Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Травкин затормозил и вышел из машины. За ним выбрался Яковенко. Они взяли с собой еще троих, но им Травкин жестом велел оставаться в джипе.

Чеченец ждал, присев на запорошенный снегом бампер. Метрах в тридцати за автобусом стоял черный кирпич джипа, и фары его были как прожекторы.

Когда они подошли на пять метров, Руслан протянул вперед руку, словно приветствуя обоих офицеров, и Яковенко заметил, что большой палец чеченца уже утопил красную кнопку в корпусе командного прибора.

– Там в автобусе десять женщин, – сказал Руслан. – Договоримся, они уедут с тобой. Не договоримся, они уедут со мной. Вздумаешь ломать мне руки – отпущу кнопку. Поговорим?

Кивком головы Руслан указал на бетонный гроб проходной.

– Поговорим, – согласился Травкин.

Руслан зашел на проходную первым, повернувшись спиной к обоим русским. Внутри было холодно. На бетонном полу лежали осколки стекла и разбитый маленький телевизор, из тех, по которым смотрят футбол скучающие охранники, и рядом с перевернутым стулом валялась теплая зимняя куртка. Под потолком горела оплетенная сеткой лампа.

Руслан поднял стул, поставил его к стене и сел, расставив длинные ноги в камуфляжных штанах, заправленных в высокие удобные ботинки. В белках его глаз вспухли кровяные жилки, подбородок за два дня оброс жесткой, как обувная щетка, щетиной. Из-под раскрытого ворота камуфляжной куртки виднелась когда-то белая рубашка с вышитой золотом монограммой «РК».

– Ты где-то потерял свою бабочку, – сказал Яковенко.

Руслан покосился на четки в руках сотрудника управления «С», а потом на свое отражение в торчащем из рамы осколке стекла. Его напускная небрежность бесила Яковенко. Похоже, с пультом в руках этот коммерсант чувствовал себя уверенней, чем с автоматом. Благо в своей прежней жизни он чаще нажимал на кнопки, чем на курок.

– Как поживает мой бизнес? – внезапно спросил чеченец Травкина.

– Твоего бизнеса больше нет. Своих людей ты сильно подставил.

– А что мой дом?

– Я побывал в твоем доме, – сказал Яковенко. – Там пока не застрелили никого, кроме твоей овчарки. Кстати, чего ты держал собаку дома? Нечистое же животное, по вашим понятиям.

Руслан сосредоточенно рассматривал пульт в своих руках.

– Мой дом оформлен не на меня, – сказал чеченец, – неделю назад я оформил его на Милу. И бизнес тоже переписан на Милу. А теперь скажи, Никита, что сделает с Милой Рыдник, если мой брат ее отпустит?

Яковенко и Травкин переглянулись.

– Ты не знаешь, что ответить? Тогда отвечу я. С моей русской женой сделают то же, что с моей немецкой овчаркой.

Травкин откашлялся.

– Я слишком долго жил среди русских, – сказал Руслан, – мне плевать на то, что священно для большинства моих соплеменников. Я сплю с кем хочу, я не держу уразу, и когда мне вчера сказали, что если я засну без молитвы, то шайтан помочится мне в ухо, я ржал полчаса. Но я не допущу, чтобы после того, как я погибну, мать моего будущего ребенка насиловали пьяные солдаты. Я не допущу, чтобы Рыдник дотронулся до нее хоть пальцем. Лучше я убью ее сам. Назови мне способ спасти мою жену, Никита, и можешь забирать автобус снаружи.

Травкин помолчал.

– Я могу увезти ее к себе, – сказал глава «Дельфинов».

– На базу? Это которая на Дальней?

– Ты зачем спрашиваешь, Руслан? Хочешь долбануть по ней «Градом»?

– И что помешает Рыднику арестовать мою жену?

– Не посмеет.

– Допустим, не посмеет. А на что она будет жить, когда все кончится? На что будет жить ее ребенок?

– Тебе стоило подумать об этом перед тем, как отправиться на завод.

– Ты прекрасно понимаешь, что я оказался здесь случайно.

– Ты застрелил офицера.

Руслан помолчал. Потом левой рукой полез куда-то за пазуху. Яковенко напрягся, но все, что достал Руслан, – несколько листов бумаги.

– Это не моя фирма устанавливала систему безопасности завода, – сказал Руслан. – По ящику десять раз сказали, что она моя, но это не так. Все деньги за работы получил Рыдник, а моя компания была просто инструментом для перевода этих денег. Именно поэтому он не мог найти нормального подрядчика. Он взял все деньги, а мне сказал: «Ну, ты чего-нибудь там сделай бесплатно». И сейчас он изымает документы об этом в рамках борьбы с терроризмом. Но часть платежек осталась на заводе. Вот они.

Несколько аккуратных листков бумаги в прозрачной пластиковой папке легли на деревянный стол меж осколков стекла.

– Я не могу подписать с тобой договор, Никита, – сказал Руслан, – никто не будет соблюдать обещаний, данных мертвецу, если не захочет. Но если ты получишь эти бумаги, у тебя будет чем пригрозить Рыднику. Поклянись, что, если ты уедешь из города, ты заберешь ее с собой. Поклянись, что если ты останешься, то не отдашь ее Рыднику и не заберешь у нее больше трех четвертей бизнеса.

– Я оставлю ей половину. Обещаю, – сказал Травкин.

Чеченец улыбнулся как-то бледно и криво.

– Договорились, – сказал он.

Когда они вышли на улицу, автобус с распахнутой дверцей все так же стоял у проходной, и в тридцати метрах за ним сверкали фары джипа. Руслан вынул из кармана ключи и кинул Травкину.

– Садись и езжай, – сказал чеченец.

Травкин, не двигаясь, стоял с ключами в руках. Чеченец, видимо неверно истолковав его позу, усмехнулся, снял с самодельного пульта крышку и вытащил оттуда батарейку. Яковенко понял, что жена Руслана все это время сидела в автобусе. С минуту они стояли в десяти метрах, глядя друг на друга, – совершенно безоружный боевик и два русских офицера, и Яковенко невольно сжал пальцы, настолько сильным, почти животным было его желание сломать этому человеку шею. Послышался хруст – и Яковенко проследил глазами, как падает в снег раздавленная его пальцами пластиковая бусина. Руслан неторопливо, чтобы не вызвать выстрел, полез в карман куртки и так же неторопливо вытащил оттуда мусульманские четки с белыми нефритовыми костяшками.

– Возьми, – сказал Руслан, – а то тебе может не хватить.

– Я возьму их с твоего трупа.

Руслан, пожав плечами, опустил четки в карман. Джип, напоминая о себе, моргнул фарами. Рядом внезапно шевельнулся Травкин.

– Знаешь, Руслан, если ты хотел сохранить свой бизнес, тебе не надо было брать в руки автомат.

– В жизни каждого вайнаха, – спокойно ответил Руслан, – наступает время, когда приходится выбирать, кто он. Враг русских или предатель собственного народа. Я выбрал и рад, что карта легла так. Я предпочитаю получить пулю в лоб, а не в спину.

* * *

Совещание штаба проходило в небольшом классе, наименее пострадавшем от взрыва и увешанном познавательными картинками из жизни английского языка.

Плотников не присутствовал – нарезавшись ерша, дрых в соседней комнате. Генерал Терентьев появился один раз, просунул морду в дверь, неопределенно произнес: «А, решаете – ну решайте», – и отбыл. Генерал мучительно переживал за совершенную им страшную ошибку, которая заключалась в том, что он не послал Яковенко на смерть во главе «красной» группы, а выгнал его с позором до штурма. Если бы Яковенко погиб, все случившееся можно было б списать на халатность майора, саботировавшего мудрый приказ начальства. Генерал вновь и вновь проигрывал в уме моменты принятия рокового решения, тем самым нарушая основное правило вверенного ему подразделения: никогда в середине операции не думай, в чем ты ошибся, думай только, что надо делать сейчас.

Из москвичей на совещании присутствовали только командиры «белой» и «синей» групп. Кроме них, в наличии имелись: командующий Охотским флотом вице-адмирал Соколов, командующий погранвойсками (их еще не успели структурно переподчинить ФСБ) генерал-майор Шубиков, командующий округом генерал армии Веретенников, губернатор Озеров, командир спецназа ГРУ «Дельфин» полковник Травкин, да пяток советчиков из Москвы.

Генерал Рыдник вошел в класс стремительно, утирая красное с мороза лицо. От него пахло потом и водкой – едва сев в машину, он высосал полбутылки и ничего даже не почувствовал.

Несколько секунд Рыдник молчал, оглядывая собравшихся, а потом брякнул:

– Халид Хасаев больше не соглашается отпустить заложников. Он снова требует независимости Чечни. В противном случае он угрожает отравить город сероводородом, произведенным на заводских установках за последние сорок восемь часов.

– Это реально? – спросил генерал Веретенников.

– Судя по всему, да.

– Это то, о чем предупреждал Баров? – осведомился Травкин.

– Это то, что устроил Баров, – заорал Рыдник, – никогда черножопые не додумались бы до этого сами! Да кто они такие, они… им коз по горам гонять. Этот Баров, чертов химик, он просто сотрудничает с террористами!

– А вы с ними не сотрудничаете? – спросил Травкин.

Рыдник поперхнулся воздухом.

– Договор на оборудование завода системой охраны периметра Суриков подписал с фирмой «Кондор». Ответьте прямо – это ваша фирма?

– Кто это тебе сказал?

– Допустим, Руслан.

– Что?!

– Руслан Касаев. Ваш деловой партнер.

Начальник штаба торжествующе улыбнулся.

– Я правильно понял, Никита, – спросил он, – что ты встречался с одним из лидеров террористов, и ты не поставил штаб в известность?

– Я встречался с барыгой, бизнес которого вы решили отобрать. И сделали из барыги бандита.

– Я слушаю, Никита. Продолжай.

– Я был в Челокове, – сказал Травкин, – там, где тренировались чеченцы. Это хорошо оборудованная база, Савелий Михайлович. Я не могу себе представить, чтобы ваше ведомство не знало о существовании этой базы.

– Это тебе тоже Руслан сказал? Человек, который привел Халида на завод? Ты в Чечне давно не был? Ты забыл любимую тему чехов? Ты забыл, как они отвечают на любой вопрос о взрыве? ФСБ. «Кто взорвал фугас?» – «ФСБ». – «Кто вырезал блокпост?» – «ФСБ». Они так отвечают любому западному корреспонденту, а потом в своем кругу поют песни на чеченском о ловких парнях, взорвавших фугас и вырезавших блокпост. Их послушать, так только русские ставят в Чечне фугасы! А чечены совсем святой народ! Да ты…

– Чеченов всех мало передушить, но Руслана крышевали вы.

Рыдник побелел. И тут раздался глубокий баритон губернатора Озерова:

– Вы меня изумляете, Никита Никифорович! Мы здесь все вместе делаем одно и то же дело, мы боремся с террористами. И вот в самый ответственный миг человек, который не участвовал в столь трагически закончившейся операции, который покинул своих братьев по оружию, отсиделся в стороне…

– Я отсиделся? – оторопел Травкин.

– Вы же сами сказали, что поехали в Челоково! Вы, опытнейший офицер, забрали своих людей в ответственнейший момент штурма. Я, конечно, не военный, но мне кажется, что, если бы не вы, все прошло успешно…

– А что вы хотите? – сказал Рыдник. – Полковник Травкин, по сути, давно стал бандитом. Его люди делили порт. Его люди застрелили вора в законе Ваньку Нахабина. Его люди прибирают сейчас к рукам бизнес Есаула, и ФСБ мешает ему переделить Кесарев. И вот теперь он воспользовался моментом, чтобы побороться против ФСБ. Ты переоцениваешь свои силы, Никита…

Командир «Дельфинов» обвел окружающих тяжелым, ничего не выражающим взглядом.

– Я, кажется, понимаю Хасаева, – сказал полковник, повернулся и вышел вон.

* * *

Майора Яковенко вызвали к Рыднику спустя сорок минут.

Генерал, усталый, грузный, в пропотевшем камуфляже, сидел на столе и ничего не выражающим взглядом смотрел на план завода. Стол был застелен им, как покойник белым саваном, и на этом саване ярко выделялись два красных круга: обведенные фломастером здание ТЭЦ и факельная установка.

Майор остановился в дверях, и Рыдник поднял голову. Глаза цвета корицы глядели куда-то сквозь Яковенко.

– Ты был в Челокове вместе с Травкиным, – с непонятной интонацией сказал начальник штаба.

– Да.

– Ты ездил с ним на встречу с Русланом.

– Так точно.

– И что ты думаешь?

– Вообще-то меня уволили.

– Я спрашиваю, что ты думаешь?

– Я думаю, что Хасаев вас использует, товарищ генерал, – спокойно сказал Яковенко.

Рыдник помолчал.

– Это неправда. Кесарев… Кесарев – это большой гадюшник. Травкин меня не любит. Травкин замешан во многих убийствах, и я об этом знаю. И только тот факт, что я об этом знаю, помешал командиру спецназа ГРУ подмять под себя пол-Кесарева. «Кондор» никакая не моя фирма, и Никите это известно лучше других. Руслан предложил ему свой собственный бизнес – ты думаешь, в обмен на спасение этой девчонки? Вздор. Руслан знает, что Никита сначала все у нее заберет, а потом и пристрелит. Руслан посулил Никите собственный бизнес в обмен на драку в наших рядах. А сам… сам поменял доходы от казино и китайской контрабанды на двести миллионов долларов в западных банках, напополам с братцем. Вот что он сделал, Саня…

Рыдник помолчал. На усталом лице вздулись желваки.

– Это гнусно, – сказал он, – это гнусно, что страна дошла до того, что в момент, когда город стоит на краю пропасти, командир спецназа ГРУ затевает разборку, чтобы прибрать себе под крышу бизнес чеченца, пойманного на пособничестве террористам.

Рыдник спрыгнул со стола. Теперь он стоял близко-близко, и Яковенко видел пятна пота на камуфляжной рубашке отчетливо, словно в оптическом прицеле.

– Мои люди шли по следу Халида, – сказал генерал, – они опоздали буквально на несколько часов. Собственно, я думаю, что он ускорил акцию потому, что почуял: вот-вот спалится.

Яковенко молчал.

– Что скажешь?

– Скажу, что у Халида Хасаева есть сообщники. И они есть на самом верху.

Рыдник усмехнулся.

– Ну что же, по крайней мере откровенно. Откровенность за откровенность: сообщники есть. Мы же все понимаем, почему Халид предугадал время штурма. Потому что ему несложно было догадаться, что штурм начнется сразу после того, как Баров переведет деньги Плотникову.

Яковенко сглотнул.

– Халид перестарался, – сказал Рыдник, – Плотников так перепуган, что не в состоянии принимать решений. Решения здесь принимаю я, и так будет до конца операции. Требование Халида, как ты понимаешь, невыполнимо. Терентьев – придурок. За новый штурм отвечаешь ты. Победишь – получишь пост Терентьева. А проиграть мы не имеем права.

– Я уволен.

– Твое увольнение сгорело вместе с двадцатью тысячами кубометров пропана.

Яковенко помолчал.

– Мне нужны люди Травкина.

– У тебя карт-бланш. Свои отношения с Никитой я буду выяснять, когда мы победим.

* * *

Яковенко ушел, и генерал Рыдник сидел в кабинете еще минут пять, разглядывая схему завода и время от времени прикладываясь к бутылке. Пол-литра уже опустели, но никакого опьянения Рыдник не чувствовал.

Скрипнула дверь – в комнату втерся бочком старший оперуполномоченный Сережинский, который расследовал обстоятельства захвата складов в Берикове, и что-то тихо зашептал на ухо.

Рыдник помолчал, кивнул. Оперуполномоченный убежал.

Время подползало к шести утра, когда Савелий Рыдник взглянул на часы, встрепенулся и набрал домашний телефон Кости Покемона.

– Костя? Ты спишь или как?

Невидимый собеседник ответил в том смысле, что заснуть трудно. Уж больно поганая выдалась ночь.

– У меня через час заседание с бизнесменами, – сказал Рыдник, – пулей ко мне.

* * *

В шесть пятнадцать утра кованые ворота загородного особняка Кости Покемона отъехали в сторону, и из них вылетел серебристый «Лексус» с заводской броней четвертой степени защиты.

Он проехал ровно пятьсот метров: на повороте дороги, там, где между морем и шоссе поднималась посыпанная снегом скала, из-за камней сверкнуло, и прямо в лоб машине вылетела противотанковая граната, выпущенная из одноразового РПГ-27 «Таволга». Граната имела тандемную боевую часть и могла поражать даже танки с динамической защитой брони.

«Лексус» был для гранаты легкой добычей: струя расплавленного металла прожгла броню, как картонную стенку, и через миг температура внутри машины превысила две тысячи градусов. Все находившиеся внутри люди погибли мгновенно, с сухим хлопком разорвались патроны в автоматах охранников, а еще через секунду крыша серебристого «Лексуса» отодралась от корпуса и с ленивой грацией взлетела в воздух.

* * *

Стальную дверь вынесло взрывом детонирующего шнура, и тут же в комнате разорвалась светошумовая «Заря». Автоматчик, вкатившийся через окутанный дымом проем, первой же очередью снес башку темному силуэту, застывшему над пультом, перекатился под столом и методически стал выкашивать все живое, что могло бы через несколько секунд начать двигаться.

Его напарник, не обращая внимания на огонь, кинулся к пульту, и в эту же самую секунду донеслись выстрелы снаружи: это обозначила себя вторая группа, доселе бесшумно вырезавшая чеченцев в укрытиях возле установки.

Когда спустя три секунды два новых автоматчика ворвались в комнату, уходя перекатом с вероятной линии огня, стрелять было уже некому и не в кого.

– Неплохо, – сказал Травкин, стаскивая с головы черную шерстяную шапочку, – восемь секунд. Неплохо. Но надо лучше.

В комнате, изображавшей собой операторскую факельной установки, не было манекенов – гражданских заложников. Считалось, что их там нет. А если есть, ну что же – будем считать, что им не повезло. Штурмующие не могли щадить никого из опасения, что это переодетый в гражданское террорист. Светошумовыми работали не потому, чтобы спасти жизнь заложникам, а потому, что осколочная граната могла повредить пульт.

– Пошли перекурим, – бросил Травкин майору, и они вместе вышли на яркий полуденный воздух. Они сидели на бревне и курили, наблюдая за тем, как бойцы сбиваются в группки возле занятых укрытий условного противника, и Травкин жестом подозвал одного из них.

– Мой сын, – сказал Травкин, – тоже Никита.

Никита-второй был так же высок, белобрыс и веснушчат, как его отец, и при этом худ, как жердь.

Спасение заложников больше не было приоритетом. Приоритетом была нейтрализация трех с половиной тысяч тонн сероводорода. Как ни парадоксально, но теперь Яковенко и Травкин отрабатывали самый радикальный, совершенно бесчеловечный вариант штурма, за возражения против которого Яковенко уволили прошлым вечером.

Выдернутые со своих квартир специалисты мигом обучили бойцов спецподразделения управлять факельной установкой, врезаться в трубы и менять заглушки – хоть в нефтехимики иди, если уволят.

Яковенко изумило, как быстро все произошло. В один миг нашлись и эксперты, и технологи, и все даже изумлялись вопросу: «Ну да, сероводород. Да, выделяется. Да, смертельно ядовит. А вы что, не знали? Конечно, мы бы не рекомендовали вам использовать сероводород как боевое отравляющее вещество, если только у вас нет возможности сбрасывать его на врага цистернами…»

Но у Халида такая возможность и была.

Это не было тайной, это было технологической самоочевидностью, это знали все, кто занимался нефтепереработкой. И более всего майора потряс рассказ одного старичка.

Оказывается, в 1994 году на впавшем в кому заводе уже был выброс сероводорода, человек двести раскашлялись, включая ребятишек из детского садика, накрытого облаком. Трупов было два, многие начали возмущаться, сорганизовался комитет, комитет потребовал компенсаций, активисты стали собирать митинги, и вот одному-то из активистов в темном подъезде переломали ноги лица чеченской национальности. После этого комитет распался сам собой.

На заводе в это время хозяйничал Хасаев.

Да эту историю соответствующие органы на следующий день должны были знать. Из нее одной можно было сделать надлежащие выводы!

И ведь их предупреждали! Баров предупреждал.

Баров взял этот завод, Баров уже держал его в кулаке и смотрел, как предприятие, словно большой лимон, начинает сочиться соком наличных, – неужели Данила Баров тот человек, который потребует разнести на куски его собственное имущество, если есть шанс обойтись без этого?

Баров даже не проявил чудеса проницательности: он лишь констатировал очевидный нефтехимику факт. А начальник штаба решил не обращать внимания на факт, потому что система, которую он возглавлял, последние годы занималась борьбой с фактами. И теперь их задача была вдесятеро сложнее, чем если бы они с самого начала хотя бы спросили экспертов.

И все же, как ни странно, у Яковенко была надежда на успех. Надежда была не потому, что теперь вместо командиров-бестолочей ими руководил командир-предатель. И не потому, что вместо операции по освобождению заложников они теперь отрабатывали операцию по уничтожению террористов.

Надежда основывалась на том, что Халид Хасаев действительно оказался очень предусмотрительным человеком.

Он был шахматист, а у шахматистов нет психологической привычки стрелять в противника, и даже если они умеют стрелять, они страшно не любят стреляться.

Халид вел переговоры. Халид выигрывал всухую, со счетом три – ноль, он поймал на крючок Рыдника, раздавил Плотникова и дважды вывозил русских мордой в грязи в прямом эфире. Халид был сильный игрок – и в этом-то и была его слабость. Есть виды спорта, в которых, чтобы выиграть, не надо быть чересчур умным, и теракт – один из них.

Халид слишком привык побеждать, а значит – привык оставаться в живых. В его команде не было закованных в пластит шахидок; из машин, взорванных на нефтебазах, ни одна не была уничтожена смертником, – все эти люди аккуратно установили на бензовозах таймеры, отошли на порядочное расстояние и, убедившись, что задание выполнено, просочились на завод сквозь неплотную еще линию оцепления.

Каждый человек хочет жить, даже принесший клятву смертник. На этом и основана стратегия борьбы с террористом: разговаривай с противником, соглашайся с ним, дай ему почувствовать, что он победил, дай ему размякнуть – и стреляй ему в лоб, раньше, чем он успеет перестроиться и нажать на кнопку.

Халид слишком долго разговаривал. Халид слишком долго выигрывал. Халид взял себе слишком хвастливый позывной, «Фатих» – победитель. Он подсознательно рассчитывал победить Кесарев, подобно тому, как турецкий султан с тем же прозвищем захватил Константинополь. Как ни парадоксально, но у Яковенко была уверенность, что новое требование Халида – еще не последнее. Рыдник был прав: этот человек не ставил невыполнимых задач. Требование независимости Чечни – задача невыполнимая, и сто к одному, что у Халида есть за душой еще какие-то планы. Закошмарит всех, снова нагонит ужасу, а потом осклабится и скажет: ну хорошо, с вас еще четыреста миллионов, и я убираюсь с завода.

Вон она, яхта Барова, как стояла, так и стоит, с водой и жратвой. Ничего с ней не сделалось, только о пирс ее приложило через пятнадцать секунд после взрыва. Полпирса, надо сказать, обвалилось, – а яхта цела.

К сидевшему рядом Травкину подбежал караульный с ворот, что-то зашептал, озираясь, на ухо. До майора долетел обрывок фразы:

– Живой…. да, совсем целый… хочет вопрос решить.

Травкин поднялся с завалинки во весь свой немалый рост, жестом приглашая майора с собой:

– Ну-ка пошли решим…

* * *

Травкин распахнул перед Александром белую железную дверь, и они оказались возле дома полковника – того самого, к которому Травкин и Яковенко подъезжали прошлой ночью.

Тогда, в темноте, оглушенный отставкой Яковенко не заметил ничего, кроме трехметровой стены корейского кирпича и встающей над ней черепичной крыши, – сейчас, изнутри и при свете дня, ему открылось зрелище в своем роде поразительное.

Дом Никиты Травкина выглядел внушительно, но по новорусским меркам достаточно скромно: два этажа, красный кирпич, стеклопакеты, квадратная челюсть входа. Зато участок, обнесенный стеной, был огромен: гектаров десять, не меньше, и на этом участке стояло еще шесть таких же домов. Тут же на участке имелись баня, футбольное поле, приземистое здание – не то учебный центр, не то казармы – и самая настоящая полоса препятствий, отличавшаяся от той, что в Челокове, только дополнением в виде совершенно раздолбанного автобуса с приставленными к нему штурмовыми лестницами.

Словом, это был не тренировочный центр и не новорусский жилой комплекс, а разумно организованная военная артель, удивительная не то хозяйственная, не то социальная форма – не коммерческая компания, не бандитская группировка, не государственная структура, наконец, а нечто среднее между всеми тремя.

За стеной начинался примыкающий к комплексу собственно полигон, тот, на котором сейчас штурмовали макет факельной установки, – здесь же была тишь да гладь. Возле дома на веревке сохли чьи-то подштанники, из окна тянуло наваристым борщом, и стайка детей на полосе препятствий, размахивая игрушечными автоматами, играла в спецназовцев и террористов.

Из стоявшего у ворот «Паджеро» вылезли трое: все в камуфляже и масках, но натренированный взгляд Яковенко немедленно отметил существенную странность: боец, шедший посередине, был без оружия, и хотя руки его были не заломлены за спиной, но все же Яковенко видел, что конвоиры контролируют каждое его движение.

Троица прошла мимо дома и зашла в тренировочный комплекс, и следом за ними шагнули Травкин и Яковенко. Тут манеры конвоиров резко испортились: они подхватили идущего посередине человека за локти, выворачивая их, нацепили наручники и поволокли вниз.

Через секунду пленник оказался в длинном и темном помещении тира. Травкин щелкнул выключателем, осветившим белые стены и черные круги мишеней, спецназовцы швырнули пленника на стул между мишеней, стащили с него маску и бесшумно сгинули.

Пленник был мужчина лет сорока, в превосходной физической форме, со сломанными ушами вольного борца и набитыми костяшками пальцев. Неуловимая развязность позы выдавала в нем не бойца, а бандита, и даже сейчас, в чужом подвале, в позе его была смесь униженности и наглости.

– Познакомься, – сказал Травкин, – это Костя Покемон. Его четыре часа назад подорвали из такого же гранатомета, как те, которые он поставлял Халиду.

– Это не я! – вскрикнул пленник. – Это не я! Он все забрал на складе!

– Ты только что сказал, что не все.

– Я не знал! – сбивчиво заговорил бандит. – Я думал, это для Китая. Для Синьцзяна. Там был один мужик, который говорил по-китайски. Но переговоры вел Халид.

– И ты его не узнал?

– А ты б узнал? Седой, и морда другая. Да в натуре считал, что участвую в спецоперации.

– По китайцам?

– Это они должны были проверять, китайцы они или нет! Да? Если в деле ФСБ, то кто должен проверять китайца?

– Да, – сказал Травкин, – Синьцзян, говоришь? Я на все, что вы ему продали, готов освободить Синьцзян и еще Цзяннань в придачу, а не то что какой-то сраный нефтезавод раздолбать. И сколько ты заработал?

– Ничего. Все забрал себе Коля Морозов. Начальник особого отдела дивизии. Сказал, для старших. Мол, это санкционированная операция. Типа, больно жирный Китай стал, и есть молчаливое одобрение на поощрение китайского сепаратизма.

Покемон внезапно подскочил, прямо со стулом.

– Блин, Никита, ты представляешь? Я принес ему тему, я развел военных, а он сказал, что это спецоперация, и забрал все бабки! Сказал – наверх.

– А потом ваш общий друг свел знакомство с зампотехом Шлыковым и пилил бабки уже без вас?

– Он не только с ним пилил бабки.

– Ты полагаешь, Рыдник был в доле?

– Откуда я знаю! Я только знаю, что стрелял в меня он. Позвонил и сказал, чтобы я немедленно приезжал на совещание, которого не созывал. А когда машина выехала, в нее влепили ПТУРом.

– Но тебя в машине не было.

Костя Покемон кивнул.

– Потому что два дня назад ты почти таким же способом отправил на тот свет подполковника Усольцева. И почуял вонь.

Бандит насупился.

– Послушай, Никита, у меня есть предложение.

– Предложение? – переспросил Яковенко.

Костя Покемон блеснул на него бешеными глазами:

– Слушай, ты, москвич, не лезь. Это Кесарев.

– Я могу уйти, – сказал Яковенко.

Травкин промолчал.

– Ты поцапался с Рыдником, – сказал Костя Покемон, – кончится операция, и кому-то из вас не жить. Тебе нужен компромат на Рыдника, и я могу его дать.

– И что взамен?

– Ты покупаешь мой бизнес. Здесь. Сейчас. Крабовая флотилия, Никита. Лучшее, что осталось от «Дальморя». И всего за пять миллионов долларов. Можно в рассрочку. Это копейки, Никита. Ты можешь завтра же перепродать ее на порядок дороже.

– А потом Рыдник ее отберет?

– Рыдник ее не отберет, если я дам тебе показания про Халида. Рыдник даже пальцем ее не тронет. Послушай, я понимаю, что я влип. Если я выйду на улицу, я сяду. А если я сяду, меня убьют. Никому не надо, чтобы я на суде рассказывал про этот долбаный грузовик. Ты переводишь мне деньги на счет, который я назову. И помогаешь мне выбраться из страны. А взамен я отдаю тебе мой бизнес и показания, которые его защитят.

Яковенко внимательно посмотрел на своего друга и, рассудив, что он здесь лишний, вышел на воздух.

От морозного воздуха резко посветлело в голове, и отраженное настом солнце брызнуло в глаза бликами тысяч оптических прицелов.

Дети все так же играли в простреленном автобусе.

Дверь травкинского дома отворилась, и на крыльце показалась тоненькая фигурка в джинсах и слишком большой куртке.

Куртка принадлежала самому Яковенко, он вчера отдал куртку ей, когда вытаскивал из автобуса, а она царапалась и кричала, что хочет обратно, и Травкин закатил ей пощечину, потому что иначе ее бы точно забрала прокуратура, – и тогда она затихла, свернулась где-то на дне куртки и поскуливала оттуда, как щеночек с отдавленной лапой.

Теперь она стояла на крыльце и глядела на детей, играющих в террористов и спецназ. Такой взгляд Яковенко видел у чеченок, приходивших за своими мужьями к воротам Ханкалы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между языком и зубами. Почему-то ему было гораздо легче убить человека, чем заговорить с этой женщиной. Ее вопрос застал майора врасплох:

– Неужели вы не можете договориться?

– С Халидом Хасаевым?

Яковенко не любил материться перед женщинами, но он постарался, чтобы произнесенное им имя звучало, как матерное ругательство.

Мила молчала.

– Мой муж, – вдруг спокойно сказала она, – и его брат… они говорят по-русски. Они думают по-русски. Иногда. А я… видела других. Молодых. Они не думают. Они молятся. Они не чеченцы. Они фанатики. Для Халида мы русские. А для них мы неверные. Если вы считаете, что Халид Хасаев – самое страшное, с чем вы имели дело, подождите. Убейте его, и посмотрите, кто придет ему на смену. Потому что Халиду нужна Чечня. А этим нужен весь мир. И весь Кавказ. Говорят, вы командуете штурмом. Неужели вы не можете этого понять?

Мила повернула голову, и ее зеленые глаза встретились с глазами Яковенко. Его бросило в жар и в холод, и Яковенко вдруг с беспощадной ясностью понял, что из всех женщин на земле он до сих пор смотрел так только на свою собственную жену. Он резко отвернулся.

– Я не хочу их понимать, – ответил Яковенко. – Я хочу их убивать.

Когда он поднял голову, дверь уже захлопнулась за Милой. Только качалось вывешенное на крыльцо полотенце да у порога, словно сброшенная шкурка цикады, лежала тяжелая мужская куртка. «Господи ты боже мой, – вдруг подумал Яковенко, – у нее же будет ребенок. Кем он вырастет? И кому он будет мстить? Чеченцам за Кесарев или русским за отца?