Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия
Еще через секунду ударная волна достигла оцепления. Тем, кто сидел в укрытиях, повезло – волна прошла сверху. Два танка, стоявшие в трехстах метрах от здания, содрогнулись, как столкнувшийся с «КамАЗом» «жигуленок». Ослепленная взрывом пехота сыпалась с брони. Стрелок-наводчик, ныряя в башню, случайно нажал электроспуск, и очередь из крупнокалиберного КПВТ ушла в огненный шар, встававший на месте здания, – как будто там еще оставался кто-то, в кого можно было стрелять.
Автобусы на площади тоже горели, из них выкатывались люди, один из спецназовцев волок на себе потерявшего сознание водителя.
Телекамеру корейских новостей, неведомо как просочившуюся во вторую линию оцепления, приложило о ближайший дуб, а оператора поволокло по асфальту.
CNN обосновалось в более безопасном месте: в выселенной пятиэтажке в восьмистах метрах от заводоуправления. Несколько миллионов телезрителей во всем мире испустили крик ужаса, когда увидели в прямом эфире, как над уничтоженным зданием подымается черное грибовидное облако дыма с характерной ножкой – облако, которое они привыкли ассоциировать с ядерной катастрофой.
– О боже мой, – закричал корреспондент, – это атомный гриб! Нет, постойте, мы видим людей, они выскочили из автобусов, они бегут по площади, они были в двухстах метрах от дверей и все-таки живы!
* * *
В штабе, находившемся в полутора километрах от заводоуправления, мгновенно вынесло все стекла. Подскочил и слетел с гвоздя портрет президента, точно такой же, который чеченцы использовали, как мишень в тире. Люди, бумаги и сор посыпались на пол.
Через мгновение Плотников вскочил, отряхиваясь от осколков стекла, и бросился к окну. Над зубчатой линией деревьев и домов вспухал багровый синяк, словно небу подбили глаз, и в центре этого синяка уже зарождалось поднимающееся вверх на тонкой ножке черное грибовидное облако.
В эфире царил бардак.
– Центральный, Центральный, я Вега! Что у вас происходит?
– Центральный, Центральный, я Гранит! Вижу ядерный гриб, как слышите, повторяю, вижу гриб в двух километрах!
Гриб теперь видели все в штабе. Он неторопливо вставал над площадью, подсвеченной пожаром, похожий на гигантский трюфель с тонкой веревочкой дыма внизу.
Совершенно все мысли о грядущей отставке, позоре и бесчестии вылетели из головы генерала Рыдника. Полтора километра от эпицентра взрыва.
Почему-то в этот момент ни Рыднику, ни Плотникову не пришло в голову, что в эфир летят позывные групп, которые в случае ядерного взрыва неминуемо были бы уничтожены, что никто не видел ни вспышки, ни характерного атомного солнца и что сам гриб есть не отличительный признак атомной катастрофы, а лишь последствие любого взрыва, в эпицентре которого начисто выгорел кислород, и гигантский вакуумный насос, протянувшийся от земли и до неба, втягивает в себя воздух нижних слоев атмосферы со всей поднятой пылью и гарью.
Генералы глядели друг на друга и понимали, что они уже покойники. А потом в устройстве громкой связи, которое никто и не подумал выключить, раздался голос Халида:
– Я тебе советую отменить штурм, Вячеслав Игоревич. Из тех, кто прошел в подвал, не уцелел никто. Вам придется соскребывать остатки их ДНК с остатков асфальта. Я нахожусь в другом месте. Заложники находятся в другом месте.
Рыдник среагировал первым. Мягкими кошачьими шагами пересек комнату, схватил трубку и, косясь безумными глазами то на темное облако в небе, то на оцепеневшего Плотникова, заорал:
– Откуда звонит?
Но ответ был ясен и так – ведь связь вообще не прерывалась. Согласно данным прослушки, сигнал шел из директорского кабинета, расположенного в несуществующем здании.
– Ты нарушил договоренности, – продолжал Халид, – ради денег ты был готов угробить людей. И как только ты начнешь штурм, ФБР и швейцарская прокуратура получат информацию о том, что замглавы ФСБ Плотников приказал начать штурм через пятнадцать минут после того, как на счет его личной финансовой конуры в Лихтенштейне пришло двести миллионов долларов от заложника. Ты меня понял?
Плотников дрожащей рукой нащупал стул и сел.
– Пятьдесят секунд до штурма, – заорал помощник Плотникова, – товарищ генерал, будет штурм или нет?
Рыдник передал трубку Плотникову.
– Что это было? – тихо спросил генерал.
– А мы не договорили. Я же как раз тебе и рассказывал про уголь. Самое страшное в шахте – это объемный взрыв метана. А что такое метан? Это просто фракция легких углеводородов, которая получается в результате переработки нефти, накапливается в резервуарах и заполняет пустое помещение заводоуправления, при условии минимальной инженерной грамотности диверсантов. Это огонь, для которого топливом служат люди и камни. Это огонь, в который ты будешь ввергнут в День Воскресения, Вячеслав Игоревич.
Руководитель операции сидел, скорчившись над трубкой, и глядел на стол глазами затравленной собаки. Было ясно, что он не способен принимать решения. Ни о продолжении операции, ни о ее отмене – никакие.
– Тридцать секунд до штурма, – сказал Ивашкин.
– Отменить операцию, – приказал Савелий Рыдник. Оглянулся и заорал: – Всем! Всем вон, немедленно!
Генералы и полковники брызнули из комнаты. Рыдник нашарил на полу мобильный телефон, набрал номер и передал трубку Плотникову.
– Переведи деньги, – сказал Рыдник – Твою мать! Переведи деньги, немедленно, или тебе будет полный Джаханнам! Здесь и сейчас!
Плотников покорно взял трубку.
* * *
Когда Яковенко и Травкин прибежали на площадь, заводоуправление еще горело. Было совершенно непонятно, чему именно там гореть. От здания остались только косточки.
Шифер с крыши разбросало, словно сеялкой, на площади в километр, камни и стекла ранили многих из стоявших в оцеплении. Почему-то при взрыве уцелели мелкие и легкие предметы, в основном листы бумаги, и сейчас обгорелые кусочки ежеквартальных отчетов и бухгалтерских справок устилали площадь, как мусор – загаженный пляж. Снег сдернуло с площади, как шкурку с сосиски. Вместо снега был черный асфальт, по которому ветер гонял бумагу, и на этом асфальте лениво догорала цепочка автобусов. «Синяя» группа в составе восемнадцати человек отделалась кровоподтеками да поджаренным копчиком, зато о судьбе тех, кто шел под землей, красноречиво говорили молчавшие рации да зияющая дыра в середине здания, словно вырубленная гигантским топором. Центральная секция, вместе с входом, лестничным пролетом и двухсветным вестибюлем, исчезла полностью. Сквозь пролом, затянутый багровым дымом, неясно виднелась территория завода.
Заводоуправление не сгорело – оно просто вывалилось куда-то из реальности.
У внешнего кольца оцепления метались сполохи «Скорых»; в одну из машин подсаживали раненного в руку пэпээсника, и люди с телекамерами были повсюду.
* * *
Окна мореходки осыпались вниз стеклянным дождем, и двери штаба штурмовали журналисты. У них это получалось не хуже спецназа – Травкин и Яковенко едва продрались сквозь толпу.
Генерал Плотников сидел в кабинете в полной прострации. Ветер с улицы гонял по полу планы заводоуправления, помощник генерала оперативно забивал окно фанерой. Генерал ни на что не реагировал. Можно было подумать, что его контузило.
Зазвонил телефон правительственной связи, Савелий Рыдник взял трубку, послушал пару секунд и протянул трубку Плотникову. Тот сидел, бессмысленно глядя на стол перед собой.
Рыдник пожал плечами, взял трубку и сказал:
– У аппарата начальник штаба генерал Рыдник.
Трубка что-то крякала.
– Это был объемный взрыв, – сказал Рыдник. – Нет, обыкновенный бытовой газ. Ничего ядерного. Термобарический взрыв нескольких тысяч кубических метров метана и пропана. Видимо, с одной из установок. Газ ведь тоже выделяется в результате нефтепереработки.
Трубка снова заговорила. Лицо Рыдника оставалось бесстрастным.
– Нет, – сказал Рыдник, – заложники не погибли. Погибла одна из штурмовых групп. Заложники за некоторое время до взрыва были переведены в другое здание на территории завода. Штурма не было. После взрыва я приказал его отменить.
Еще несколько секунд почтительного молчания перед невидимым собеседником.
– Я с самого начала был категорически против штурма, – сказал Савелий Рыдник – Большинство специалистов было против штурма. Один из опытнейших офицеров управления «С» майор Яковенко был категорически против штурма, руководитель группы «Дельфин» спецназа ГРУ полковник Травкин был категорически против штурма. Он назвал штурм безответственной авантюрой. Я уверен, что в штурме на данном этапе не было необходимости. Я сумею разрешить ситуацию. Я не могу помешать CNN работать вне линии оцепления. И мы должны благодарить бога, что заложники живы, а не погибли в прямом эфире на глазах миллионов иностранцев.
Генерал Рыдник послушал еще немного, сказал: «Да», опустил трубку и оглядел присутствующих. Глаза его особенно задержались на Яковенко.
– Теперь здесь командую я, – сказал Рыдник.
Плотников его, казалось, даже не слышал. Генерал Терентьев сидел на полу и имел цвет собственных трусов, если, конечно, он носил трусы белого цвета.
Телефонный звонок раздался снова. На этот раз это был короткий и наглый гудок местной спецсвязи – системы «Дельта-2», установленной еще с советских времен и имевшей два десятка абонентов, включая, разумеется, директора крупнейшего в крае нефтезавода.
– Да, Халид, – спокойно сказал Рыдник, подняв трубку, – хорошо. Хорошо. Я согласен.
Положил трубку и сказал, ни на кого особенно не глядя:
– Хасаев требует, чтобы через полчаса я был у второй проходной. Еще он требует врача.
– Вы не должны, – тревожно, по-суфлерски начал один из замов Рыдника.
Генерал повернулся к нему и процедил:
– Я не должен ставить под угрозу жизнь заложников. Я должен идти навстречу любым их требованиям, которые не угрожают целостности России. Встреча Халида со мной целостности России не угрожает.
Мерзкий запах гари стоял даже в комнате, и Яковенко чудилось, что к нему примешан чад его сгоревших товарищей. «А он храбрый человек, – подумал Яковенко, – трус бы не поехал сейчас никуда. Даже к своему хозяину».
Генерал Плотников поднял глаза на окружающих.
– Сделайте же что-нибудь! – сорвался на крик генерал. – Я должен доложить в Кремль!
Глава тринадцатая,
в которой оказывается, что Халид Хасаев недаром учился в нефтехимическом институте
Генеральный директор Кесаревского НПЗ Сергей Карневич, серый от голода и страха, стоял в железных воротах трехэтажного здания с наполовину обрушенной кровлей. Боевики гнали заложников, построив их по трое в ряд. Справа от Карневича стоял Данила Баров, левой рукой Сергей сжимал тонкие пальцы Милы.
– Чего стал, собака! Шагай!
Карневич шагнул – и понял, что внутри пахнет смертью. Это было здание старой заводской ТЭЦ, одно из первых, построенное еще в середине прошлого века. Десять лет назад на ТЭЦ случился пожар. Пьяный ремонтник, лихо орудуя гаечным ключом, свинтил заглушку с маслопровода высокого давления. Струя раскаленного масла ударила в потолок, рабочий выронил ключ, тот стукнулся о железные плиты пола и выбил искру. Через мгновение струя масла превратилась в фонтан бьющего вверх пламени.
Один из генераторных залов сгорел весь, от фундамента до кровли. Другой уцелел и даже еще отработал две пятилетки. В прошлом году ТЭЦ остановили, генераторы вывезли из зала и бросили тут же, в снегу у ограды. Здание еще не успело развалиться полностью, одно время его отдали под гаражи – гнездо вечно пьяных механиков, развороченных карбюраторов, выпотрошенных дизелей и старых, обтрепанных бензовозов с желтой полосой на боку и надписью «Кесаревнефтепродукт».
Теперь, ругаясь и торопясь, чеченцы загоняли в это здание заложников. Они явно нервничали, то и дело звучали короткие очереди, и, казалось, в воздухе пахло отчаянием и страхом.
– Внутрь! Кому говорю, внутрь!
Два одиночных выстрела. Чей-то крик.
Внутри было просторно – куда просторней, чем в заводоуправлении, и гораздо холодней. Боевики в камуфляже стояли везде – на железных лестницах, на балюстраде, опоясывающей второй уровень, направив дула автоматов почти вертикально вниз. На стене лицом к Мекке висел огромный портрет Ленина, вышитый на алом бархате, и фанерный лозунг под ним сообщал: «Да здравствует СССР – братская семья народов!»
Братская семья давно хлесталась из автоматов, но фанерному щиту до этого не было дела. Империя развалилась, а лозунг уцелел.
Пространство бывшего машинного зала было так велико, что Карневич даже не понял, как они собираются контролировать заложников.
– В середину! Все в центр!
Автоматная очередь гулко ударила по стенам и нервам. Через десять минут заложники сбились в кучу на месте вырванного с мясом генератора. Карневич оглядывался в поисках Хасаева. Но лидера боевиков нигде не было видно.
Серые цементные колонны переходили в крышу на высоте третьего этажа, и между заложниками и крышей на отметке второго уровня стояли чеченцы. В воздухе метались перепуганные голуби – теплая заброшенная ТЭЦ была их любимым убежищем.
– Сесть! Всем сесть! Ну!
Холод бетонного пола пробирал до костей. Карневич внезапно вспомнил слова Барова о том, что Хасаев до сих пор вел себя очень рационально. Даже со взрывчаткой его люди обращались так, словно боялись случайного сбоя больше, чем штурма. «Как же они заминируют такое пространство?» – подумал Карневич. В душе внезапно вспыхнула надежда. Даже если чеченцы снова поставят среди заложников ящики с сорокакилограммовыми зарядами разминирования, на таком пространстве взрывная волна неминуемо рассеется, и у многих будет шанс остаться в живых.
В следующую секунду ворота в дальнем конце зала распахнулись, и свежий поток воздуха подхватил распяленную над ними растяжку; «Крепи ударным трудом силу Родины!» В ворота, один за другим, въехали пять двадцатитонных мазутовозов, сравнительно новых, недавно закупленных в Японии, со сверкающей черной полосой на желтом боку и с желтыми же иероглифами вдоль черной полосы.
Машины ползли по бетону, как прожорливые гусеницы по капустному листу. Колеса размером с человеческий рост давили рассыпанный мусор. Потом машины стали разворачиваться, с трех сторон окружая испуганных, замерших посреди зала людей. С четвертой стороны была стена с шеренгой автоматчиков, и все автоматчики были без масок.
Почему-то это очень напугало Карневича. До сих пор с открытыми лицами ходили не больше десятка боевиков, видимо, полагавших, что их имена и физиономии и без того известны властям. Мила в ужасе прижалась к американцу.
Из шеренги вышел Руслан Касаев, повелительно поднял руку вверх и заговорил:
– Если кто-то решил, что в этих машинах мазут, – он решил неправильно. В них бензин. Наполовину. Другая половина – это пары бензина. Если кто не понял, что это значит, пусть спросит у соседа.
«Вот сейчас кто-то побежит, – подумал Карневич, – террористы выстрелят, рикошет попадет в цистерну…»
Но никто не бежал и не кричал. Люди ошеломленно жались друг к другу – все они работали на нефтезаводе и хорошо понимали, что такое взрыв пятидесяти тонн горючего. Все они знали, как именно были уничтожены нефтебазы в Озлони, Торшевке и Дарьине. И все они понимали, что именно имел в виду Руслан: пары бензина в данной ситуации были гораздо опасней мазута.
– Нас убьют? – шепотом спросила Мила у Барова.
Данила не ответил, пошатнулся и сел на бетон. Выглядел он ужасно: разбитые губы, ссадина над левой бровью и синяк в пол-лица, от скулы и до глаза. И впервые за три дня Карневич видел олигарха растерянным. Баров не был растерян даже после стрельбы и взрыва резервуара, когда мирный завод внезапно превратился в город Грозный, он мгновенно ориентировался в ситуации, тотчас принимал решения, и Карневич внезапно почувствовал, что он, как и все другие, просто уже очень сильно привык за эти три дня доверять решениям Барова.
К Барову подошел один из спецназовцев: сержант внутренних войск Валерий Мишин.
– Что происходит? – спросил Мишин Барова.
Олигарх поглядел на него мутными глазами:
– Не знаю.
– Разве? – В голосе сержанта было холодное бешенство. – Ты же у нас всезнайка.
Баров поднял на него глаза, похожие на арктический лед.
– Допустим, догадываюсь, – сказал Баров, – это что-то может изменить?
Мишин долго молчал. Потом опустился на бетонный пол рядом с Данилой.
– Пить хочешь? – спросил спецназовец.
Баров кивнул. Мишин вынул откуда-то из-за пазухи припасенную бутыль с минералкой, и Баров долго пил, запрокинув голову, а потом передал бутылку Миле. Она пила, стараясь сдерживать слезы, и Карневич вдруг вспомнил, как он увидел ее впервые несколько дней назад – золотоволосую, в затканном кружевами платье, с сияющими глазами, ловящими каждое движение Руслана. Дикарь. Чечен. Нохчи. Уж свою-то русскую жену он мог отпустить, неважно, вожак он здесь или невольный попутчик?
– Я был тогда с Петькой, – вдруг сказал Мишин, – с Исениным. Ну, когда «уазик» расстреляли. У нас за неделю до этой истории товарища убили.
– Чечены?
– Да. У нас редко погибают, а тут – погиб. На обратном пути на нашу же растяжку напоролся. Он еще живой был, когда его в вертолет клали. А в воздухе он умер. Вертолет перегруженный был, а Фархад был мертвый. У них подъемной силы не хватало, вот они его и выкинули.
– Это что, повод расстреливать детей? – спросил Карневич.
Мишин помолчал.
– Труп никто не решился оформить. Понимаешь? Его же выкинули, он не в бою умер и не на земле, и полковник Васильев не решился написать, что его выкинули. А написали: пропал без вести. А из военкомата вдове ответ: трупа, мол, нет, пропал без вести, пенсию оформить не могем, вдруг он к бандитам перебежал. Напились мы все тогда в дым. Исенин небо дырявил, кричал, что убьет Васильева. А убили детей. Господи, как они кричали…
– Жалеешь? – спросил Баров.
– Жалею, что это был не Хасаев.
Мишин помолчал и вдруг почти закричал:
– Почему они пишут – «пропал без вести»? А, Данила, скажи, ну когда человек пропал без вести на площади Минутка, он куда пропал? Он в булочную, что ли, убежал? Почему они посылают нас в смерть, а пишут – «пропал без вести»? Почему у них труп, выходит, виноват, что не может сообщить своего местонахождения? Данила, вот ты умный, скажи, америкосы пишут «пропал без вести»?
– Нет. Они пишут «пропал в бою», – ответил Баров.
И в этот момент грохнуло. Пол подбросило, словно они сидели в грузовике, налетевшем на рытвину. Со второго этажа посыпались сор и стекла, в воздухе с истошным криком заметались голуби, бархатный портрет Ленина спорхнул вниз, напоролся на развороченный статор, забился в воздухе и обвис, словно складчатый труп, пронзенный железным колом.
Откуда-то из-под крыши рухнул огромный пласт бетона с торчащей из него арматурой, и генеральный директор зачарованно наблюдал, как железный штырь летит вниз – точнехонько в гузно мазутовозу. В последний момент болтающиеся на штыре клочья бетона сыграли роль воздушных рулей, он изменил свою траекторию и с грохотом вонзился в кабину машины. Из машины выскочил ошарашенный автоматчик и покатился по полу.
– Назад! Всем назад! – орали чеченцы, стреляя поверх голов и машин.
Люди в панике падали на пол, закрывая головы руками. Карневич упал на Милу, прижимая ее к бетону своим весом. «Ну все, сейчас рванет», – подумал бывший директор бывшего завода.
Не рвануло.
Прошло пять минут, не меньше, пока люди стали подниматься, ощупывая головы и вытряхивая из волос кусочки цемента и помет обосравшихся в панике голубей. Карневич зачарованно смотрел на мазутовоз: кусок арматуры, вонзившийся в кабину, раскачивался, как перо на шляпе мушкетера.
Далеко-далеко вверху, в решетчатых окнах, опоясывавших здание на втором уровне, небо стало дневным и багровым.
Ворота в машинный зал распахнулись. На пороге, на фоне подсвеченного огнем черного грибовидного облака, стоял Халид Хасаев, и автоматы за спинами его людей были как рога чертей. Халид с минуту стоял неподвижно, а потом отдал приказание.
Маирбек с Русланом побежали к заложникам, отсекая сидевших с краю людей.
– К стене! К стене! Иди к стене!
Заложники испуганно вставали. Маирбек схватил за шиворот высокую сорокалетнюю женщину:
– И ты тоже!
– Что вы собираетесь делать? – закричал Карневич.
Халид поднял руку, и все в зале замерли. Только у стены всхлипывала молодая девушка.
– Я хочу, чтобы все знали, что происходит и почему, – сказал Халид. – Русские свиньи нарушили свое слово. Я обещал отпустить заложников, если Данила Баров заплатит мне выкуп. Деньги шли через счет компании, которая принадлежит руководителю операции. Генералу Плотникову. И как только двести миллионов долларов поступили на счет, он приказал начать штурм. Ваш элитный спецназ мертв. Его больше нет. Федералы нарушили свое слово, но я сдержу свое. Я обещал расстреливать по пятьдесят заложников за каждую попытку нарушения периметра, и я их расстреляю.
Люди, сидевшие с краю, бросились вглубь, к мазутовозам.
– Сидеть! Всем сидеть!
В воздух ударила автоматная очередь, и под ноги Карневичу свалился мертвый голубь.
– Ты. И ты. И ты.
Людей вылавливали из зала, как мальков из аквариума. Заложники с ужасом отползали от жертв. Толстенький инженер извивался в руках Руслана:
– Это не я! – кричал он. – Не на меня указали, вон на него!
С таким же успехом мышь могла бы урезонивать мышеловку.
– Еще четверо. Вон в углу.
Двое чеченцев схватили полную женщину в спецовке и старых разношенных кроссовках. Мужчина, сидевший рядом с ней, упал на колени.
– Она моя жена, – закричал он, – вы не можете!
– Хорошо, – сказал Маирбек, – я расстреляю вас вместе.
Людей за шиворот подтаскивали к стене, и они падали там, как мешки с мукой. «Господи! Они же убьют их на наших глазах!» – вдруг понял Карневич. В следующую секунду Маирбек перешагнул через лежавшего рядом Мишина и схватил за шиворот Карневича:
– Вставай.
«Но постойте, – вспыхнуло в голове Сергея, – они же не могут, вот так… Я вообще американский гражданин!» Он открыл было рот, но тут же понял, что чеченцам совершенно все равно: американец ли директор, мужчина, женщина… Разве когда вы травите тараканов, вы спрашиваете у них паспорт?
– Халид, отпусти этих людей.
Зал замер. Карневич задрал голову, пытаясь разглядеть, откуда идет этот спокойный голос.
Наверху, над мазутовозами и боевиками, на отметке пять и восемь, стоял Данила Баров.
Черт его знает, как он успел туда залезть во время всеобщей суматохи, – видимо, чеченцы были слишком увлечены охотой на заложников и контролировали в этот момент только выходы из зала, не ожидая, что кто-то полезет наверх: туда, где выхода никакого не было, а были лишь железные сетки лестниц и переходов, делавшие из человека превосходную мишень.
Так или иначе, Баров стоял на самом краю решетчатой площадки, в шести метрах над полом, там, где когда-то к генераторам шли чугунные трубы. Теперь генераторов не было, и труб тоже, и вместо ограждения на площадке ничего не было, кроме обрывков перил и какой-то железной петли, за которую и держался москвич.
– Халид, отпусти этих людей. И я заплачу тебе миллион долларов за каждого. Пятьдесят миллионов долларов, Халид.
Хасаев по-прежнему стоял, сложив руки на груди. Стволы в руках сопровождавших его боевиков выцеливали Барова. Целиться в такую мишень было одно удовольствие.
– Иди вниз, Данила Александрович. Ты заплатишь эти деньги и так. За собственную шкуру.
– Нет, Халид. Я не заплачу. Здесь шесть метров и бетон вместо пола. Отпусти этих людей, иначе я умру вместе с ними.
Данила слегка покачнулся, балансируя на самом краю площадки, и поспешно сжал рукой подвернувшийся обломок перил. Халид расхохотался:
– Ты вздумал пугать меня, Данила? Ты такое же мясо, как они.
– Для того, кто считает людей мясом, я гораздо более ценная вырезка. Я еще нужен тебе. Ты слишком хороший шахматист, Халид, чтобы жертвовать ферзем в миттельшпиле.
Темное пространство машинного зала вокруг Барова кружилось вместе с его головой. Пальцы были словно из ваты. На висках блестел холодный пот. Баров очень боялся, что сейчас поскользнется и полетит вниз, но еще больше он боялся, что у него не хватит духа выполнить свою угрозу.
Халид смотрел на Барова, и зрачок его был как крестик прицела. Потом взгляд его на мгновение сместился чуть дальше, и Халид, выхватывая из-за пояса десантный нож, шагнул к стене, возле которой скорчились смертники.
Шаг – и лезвие ножа уперлось в шею стоящей на коленях заложницы. Сорокалетняя женщина отчаянно закричала.
– Как тебя зовут? – спросил Халид.
– Я Надя. Надя Васильева, о господи, отпустите, у меня… дети…
– Ты кем работаешь?
– Я… оператор установки ароматизации.
– И много ты зарабатываешь?
– Пять тысяч четыреста семьдесят, но это с налогами, а так, когда вычитают…
– И где твой дом?
– У меня – квартира. Здесь недалеко, на проспекте Нефтехимиков, заводская, пятиэтажка, такая… одна комната, но большая, мы ее ширмой разделили… Потому что мальчик взрослеет…
Халид поднял голову, подумал – и внезапно что-то сказал по-чеченски. В следующую секунду Руслан швырнул к стене еще одного заложника, и это был Артем Суриков.
Заложница, схваченная Халидом, даже не дышала. По ее дряблой шее стекала одинокая капля крови.
– Ну что же, Данила, – сказал Халид, – если ты прыгнешь, я отпущу этих людей. Без денег. Я хочу посмотреть, как русский олигарх умрет за своих рабочих.
Мгновение он и Баров смотрели зрачок в зрачок. Губы Халида слегка изогнулись. Если бы это был не Халид, можно было б сказать, что он улыбался. «Глупо, – подумал Баров, – как глупо. Никогда не блефуй перед чеченцем». Бетон на полу был серый и весь в подтеках мазута. Обиднее всего было умирать за Сурикова. Никогда, даже в самом страшном сне, Данила не мог бы представить, что он умрет, чтобы убийца его дочери смог жить.
«Представь, что это штормовое море и что ты ныряешь в него с борта своей яхты, как в прошлом году», – приказал себе Баров.
Пожал плечами, поднял руки над головой и нырнул безукоризненно красивой ласточкой, описывая в воздухе полутораметровую дугу.
Трехлапая кошка, брошенная боевиком, стоявшим на метр ниже, взвилась в воздух одновременно с ним. Скользнула по поясу Барова, едва не выпустив кишки, впилась в бедро, разорвала штанину и поехала по ноге вверх, раздирая пойманную добычу. Баров дико закричал.
Через мгновение он раскачивался посреди зала, как насаженная на мясницкий крюк, истекающая кровью говяжья тушка. Баров орал. Он пытался сдержать крик, но боль и шок были слишком сильны.
Колебания чудовищного маятника становились постепенно все меньше, и через три минуты Баров повис вверх ногами в полутора метрах над полом. Кто-то из чеченцев перегнулся с лестницы и накинул ему на ноги веревочную петлю. Серые грязные брюки снова намокали бордовым. На бетонном полу под Баровым быстро скопилась лужа крови. Баров больше не кричал, хотя и был в полном сознании.
Халид подошел к нему и потрогал дулом автомата рот.
– Ты не язык откусил, Данила? – спросил он. – Жаль. Самый твой опасный орган.
Потом круто повернулся и пошел с сопровождавшими его боевиками к выходу из зала. Пятьдесят заложников остались у бетонной стены, целые и невредимые. Едва за Халидом закрылись ворота, они кинулись к Барову.
– Опустите его! – закричал Валера Мишин. – Да опускайте же!
Суриков лежал ничком, плакал и целовал бетон.
Через минуту Баров лежал поверх расстеленных на бетоне ватников, и Мишин рвал с него намокшие от крови брюки. Рана, оставленная кошкой, была ужасна: стальная лапа вошла в тело чуть пониже ляжки и пошла бороной, раздирая жилы, сухожилия и связки, загоняемая притяжением земли в податливую, как пластилин, плоть.
– Сейчас, сейчас, – бормотал сержант, – все будет хорошо. От этого не умирают.
Он очень хорошо знал, что от этого умирают. Двое его товарищей умерли от шока и кровопотери при ранениях, выглядевших менее серьезными, чем это.
Баров смотрел в дальний угол зала, туда, где на стене сожженной электростанции чудом уцелевший лозунг прославлял единство народов, и почему-то не чувствовал боли. Боль была совсем маленькой вещью по сравнению с огромным удивлением от того, что он жив. Жизнь – это было как подарок, как огромный плюшевый мишка на день рождения, и он пока не знал, что делать с этим подарком. Тело сделалось слабым и ватным, в ушах шумело, и Баров знал, что это не из-за боли. Боли не было. Был потолок, далекий, как небо, и железная сетка в трехметровой вышине, и над вязью железа – рубчатые подошвы ботинок и направленный вниз ствол автомата – словно подошвы бога, стоящего на облаке и смотрящего вниз.
У заложников под рукой не было ничего – ни спирта, ни промедола. Мишин, скрутив из сорванной рубахи самодельный турникет, пытался остановить кровь, и боль наконец вернулась вместе с чувством реальности. В двух метрах от Барова, ничком на полу, захлебываясь плачем, бился помилованный заложник, и кто-то из десантников отпаивал его водой. Надя рыдала на плече у мужа. Рыжеволосый спецназовец, помогавший Мишину, поймал взгляд Барова и, поднеся руку к виску, отдал ему честь.
Брюки были мокры не только от крови, и это еще раз напомнило Барову, что физическая доблесть – не самая выигрышная его сторона. «Не играй в Тарзана, если умеешь играть только в шахматы», – подумал Данила и подмигнул Мишину.
– Черт, – сказал Баров, – я кажется, обоссался. Слушай, парень. Когда вы ходите на операции в горы и делаете все эти удивительные штучки, как в фильме про Рэмбо, вы никогда не надеваете памперсы?
* * *
Серебристый джип Савелия Рыдника остановился у второй проходной в два часа ночи. Проходная располагалась в двадцати метрах от здания заводоуправления, и ее больше не было. Скомканные взрывом ворота курились на земле. Второй этаж КПП снесло начисто, и растопленный пожаром снег перемешался с бетонным фаршем забора. Сейчас, при температуре воздуха минус десять, вода снова стремительно застывала, и в свежем черном льду перед разрушенным КПП отражались фары «Ниссана Тирано», ожидавшего гостей с той стороны.
Несмотря на свои многочисленные недостатки, генерал Рыдник был начисто лишен страха. Как и Хасаев, он был адреналиновым наркоманом. Но сейчас ему было сильно не по себе. Он ехал на встречу с Хасаевым. Ехал после неудачного штурма, в котором погибли десять офицеров сводного отряда, – штурма, вызванного прямой некомпетентностью и корыстью. Рыдник понимал, что он нужен Халиду по той же причине, по которой ушлому менту нужен сидящий на кукане компромата агент. Но Рыдник понимал точно так же, что Хасаев непредсказуем. Не все любят своих же агентов. Их презирают, а под горячую руку могут и пристрелить.
Первым из машины выбрался Ратковский: он вызвался с Рыдником в качестве врача. Хлопнул дверцей и засеменил к взорванной проходной, поскальзываясь на залитой льдом бетонной лапше. Рыдник вылез вслед за ним.
Дверцы «Ниссана» распахнулись, из него вышли четыре темные фигуры, раздувшиеся до гротескных очертаний из-за оружия и бронежилетов. В одной из них Рыдник узнал Висхана. Тот стоял, небрежно опустив автомат, и генерал вдруг вспомнил, как увидел чеченца в первый раз, во время разборки на таможенном терминале.
– Где Халид? – произнес генерал, останавливаясь в метре от условной границы между Россией и Чечней.
– Он ждет тебя на заводе. Садись в машину, генерал.
– Это самоубийство, – негромко сказал охранявший Рыдника офицер.
Рыдник молча пожал плечами и перешагнул невидимую черту. Висхан протянул Рыднику наушники. В барабанные перепонки генералу ударила популярная в городе песня Лолы, и тут же поверх головы Рыднику надели шерстяной черный чулок.
* * *
Шапочка, напяленная на глаза, вряд ли могла сбить Рыдника с толку. К этому времени Савелий Михайлович вполне мог бы ориентироваться на территории завода с закрытыми глазами, что он, собственно, и сделал.
Нехитрый счет поворотов убедил его, что машина остановилась у старого здания ТЭЦ. Было, однако, совершенно невозможно определить степень защищенности здания, месторасположение заложников и террористов, характер укреплений, если они имелись, – словом, все, что невольно замечает даже нетренированный глаз и что вытягивается даже из неспециалиста при тщательном всестороннем расспросе. Громкая музыка мешала расслышать звуки голосов и стук оружия, и никогда еще генерал не относился с таким глубоким непониманием к творчеству собственной супруги.
Рыдника и Ратковского повели куда-то вверх по шаткой железной лестнице, повешенной в каком-то обширном пространстве, и заставили свернуть налево. Поток воздуха от захлопнувшейся двери коснулся запястья Рыдника, и тут же с головы его стянули шерстяной чулок.
Парламентеры стояли в окружении троих боевиков в мрачноватой комнатке с косорылым мансардным окном и протертым до дыр линолеумом. Возле двери торчал продавленный диванчик, на стене висели допотопные графики дежурств и схема эвакуации при пожаре, и из мусорной корзины торчал обнаженный бюст какой-то красотки: видимо, правоверным моджахедам не понравилась слишком вольная картинка, скрашивавшая жизнь одинокого нарядчика. Разглядывать обнаженные сиськи показалось им более греховным занятием, нежели резать уши безоружным заложникам.
Посреди комнаты были сдвинуты друг к другу два стола, на них, накрытый до пояса какой-то рогожей, лежал Данила Баров. Губы разбиты, лицо в синяках, в углу рта – спекшаяся кровь. Больше всего Рыдника поразило выражение лица Барова: тот улыбался. За спиной Рыдника распахнулась дверь.
– Что у него с лицом? – спросил Ратковский.
– Он поспорил со мной. И проиграл.
Рыдник обернулся на голос только что вошедшего в комнату Халида. Теплая камуфляжная куртка на груди Халида была распахнута, и под ней виднелась темная от пота майка и редкие седые волосы на белой груди. Над заросшим седой щетиной подбородком смотрели глаза цвета небытия.
Халид двигался, как всегда, ловко и быстро. Он был как часы, заряжающиеся от движения. Чем больше он убивал – тем больше энергии излучало его худое, свитое из мышц и костей тело. Казалось, энергия убитых передается Халиду.
Следом за Халидом вошли Маирбек и Висхан.
Халид резко сдернул рогожу, накрывавшую Барова, и губы Ратковского дрогнули. Рыдника чуть не стошнило от вида развороченного мяса, из которого чуть выше колена торчала белая кость.
Хирургу принесли кувшин с дымящейся водой – вымыть руки, и один из чеченцев ассистировал ему, пока тот обрабатывал и зашивал рану. Ратковский работал молча, не обращая внимания на автоматчиков за спиной и чадный дым, пробивавшийся сквозь форточку, и только один раз осведомился у Халида:
– А это как случилось?
– Он поспорил со мной. И выиграл.
Читать бесплатно другие книги:
