то носорожье.

– Это бывший владелец завода Артем Суриков, – сказал Рыдник – В начале 90-х он был связан с группировкой Халида Хасаева. По оперативным данным, именно он пригласил чеченцев на завод. Сейчас он якобы находится среди заложников, но на самом деле активно сотрудничает с террористами. Если он останется жив, то все эти позорящие Россию факты всплывут на суде.

Человек, которому только что пообещали майора, коротко кивнул в знак того, что ему понятно задание.

* * *

В одиннадцать часов пятьдесят восемь минут реквизиты «Антареса» ушли в Лондон. Еще через семь минут платежная система SWIFT зарегистрировала перевод ста тридцати миллионов долларов с расчетного счета багамской холдинговой компании Barex Ltd в Barklays Bank на расчетный счет компании Antares GMBH в United Bank of Switherland. Через минуту по тому же адресу поступили семьдесят миллионов долларов от компании Montoya pic, зарегистрированной на острове Мэн.

* * *

«Белая» группа начала скрытое выдвижение на объект в одиннадцать сорок. «Белая» группа была наиболее многочисленной: тридцать пять человек. Группа была разбита на тройки, каждая из которых с началом операции должна была работать по заранее намеченным объектам.

Шестеро бойцов группы во главе с капитаном Рошану пересекли периметр в районе установки А-147 и залегли под гроздьями труб, похожими на кишки, вывалившиеся из вспоротого живота здания. В двухстах пятидесяти метрах от места, где залегли бойцы, в небо уходили две гигантских трубы с факелами на конце, и если очень внимательно приглядеться, то на белом снегу можно было увидеть две перекрестные тени, отбрасываемые газгольдером. И не только эти тени.

Осмотревшись, капитан Рошану поднес к губам рацию и доложил:

– Центральный, Центральный, я Вега. Наблюдаю активизацию противника в районе факельной установки. Вижу пять человек, из них двое – расчет ПТУРа.

Рошану выкинул два пальца, и двое бойцов, страхуя друг друга, осторожно поползли на разведку.

«Что они потеряли в районе факельной установки?» – раздраженно подумал генерал Терентьев в семи километрах по прямой, в штабе операции.

* * *

Генерал-полковник Вячеслав Плотников сидел во главе стола. На столе был расстелен план завода, и Терентьев, склонившись над планом, втыкал в него разноцветные булавки, обозначавшие позиции штурмовых групп и русских снайперов.

Звонок Хасаева раздался в двенадцать ноль восемь.

– Где деньги?

– «Антарес» переведет их через минуту после того, как деньги поступят на его счет.

– Деньги уже поступили на счет «Антареса». Я не кролик, чтобы меня разводить.

– Слушай, Халид, это Баров тебя разводит. Я тебе клянусь, этот чертов коммерсант…

– У меня в гостях тридцать вертухаев, Вячеслав Игоревич. Через десять минут я прикажу моим людям заняться первым из них. И если ты думаешь, что я убью его, ты глубоко заблуждаешься. Все они воевали в Чечне, а кто не воевал, так потому что закосил. Они насиловали наших женщин и минировали трупы наших детей. Я не буду его убивать. Я буду его резать. Долго. Сколько он протянет. Ты сможешь посмотреть это в реальном времени. В Интернете. Я надеюсь, что мы переплюнем популярность порносайтов.

– Послушай, Халид, – заорал Плотников, – я тебе клянусь, на «Антарес» ничего не пришло. Баров лжет тебе! Он…

Халид бросил трубку.

– Десять минут до начала штурма, – сказал генерал Терентьев.

* * *

Оцепление оттеснило журналистов с пирса. Все они сбились на берегу, и объективы телекамер были повернуты к пятипалубной «Амазонке», как головы молящихся повернуты к Мекке. CNN вело репортаж в прямом эфире.

– Оцепление выстраивается так, чтобы пропустить к яхте автобусы, – говорила отчаянно замерзшая американка, – судя по всему, русские власти о чем-то договорились с захватчиками. Мы ждем развязки с минуты на минуту.

В двух метрах под площадью заводоуправления, там, где широкий коммуникационный ход разделялся на два узких, саперы «красной» группы обезвреживали взрывчатку.

* * *

Халид перезвонил через три минуты.

– Ты обдумал мое обещание, генерал?

– Послушай, Халид, деньги не пришли на счета «Антареса».

– Баров их перевел.

– Да ни хрена он не перевел!

– Я имею подтверждение.

– Слушай, какое твое подтверждение? Бумажка твое подтверждение? У вас кто-нибудь эти банковские подтверждения видел, кроме Барова? Хочешь, я тебе любое подтверждение нарисую?

– Баров перевел деньги.

– Да откуда ты знаешь, что его не кинули! А? Баров кого просил перевести деньги? Адвоката заморского? А ты уверен, что адвокат не перевел деньги себе в карман и сейчас сидит, ждет, пока ты Барова замочишь? А ты уверен, что адвокат не стукнул ихним спецслужбам? Тебе МИ-6 какое угодно подтверждение нарисует, лучше настоящего!

* * *

«Красная» группа пробилась из кабельного колодца в бомбоубежище и через полторы минуты оказалась в подвале заводоуправления. Она вышла на исходный рубеж быстрее расчетного времени, так как предполагалось, что бомбоубежище тоже может быть заминировано. Под потолком, параллельно обмотанным стекловатой трубам, тянулся старый асбестовый короб. Он выходил к молчащему вентилятору.

– Центральный, я «красный». На исходной, – доложил Ищеев по закрытому каналу связи.

Двое бойцов крепили детонирующий шнур к стальной двери. Два других выволокли на середину подвала оранжевые баллоны с «Белкой».

* * *

Руководитель операции Вячеслав Плотников продолжал говорить с Халидом Хасаевым.

– Если деньги не поступят на счет через пять минут, я устрою для ваших ментов практическое занятие по анатомии.

– Халид, я готов сделать все, но я клянусь тебе, клянусь: не приходило туда никаких двухсот миллионов.

– В таком случае переведи те деньги, которые есть на счете «Антареса».

Плотников постарался, чтобы голос его звучал как можно растерянней.

– Но там… там всего двенадцать миллионов долларов, – сказал Плотников.

– Всего двенадцать миллионов? Какая у тебя зарплата, генерал?

– Пять минут до штурма, – сказал генерал Терентьев.

* * *

Снайперы с заранее подготовленных позиций выцеливали в зеленоватом перекрестье прицела своих коллег и их наблюдателей наверху ректификационных колонн.

Чеченский снайпер, куривший сигарету, внезапно ее затушил и пропал из поля зрения лейтенанта Сомова. Казалось, он исчез совершенно: то ли уполз с позиции, то ли поменял ее, укрывшись за стальным бортиком и став недоступным для стороннего наблюдателя.

Бойцы, посланные капитаном Рошану, все не возвращались. Визуальное наблюдение выявило в районе факельной установки еще две укрепленные позиции боевиков. Рошану доложил в штаб, штаб велел ему действовать по обстановке.

Капитан принял решение. Он вызвал еще тройку бойцов, которые должны были пойти на зачистку маслоблока, и отправил их на позиции боевиков.

Оставалось четыре с половиной минуты до начала операции.

* * *

В штабе операции генералу Терентьеву доложили, что двое снайперов потеряли контакт с целью. Этого следовало ожидать. Потери при штурме будут неизбежны. И к тому же никто не сказал, что чеченские снайперы, даже оставшись в живых, тут же примутся уничтожать установки.

Три минуты до начала операции. «Красная» и «белая» группы на позиции. «Синяя» в автобусах, ждет выезда на площадь.

– Занимай, занимай его разговором, – отчаянно зашептал Терентьев Плотникову.

– Хорошо, Халид, я согласен. Как только ты отпустишь половину заложников, я переведу тебе двенадцать миллионов долларов.

* * *

БМП, которая должна была разнести ворота на нефтеналивной эстакаде, урчала в ночи, и желтый смешанный с песком снег тихо таял под ее выхлопом.

На второй проходной фыркала мощным движком ИМР-66, и техники проверяли «змея горыныча».

«Синяя» группа сидела в автобусах в полной готовности. Все в группе понимали: их послали не спасать заложников, а убивать террористов.

Четыре минуты до штурма.

* * *

Время, казалось, застыло для генерала Плотникова и сочилось медленными каплями, как мед, падающий с сот. Хасаев тихо рассмеялся в трубке в ответ на его предложение:

– Или ты переводишь мне свои деньги немедленно, или я режу ментов на лапшу.

Три минуты пятьдесят секунд до штурма.

– Отвлекай его, отвлекай, – прошептал Терентьев, – спроси его про что-нибудь вечное. Про рай спроси, про Аллаха спроси, что у них там вместо бога?

– У тебя на все ответ «зарежу», Халид. У тебя нет других ответов? Почему ты так любишь убивать русских?

– Потому что русские убили мою семью. Потому что те, кто выжил, жили как собаки. Ты не знаешь истории моего деда?

– Я наведу справки, – сказал Плотников.

– 22 июня 1941 года моему деду исполнилось восемнадцать лет. Он встретил свой день рождения в Брестской крепости. Спустя пять месяцев, когда немцы стояли под Москвой, он все еще был в Брестской крепости, и он делал зикр на крепостной стене вместе со своими товарищами, а немцы стреляли в них и не попадали. Потом он ушел из крепости и пристал к партизанам. Он пускал под откос поезда и взрывал колонны. Он стал начальником партизанского отряда, и в один прекрасный день с Большой земли сообщили, что ему присвоили звание Героя Советского Союза. На следующий день за ним прилетел самолет, чтобы отвезти его на Большую землю и вручить Звезду Героя, но, когда он прилетел, его ждал не почетный караул, а СМЕРШ, потому что товарищ Сталин издал свой приказ о депортации чеченцев. Если бы мой дед был в это время в горах, он остался бы там и воевал против русских, но он был в тылу немцев, и он попал в лагерь.

Голос Халида раздавался по громкой связи. Электронные часы с обратным отсчетом показывали три минуты до штурма. Терентьев торжествующе поднял большой палец и показал Плотникову.

Генерал Рыдник тупо смотрел на подробный план заводоуправления. На месте подвала в схему был воткнут красный значок. Голова звенела, как пустая тыква-горлянка, и в этой абсолютной пустоте болтались слова Халида: «Или ты выполнишь мои требования, или я расскажу все о нашей совместной работе. Начиная с распила денег за заложников и кончая организацией этого теракта».

Через пять минут они убьют половину заложников. А когда они будут искать, на кого бы спихнуть ответственность, им очень пригодится то, о чем говорил Халид. Самое удивительное, что нечего было даже и думать прикрыться Плотниковым. Если он будет молчать про роль Плотникова в этой истории, с него всего лишь сорвут погоны, раскроет рот – замочат в тот же день.

Халид задумал хорошую операцию. Халид запасся не только оружием, но и компроматом. Он не учел только одного: стремительной девальвации компромата в нынешней России. Чтобы компромат подействовал, его мощность должна измеряться не килограммами, а мегатоннами. В противном случае важно не наличие компромата, а целесообразность увольнения того или иного провинившегося. Именно Рыдника и будет целесообразно уволить…

– Их привезли в открытое поле, – продолжал Халид, – и они оглянулись вокруг себя и, поистине, сказали: это не место, которое бывает на земле. Это место – место льда и гноя, где человек вертится в собственных кишках. И пророк Мухаммед, да будет благословенно имя его, сказал, что такое место – Джаханнам, ад, куда после смерти попадают те, кто не слушал Аллаха, и за что же наш народ попал туда при жизни? И мой дед ответил: «Мы попали сюда, потому что мы презрели Аллаха и забыли, что мусульмане не могут подчиняться неверным, и увы, все мучения этого места не составят и тысячной доли тех мук, которые я претерплю после смерти за то, что я воевал на одной стороне с врагами Аллаха».

* * *

«Белая» группа подтвердила полную готовность к операции.

«Синяя» группа подтвердила полную готовность.

«Красная» группа сообщила, что баллоны с «Белкой» подсоединены к вентиляционной шахте. Оставалось только открыть вентили и запустить молчащий вентилятор.

* * *

«Ну говори же, говори», – молил про себя Плотников. А Халида Хасаева в последние секунды его жизни, кажется, и в самом деле потянуло на былое и думы.

– Это было место смерти, – продолжал Халид, – где температура в бараках падала ночью до минус двадцати и где снег был, как колючая проволока, и люди спросили моего деда; вот ты говоришь, что это место – Джаханнам, но Коран не говорит, что в аду будет лед, а говорит об огне, топливом для которого люди и камни.

«Погодите, – ответил мой дед, – говорю вам, что это ад, ибо те, кто не выполнил волю Аллаха, часть уготованного им наказания понесут еще при жизни». И вот прошло время, и их загнали под землю, чтобы добывать уголь. И одних убило, когда на них рухнула порода, а другие задохнулись без воздуха, а третьих затопило подземным озером, но самое страшное, что там было, – это подземный взрыв. Потому что это был огонь, топливом для которого были люди и камни… Эй, откуда взялись автобусы?

– «Синяя» группа на площади, – доложил Терентьев – две минуты до штурма.

– Автобусы приехали за заложниками, – сказал Плотников в телефонную трубку.

– Я тебе сказал – сначала деньги, потом заложники.

– Это мои деньги! Хочешь их получить – дай заложникам сесть в автобусы.

– Убери автобусы! – заорал Халид. – Или я расстреляю их к чертовой матери!

– Стреляй, там никого нет. Через пять минут ты получишь двенадцать миллионов, двенадцать миллионов долларов, Халид, как только заложники сядут в автобусы!

– Убери автобусы! – Крик Халида разнесся по комнате, как рев раненого кита.

* * *

Даже из-за линии оцепления журналистам было видно, что возле завода что-то происходит. Американка из CNN в прямом эфире стояла уже не на фоне яхты, а на фоне далеких ректификационных колонн.

– Оцепление очень нервничает, – сказала она, прислушиваясь к чему-то, что сообщал ей наушник, – да, вот мне сообщили, что на площади перед заводом показались автобусы. Мы сейчас переключаемся на нашу вторую камеру, находящуюся около площади. Мы не уходим из эфира. Мы ведем прямой репортаж…

В подвале заводоуправления все десять бойцов «красной» группы проверили надетые загодя противогазы. Майор Ищеев сделал знак рукой, и лейтенант Бродченко дернул рубильник, запускающий промышленный вентилятор.

* * *

На глазах всего оцепления и направленных на площадь телекамер здание заводоуправления высветилось изнутри, как неоновая лампочка. Стены и крыша стали прозрачными – и в следующую секунду исчезли, оставляя вместо себя красный ком взрыва.

Ладонь взрывной волны швырнула автобусы с группой захвата, и они закувыркались по насту, теряя стекла и фары. Трехтонную статую Ленина смело с пьедестала.