Нечаянная мелодия ночи Сазанович Елена

9

Мама вскоре вышла замуж. Ее избранника звали Василий Петрович. Он купил маме дачу и вишневые саженцы, а мама стала исправлять ошибки в его переводах. Вечера они проводили за вишневым мороженым, единственное что мать унесла из прошлого. Он был маленький, лысенький и толстенький. Он редко улыбался и терпеть не мог музыку. И если мама задалась целью во всем мири найти полнейшую противоположность отцу, ей это вполне удалось.

Пожалуй, все-таки она ему отомстила. И все же это не означало, что она была несчастна. Напротив, она стала твердо ступать по земле, распустила свой великолепный волос и выбросила из дому радиоприемник. И только иногда, когда Игнат играл у себя в комнате на гитаре, она тихонечко подкрадывалась к двери и слушала его музыку. Но потом решительно отворяла двери и строго замечала Игнату.

– Пожалуйста, потише, ты мешаешь Василию Петровичу переводить. Он наделает массу ошибок.

А я думала, что единственный раз в жизни он не ошибся. Когда женился на матери. Потому что ему, маленькому лысенькому и толстенькому, удалось сделать то, что не удалось моему красавцу отцу. Он сделал мать счастливой.

10

Я ни на секунду не забывала ту музыку, сочиненную моим братом. Ту, которую он выдал за сюиту отца. Прекрасную музыку, которой он как всегда не придал значения. По-прежнему считая, что слава – мираж, химера. Что главное – не ты в лучах славы, а лучи славы в тебе. Он был чертовски упрям и ленив, мой старший брат. Я была не менее упряма, но кроме того я не хотела отступать от своих убеждений. И по-прежнему была уверена – если человек достоин славы, он должен идти ей навстречу, а не стоять на месте.

И все же, этой же осенью мои убеждения были поколеблены.

Это случилось через недели две после нашего общего обеда в клубе, где нам играл Игнат. Я стала замечать, что Игнат в очередной раз кем-то увлечен. И не придала этому особенного значения. Как всегда меня не мучало любопытство. В нашей семье царил негласный закон, который установил сам Игнат – девушек в дом не водить. Поскольку он их часто менял, это выглядело бы крайне неприлично. К тому же сами девушки, наверняка бы, стали рассчитывать на серьезные отношения. Несмотря на ультрасовременность, в глубине души мой брат был старомоден. И считал дом святыней. Он не хотел понимать, что те времена давно прошли, когда девушек за руку приводят в дом только на смотрины. И за этим следуют какие-то непременные обязательства.

В то утро я была дома одна. Мой брат где-то как всегда болтался, а я готовилась к очередному зачету. За окном шумел ветер и по стеклам хлестал ливень. Я сидела у окна и придумывала причину, по которой смогла бы чегодня не заниматься. И поэтому частенько поглядывала за окно, но на улице практически никого не было. И когда с шумом подъехала машина и резко затормозила, я в очередной раз прилипла к стеклу. И присвистнула. Не потому, что никогда в жизни не видела таких автомобилей. Просто такие автомобили редко, а точнее, никогда не заглядывали в наш старенький двор.

Это был шикарный розовый кадиллак, похожий на породистого арабского скакуна, с широко раздвинутыми по сторонам ноздрями, матовой шелковой шерстью и великолепной статью. Из машины тут же выскочило что-то, я не сумела разглядеть из-за дождя, и бросилось в наш подъезд. И тут же я подскочила на месте от резкого звонка. Мое сердце заколотилось. Неужели это к нам? Ну нет, появление принца таким образом я уже не ждала. Это был пройденный этап. И я решила, что звонок – простое совпадение и наверняка это прибежала соседка Лидочка, чтобы стрельнуть у Игната сигарету. Сигареты – всегда был удачный для нее повод увидеть моего брата. И если бы она никогда не курила, то наверняка бы ей пришлось этому научиться.

Полностью успокоившись, я лениво сползла с кресла и поплелась к двери.

На пороге стояла она. По шикарной одежде, я сразу догадалась. Это она выскочила из машины. И несмотря на то, что расстояние до подъезда было коротким, она успела промокнуть насквозь. И поэтому я ее не узнала. Но оставлять на пороге совершенно мокрого и несчастного человека было не в моих правилах. И я широко распахнула дверь, молча приглашая войти.

В коридоре я включила свет. И она, встряхнув длинными белыми волосами, подняла на меня лицо. Видимо, я выглядела ужасно глупо. Откровенно вытаращенные глаза и какое-то дурацкое бормотание типа:

– Вы… А что… Ничего себе…

Она улыбнулась и протянула руку. Ей явно польстило мое удивление.

– Вы, наверное, удивлены?

– Еще бы, – откровенно призналась я. – Поверьте, нашу скромную обитель не так часто освещают такие «звезды».

Слово «звезда» окончательно расположило ее ко мне. И она тут же перешла на ты. Учитывая что мы с ней были почти ровесницы.

– А ты похожа на своего брата.

Так вот оно что! А мой братишка не так уж прост.

Она смотрела на меня чуть ли не с нежностью. Так можно смотреть только на сестру человека, в которого по уши влюблен. Она была по уши влюблена. И я это сразу же сообразила.

Я усадила ее в кресло. А сама побежала на кухню приготовить чай, и хотя она сопротивлялась, я настояла на этом. Мне нужно было время для раздумий и для выбора тем для разговора. А то что она не сможет поддерживать разговор, я была уверена на все сто. И не только потому что влюблена. Просто об этом можно было догадаться. Что ни красноречием, ни особенным чувством юмора она не обладает, если судить по ее многочисленным интервью.

На нашей эстраде она была «звездой» номер один. И звали ее Полина. Как всегда без фамилии. Хотя ее фамилию все знали наверняка. Она была дочкой самого известного в прошлом певца, в настоящем самого известного продюсера Андрея Власова. Она обладала неимоверным богатством и самой заурядной, незапоминающейся внешностью. Она обладала огромными связями и была абсолютно бездарна. Ее любое желание было исполнимо, но она не была счастлива.

Это был ярчайший пример, как из ничего сделали все. И не просто сделали, но даже сумели убедить многих, что она настоящая «звезда». И главное сделали невозможное – в этом убедили и саму ее. А многочисленные клипы, фильмы, где она снималась, даже позволили запомнить ее лицо, что было совсем невероятно. И все же она ничем не кичилась, вела себя довольно достойно и даже скромно. И вряд ли это был ее имидж, она была слишком богата для поддержания имиджа. И вряд ли это была ее заслуга – она не нуждалась в заслугах. Просто у нее было все. И она вела себя так, как хотела. Ей повезло гораздо больше, нежели ее коллегам.

Придумав, о чем с ней разговаривать, вспомнив парочку ее последних песенок. Я с чашкой ароматного чая решительно направилась в комнату.

Пожалуй, Полина вполне освоилась в нашей квартире. И, пожалуй, даже вспомнила, что она не простая девушка и следует вести себя соответственно. Она сидела, забросив ногу за ногу. Закинув голову назад, на спинку кресла. И смотрела на меня безразличным взглядом. И наконец совсем уж небрежно заявила.

– Я по делу, к Игнату.

Ну, уж нет. Эта игра в светскую высокомерную львицу не пройдет. Сама прибежала к моему брату и еще корчит из себя невесть что. И я ее решила тут же поставить на место.

– А как вы узнали наш адрес?

Она непонимающе пожала плечами.

– Мне дал его Игнат. Кстати, я еле его вспомнила. Моя машина так долго кружила в вашем районе.

Ага! Так я и поверила. Небось вызубрила наизусть наш адрес и еще ночью про себя повторяла.

– Странно, – я изобразила на лице непонимание. – Мой брат адрес никому, абсолютно (это слово я особо подчеркнула) никому не дает адрес.

– Я – совсем другой случай.

Она гордо встряхнула головой. Но в ее глазах появилось нескрываемая растерянность. И мне стало ее жаль. Своим показным высокомерием она так старается скрыть неловкость, стыд, оттого, что сама прибежала к Игнату. А раз прибежала, значит – он от нее просто-напросто сбежал. Я отлично знала своего брата. И по ее глазам я сразу же поняла, где она раздобыла наш адрес (в том, что Игнат его не давал, я была уверена на все сто). Наверняка, она хитростью узнала его, благодаря своим связям. Моему братику это не понравится точно.

– Значит у тебя дело к моему брату? – я наконец решилась перейти на ты, ее слабость дала мне на это право. – Это не секрет, какое?

Полина торопливо замотала головой, обрадовавшись возможности объяснить свой приход.

– Мы едем на гастроли. Ну, знаешь, как это бывает.

Она вздохнула. И в ее вздохе было столько неприкрытой скуки и раздражения, что я в очередной раз подумала, что она несчастна. Ну, разве может быть счастлив человек, занявший явно не свое место под солнцем. Да к тому же в это место постоянно тычут пальцем. За нее, наверное, все решили еще с рождения. И она никогда не принадлежала себе. Она даже мечтала по заказу. И наверняка по заказу должна была полюбить. И мой брат как-то в этот заказ не вписывался.

И я подумала, что ее папаша успешно калечит ей жизнь. Она могла быть кем угодно, только не актрисой. И, возможно, была бы счастлива. Но она сама не сопротивлялась этому. Как и бывает, когда слава уже затмевает все – и мечты, и планы, и поиски места в жизни. И возможно, теперь, один единственный раз ей захотелось свежего воздуха, захотелось вырваться из этого тесного круга мнимых звезд и сделать раз в жизни то, что хочется. А впрочем, не велика заслуга – просто полюбить.

– Значит, гастроли, – поддержала я разговор, поскольку она путалась, не находя слов. И пауза, которую она всю жизнь выдерживает, была теперь просто невыносима.

– Да, да, гастроли. Знаешь Светлана, мне кажется, твой брат очень талантлив.

Она еще умеет судить о таланте! Впрочем, если бы мой брат был безнадежной бездарью, она бы все равно заявила об обратном. Главное сейчас для нее было заловить его и увезти с собой подальше от любопытных глаз, которые не очень-то пожаловали эту неравную любовь.

– Да, мой брат очень талантлив, – подтвердила я. Тут же сообразив, что появился шанс направить на путь истинный моего заплутавшегося братишку.

– Я ему хочу предложить поиграть в нашей группе. Там как раз не хватает одного музыканта.

Ага! Так я и поверила. Наверняка выперла несчастного из коллектива, чтобы освободить место.

– Конечно, гастроли, не ахти какие. По областным городам. Но для начала…

– Для начала это чудесно! – я всплеснула руками. Я становилась ее сообщницей. И мы уже вдвоем загоняли Игната в золотую клетку.

– Я рада, что ты меня понимаешь.

– Более того! – решительно заявила я. – Я тебя полностью поддерживаю! Но ты плохо знаешь Игната. Его трудно в чем-либо убедить, а тем более заловить.

– Да, конечно, я это знаю, – промямлила Полина. И в ее глазах прочитывалось отчаяние. – Но ты… Ты же можешь помочь. Он так тепло отзывался о тебе.

Мне стало приятно. Что обо мне уже говорят в кругу звезд. И я решила играть в открытую, тут же выложив все карты на стол.

– Хорошо, Полина. Тогда меня слушай.

И мы как заговорщики тут же разработали план действий. Надо сказать, в этом случае, в отличие от многочисленных интервью, Полина оказалась сообразительной. Да кто же в любви чуть-чуть не плут?

А вечером мы разыграли отличный спектакль. В условленное время резко зазвонил телефон. И приятный мужской баритон (школьный дружок Полины, не звезда и не талант, в общем человек, которому можно было вполне доверять) представился главным продюсером группы, где пела Полина. И деловым тоном сообщил, что Игнат приглашается в коллектив на время гастролей в связи с болезнью одного музыканта. И тут же «главный продюсер» не давая раскрыть брату рот, поспешно уверил, что он завсегдатай клуба, где играет Игнат и лучшей кандидатуры даже и не видит. Мой мерзкий брат, естественно, не возликовал. А лениво морщась, заявил, что подумает.

Я тут же стала его расспрашивать, что случилось. Игнат пытался отмахнуться, но я не отстала.

– Ну же, Игнат, я же подняла трубку, он же представился. Что он тебе предложил!

Игнат поморщился. И вяло объяснил суть, которую я давно знала.

Я стала тормошить брата.

– Ну же, дурак! Это же классно! У тебя есть шанс! И в конце-концов ты можешь сменить обстановку! Как здорово! Увидеть другие города! Старину, быт, походить по музеям, познакомиться с людьми. Не обязательно же все время торчать в этом дурацком коллективе! Ты будешь свободен как никогда! И к тому же это на время.

Похоже, мои восторженные слова возымели действие. Он с шумом вздохнул и взъерошил волосы.

– Да, сестренка… Возможно я бы и согласился. Не я же напрашиваюсь, они сами меня приглашают. Но… Но есть одно но.

– Не понимаю, – я пожала плечами. – Ну, если не хочешь, не говори, если не доверяешь, не доверяй…

Он взял меня за руку и слегка ее пожал.

– Доверяю, конечно, Светик. Понимаешь, там одна певичка… В общем, ну у меня так. Слегка с ней что-то было. Так ничего особенного. Она по-моему влюбилась в меня, ну ты знаешь, я парень жалостливый, ее приласкал. Так, пустяк. Я думал, что раз она звезда эта связь менее всего опасна. У нее же уйма поклонников. А она почему-то втюрилась в меня по уши. Бред какой-то. Я ей все объяснил, а она вчера разрыдалась и убежала. Я же не дурак. Что-то все это подозрительно. Уж не она ли все это устроила.

– Неужели ты говоришь об известной Полине! О, Боги! – я театрально взмахнула руками. – Но это же бред! Она в жизни не будет таким заниматься, это слишком мелко для нее! Ты ее обидел, ударил по ее самолюбию, вот она и расплакалась. Но не более! Знаешь, братик, у меня ощущение что ты себя возомнил себя Аленом Делоном. И хотя Ален Делон по сравнению с тобой пьет одеколон в корридоре, советую опуститься на землю…

Я не закончила свой страстный монолог, поскольку стукнуло одиннадцать и вновь по намеченному плану затрезвонил телефон. На сей раз трубку я предоставила взять брату.

Он что-то растерянно бормотал, извинялся, доказывал и наконец решительно заявил:

– Нет, Полина, я поеду. Я все понимаю. Но это не имеет значения. Меня пригласили и мне отказаться неловко. В конце-концов деловые отношения разрушат твою неприязнь. А мне меньше всего хочется, чтобы девушки думали обо мне дурно.

В душе я ликовала. Мой план осуществился. Золотая клетка захлопнулась. Какие же все-таки мальчишки дураки!

А Игнат еще долго пересказывал то, что я почти наизусть знала. Что Полина взбесилась, когда случайно узнала, что пригласили на замену Игната. Что продюсер ужасный упрямец и тупица. И что она убедительно просит Игната отказаться добровольно.

Мой брат оказался еще большим упрямцем и тупицей. Он все сделал наоборот. А мы потом еще долго смеялись с Полиной над его детской невинностью.

И напрасно. Игнат оказался не настолько глуп. И немного подумав, что-то в уме рассчитав и что-то слегка заподозрив, поставил вдруг неожиданной условие. На гастроли должна поехать и его любимая сестра. Это осложняло задачу.

Полина тут же сообразила, что он берет меня для зацепки и различных предлогов. Игнат ловко перестраховался. И мы это понимали. Теперь он всегда может отказаться провести время с Полиной под предлогом, что не может оставить свою несчастную неискушенную сестренку одну: ее в любой момент могут соблазнить эти ушлые нахальные музыканты.

Но выбора не было. И мы согласились. Я уехала с Игнатом в качестве его личной сестры милосердия.

11

Эту осень я вспоминаю с нежностью и легкой печалью. Как все, что мне мило и дорого. И этими воспоминаниями я дорожу. И не только потому, что мне наконец-то удалось отдохнуть после изнурительных экзаменов и зачетов. И не только потому, что эта поездка была довольно удачной. И благодаря ей я действительно познакомилась со стариной незнакомых и когда-то чужих мне городов. И даже не потому, что меня окружали приятные люди, и я всегда была рядом с самым дорогим мне человеком – моим старшим братом. Все это, конечно, имело место и я не могла сбросить это со счетов. Но главное было в другом. Мне кажется я впервые поняла осень. И полюбила ее по-настоящему. И хотя по натуре я была меланхоликом, человеком, которому, казалось бы, осенние настроения не противоречат, а напротив гармонируют с его внутренней печалью. Все же молодость брала свое. И я, как и всякая молодость, обожала лето. Его жаркие лучи, его беспечность, оно не давало думать, оно отвлекало от мрачных мыслей.

И этой осенью, которую я искренне полюбила, мне показалось, что я старею. И только гораздо позднее я поняла, что все начинают стареть именно в двадцать. Когда старость еще так далеко и когда так приятно в нее поиграть, зная что она еще не так нескоро наступит. С тридцати пяти начинается молодость…

А в свои двадцать, гуляя под моросящим дождем, ступая по мокрой рыжей листве, вглядываясь в тяжелое хмурое небо, мне нравилось чувствовать себя старой, уже отлюбившей, уже умиравшей от любви, уже с легким холодком в сердце.

Игнат, в отличие от меня не открыл в себе особой любви к осени. Потому что он любил все. И ему эта любовь к различным капризам природы казалась естественной, как и сами капризы. Мы ездили в новеньком блестящем «мерседесовском» автобусе. Он был очень по-капиталистически комфортабелен, не пах бензином и человеческими телами. Но он очень не подходил к этим древним маленьким городкам, к их стареньким домам с отвалившейся штукатуркой, к каменным мостовым и провинциальному запаху поздних яблок. И я думала, что вещи должны гармонировать с определенным пространством. Наш импортный автобус был здесь некстати. В нем не хотелось говорить по душам, как это бывает, когда едешь поздним вечером, в окружении мерцающих редких звезд, под шум резкого дождя, барабанящего по окнам. В нем редко хотелось и думать.

Мы довольно сблизились в этой поездке с Полиной. Во-первых, мы были единственными женщинами в этом небольшом коллективе. Во-вторых, мы были сообщницами. Я учила ее как вести себя с Игнатом. И мне это нравилось. Мне нравилось чувствовать себя искушенной в любовных делах роковой женщиной. И Полина слепо следовала моим советам.

Она держалась с Игнатом холодно, слегка высокомерно и отчужденно. И я подумывала, что сама вряд ли бы сумела воспользоваться своими же советами, если бы была страстно влюблена. Я не представляла себе страсть, замешанную на игре. Мне всегда казалось, что только честные отношения в любви могут победить. Но думая о брате, мне приходилось признавать, что это ошибка. Если бы Полина играла в открытую, он бы навеки сбежал и от нее, и от этих старинных городов, и от всего коллектива, не исключая меня. Но именно эта показуха, которую придумала я, и возымела действие.

Впрочем, возможно, не только в этом и дело. Просто у Игната не было выбора. А ему скучно было без женщин и вообще – он не мог жить, не будучи хоть немножко влюблен. И он тут же вновь увлекся Полиной, чтобы как-то заполнить свободные часы, которых у нас было предостаточно. Но об этом я, конечно, Полине не сообщила. И мне казалось, что Игнат уже жалеет, что потащил меня за собой. Он уже не нуждался в палочке-выручалочке. Но ответственность за меня по-прежнему чувствовал.

Мой брат и Полина все чаще исчезали вдвоем. А я скучала в гостиничном номере, измеряя его шагами и по-прежнему думая об осени. По-прежнему считая себя старой для легкомысленных развлечений. И по причине своей усталости и опытности не желающей ни с кем сходиться достаточно близко.

Впрочем, заводить близких знакомств был не с кем. Музыканты в группе Полины были типичными, какими можно было их себе представить. Длинноволосыми, разболтанными, уверенными в своей гениальности. Одежда, как и полагается, на них висела, они слишком много пили и слишком громко болтали.

И все же один из них, ничем не выделяющейся из остальной компании, на меня «запал». И мне это даже польстило. И я уже продумывала свой печальный монолог, который непременно произнесу. О том, что мне не хочется любить этой осенью. О том, что я устала от случайных интрижек. О том, что я непременно дождусь большой любви. Но она случится еще не скоро.

Он пришел ко мне как-то вечером с бутылкой шампанского. И не менее усталым взглядом на меня посмотрел. И я подумала, что это единственное что нас сближает. Усталость и равнодушие. И я ошиблась. Он неожиданно стал мне рассказывать о своей любви. Любви к Полине. Он был уже подвыпивший и поэтому изъяснялся не столь внятно, сколь откровенно. А я про себя подумала, какая же я самодовольная идиотка. Он действительно любил эту серую мышку. А может быть просто хотел любить. По-видимому, от его рассказов порядком устали его друзья и он решил искать во мне утешение. Он долго говорил, как Полина несчастна, что она беззащитна и ее нужно от чего то спасать. От чего – я так и не поняла, но смутно догадывалась, что от любви к моему брату. И он даже попытался найти во мне сообщницу.

– А она знает, что вы влюблены? – спросила я у него без всякого энтузиазма. Не могла даже я его выгнать просто так, тем более после шампанского.

– Она? – он вздохнул. И небрежно откинул длинную челку назад. У всех музыкантов были даже одинаковые жесты. – Она… Конечно, знает. К тому же она меня любила. Но тут появился твой брат.

А мне хотелось ответить, что мой брат ниоткуда не появлялся. Он был всегда. И никого не любил. Но я сказала совсем другое.

– Если они любят друг друга, вы вряд ли сможете этому помешать, – стандартная заезженная фраза. Мне нравились такие фразы. В них чаще всего была истина. Но это был не тот случай.

– Да никого он не любит… Твой брат… Думаешь я не знаю. Просто ему здесь скучно.

– А вам не скучно?

Он пошарил глазами по столу, словно надеясь отыскать еще одну бутылку. И безнадежно махнул рукой.

– Мне тоже скучно. Но если бы была Полина со мной, все было бы по-другому.

И он вновь стал рассказывать о Полине, о днях, проведенных вместе. Рассказывал он бесстрастно и нудно. И я подумала, если эти дни были именно таковыми, какими он их описывал, то лучше никогда не любить.

Но, похоже, он так не считал. И по-прежнему твердил бесстрастным голосом о своей страстной любви. Что впрочем не помешало ему невзначай прикоснуться к моей руке. Его прикосновение было горячим. И я резко отдернула руку. И я уже знала наверняка, что он скажет. Он именно это и сказал.

– Ты одинока, как и я. И какое имеет значение, кого мы любим?

Для меня это имело большое значение. Но отвечать ему мне не хотелось. И я ждала второго вопроса, который знала наверняка.

– Ты, наверное, еще никого не любила? Ты так молода.

Я уже любила и даже умирала из-за любви, но он этого никогда не узнает. К тому же той осенью я не чувствовала себя молодой. И не знала, что с годами это быстро пройдет.

Третий вопрос я не ожидала. Это был даже не вопрос, а предложение. Чтобы все гастроли провести вместе. Просто провести время, а потом как ни в чем не бывало расстаться. И я тогда дала себе слово ни с кем не проводить время, заранее зная, что вскоре расстанемся как ни в чем не бывало. С годами, правда, этот мой обет потерял силу.

Я выставила его за дверь. Без обид и гневных слов. Я была уверена, что наутро ему будет немножко стыдно. И в который раз подумала, что мне этой осенью хорошо именно одной. Без лишних чувств и эмоций. Впрочем, я себя от них защищала. И они были направлены исключительно на созерцание пожелтевшего, хмурого, дождливого мира. В котором существовала только я. И где-то мой любимый брат. Который в очередной раз себя обманывал. Но не думал об этом. Потому что не любил думать…

12

Однажды наш комфортабельный ультрасовременный автобус безнадежно завяз в глубокой грязи, возле какой-то совершенно заброшенной деревушки. И мне почему-то подумалось, что это символично.

Деревня действительно была ветхой. Казалось, она существовала отдельно от всего мира. В ней жили по своим законам. По своим убеждениям. По своей правде. Я ее полюбила с первого взгляда. Эти скошенные крыши, эти размытые дождем развилки дорог, этот запах парного молока и свежеиспеченного хлеба. Все то, что было так далеко от суматошного, истеричного города, от его высокомерия и снобизма. От его плакатно-рекламной маски, за которой скрывалось его истинное лицо. Здесь же напротив все было натурально, естественно, просто.

Игнат, похоже, как и я полюбил это место сразу же. Он даже стал тише, спокойнее и все чаще поглядывал на небо, которое здесь казалось именно единственно надежной крышей над головой.

А Полина долго морщилась, фыркала и пыхтела от негодования. Она чувствовала себя здесь чужой. В своем великолепном дорогом наряде, ярком макияже и осознанием, что она звезда. Вообще, за последнее время, точнее за время гастролей, эта уверенность в ней укрепилась. Пожалуй, прошлое к себе недоверие и недовольство канули навеки. Она стала самоуверенной, гордой и пыталась смотреть на всех свысока. Что впрочем позволял и ее огромный рост. Я считаю, что ее уверенность укрепилась не только из-за того, что гастроли по городам шли с шумным аншлагом. Ей действительно много аплодировали, ее действительно забрасывали цветами и восторженными записками. А у гостиницы атаковали многочисленные поклонники. В маленьких городах люди по-детски доверчивы. И безоговорочно верят столичной рекламе, столичному телевидению и столичным сплетням. Полину столица объявила звездой. И здесь ее приняли как звезду. При этом, в отличие от столицы, очень искренне. Иначе и быть не могло.

И все же ее горделивая походка, небрежный взгляд были вызваны не столько ошеломляющим успехом, сколько уверенностью, что ее любит мой брат. И она даже стала вести себя по отношению к нему соответствующим образом. Как избалованная звезда. Порядком уставшая от своих многочисленных поклонников. Она даже заглядывала ко мне и с ленцой заявляла, что подумывает о достойном партнере. Что неравные отношения губительны для обоих. И что чувствует какое-то некоторое унижение для своего таланта присутствием Игната рядом с ней. А она с высоты своего положения не хотела бы причинять ему боль.

А потом заявлялся мой брат, который и думать не думал о неравных отношениях, о унижающес партнерстве и тем более о ее гениальности. Он ерошил свои лохматые волосы, широко улыбался своей обаятельной улыбкой, разваливался на диване, прикрыв глаза.

– Ох, Светка, надоело мне все это. Порядком осточертело. Не мое это, совсем не мое. Не мои друзья, не мои города, не мой дом и уж совсем не моя женщина. Если честно, у меня не хватает сил. Но слава Богу, чувствую. Что мы с ней расстанемся совсем скоро. И совсем по-хорошему.

И в такие минуты я жалела, что Полина не имеет дурной привычки подслушивать под дверью. И подумывала не посоветовать ли ей это сделать. Чтобы она опустилась на землю.

Но на землю ей все-таки пришлось опуститься. И совсем скоро. Когда мы оказались в этой заброшенной деревушке, в которую я влюбилась с первого взгляда. И которую она, эта избалованная псевдозвезда, с первого взгляда возненавидела.

У нас был целый вечер и целая ночь. И я ликовала. Нас с истинно русским радушием встретили и готовы были приютить в любой хате. По случаю нашего приезда даже затопили печь, хотя еще не пришло время. В деревне было мало молодежи и много стариков. И мне это тоже понравилось. Этой осенью я любила старость. Впрочем, мне всегда нравились старики. Во всяком случае им можно было доверять гораздо больше. Опыт и мудрость ценились во все времена. Но, к сожалению, не все эту цену знали. Меньше всего ее знали сегодня.

Игнат предложил без особой нужды не распространяться, кто мы. Чтобы к нам отнеслись без особенного предубеждения. Игната не поняли. Но он был отчасти прав. Любое творческое ремесло выглядело прихотью и бездельем по сравнению с настоящим физическим трудом, таким реальным и таким ощутимым. Гастрольный реквизит был закрыт в отдельной машине, а по нашему виду сельские жители могли определить, что мы из города. И не более. Впрочем, они не особенно и интересовались. Мы явились как снег на голову. Компания молодых, симпатичных путешественников, случайно застрявших в этом заброшенном отдаленном от города месте.

Я, Игнат и Полина разместились у одной одинокой старушки Настасьи. Очень веселой и говорливой. Она тут же живенько нам рассказала все о своей жизни. О своем муже, который был местным лекарем и умер три года назад от самого обычного гриппа. Он всех умудрялся спасать от смерти, несмотря на то, что больница находилась далеко в райцентре, а медикаментов – кот наплакал. Но ему помочь так никто и не смог, потому что никто кроме него не разбирался в медицине. Она с гордостью поведала о своих детях, которые жили в этой чудной столице и последний раз приезжали только на похороны отца. Но ни грамма упрека не было в ее словах. С не меньшей гордостью она говорила о своей корове Милке, которая больше всех в деревне дает молока.

Мы пили это свежее, только что надоенное молоко из жестяных кружек и понимали, что эта Милка действительно очень милая корова. К молоку не притронулась только Полина. Сославшись на расстройство желудка.

Дождь закончился. Пахло вечерней свежестью. И мы не удержались, чтобы не пойти прогуляться по деревне. Полина ушла к музыкантам, которые остановились в соседней хате. А мы с Игнатом, взявшись за руки, как в детстве, бродили по селу в огромных дедовских солдатских сапогах, которые нам с готовностью предложила баба Настя.

Мы вышли за край деревни на большую, такую же незаасфальтированную дорогу. Она вела в никуда. Только мокрые поля, только мокрые леса, только мокрое небо. Пугающая бесконечность. И в тоже время – манящая, пронизывающая насквозь, заставляющая думать о вечности.

– Знаешь, Светка, – Игнат крепко сжал мою руку, – я никогда еще так полно не любил жизнь. Именно так. Когда ее так много. И когда она так проста, как на ладони. Я протяну руку. И вот, вся жизнь здесь, умещается в одной ладони. В то же время это так много. И я могу уже прочитать ее всю. Всю, от корки до корки. Здесь есть рождение, здесь есть рассветы, сумерки и ночные звезды. Здесь есть любовь. И трудно поверить, что нас когда-нибудь не будет. Мы будем всегда, Светка, ты мне веришь. Посмотри на это…

Мы приостановились. И огляделись. Мир был бесконечен и огромен. В нем ворковали птицы, оставшиеся на зимовку. В нем светил огненно-желтый месяц, освещая колыхающуюся воду озера. В нем шумел лес и завывал ветер. В этом мире были мы с Игнатом. И я тоже не верила, что нас когда-нибудь не будет. Если будет этот мир, значит в нем всегда будем мы.

– Давай запомним это, Игнат. Чтобы с нами ни случилось потом.

– С нами ничего не случится, Светка, – Игнат потрепал меня по мокрой щеке. Я всегда плакала от внезапно нахлынувшей радости. – Никогда ничего не случится, запомни это.

И он вновь протянул ладонь.

– Я же говорил, что наша жизнь умещается в одной ладони. И я ее вижу. И я вижу что будет с нами.

– Что, Игнат?

Он не ответил и посмотрел на темное, осеннее небо.

– В любом случае, ты будешь счастлива, Светка.

– А ты, Игнат, – мне почему-то стало зябко, меня бил озноб. – А ты?

– А я… – Игнат сбросил с себя пиджак и набросил на мои плечи. – Ты же знаешь, я счастлив всегда. Я не понимаю, как можно жить и не быть счастливым. Но сегодня я счастлив особенно. Потому что вдруг понял, что буду всегда… Что мы будем всегда в этом мире. Знаешь, если есть рай, то он наверное такой.

– Только в нем наверное не так холодно.

Мы рассмеялись. И повернули назад в деревню. А мне потом спустя годы рай представлялся именно таким. Осенним, прохладным, в ореоле нависших, густых как застывшие чернила, сумерек, в озерных бликах желтого лунного света. Где существует непременно мой брат. Красивый, голубоглазый, с взъерошенными путанными волосами. Который набрасывает на чьи-то озябшие плечи свой пиджак. И кому-то улыбается… И мне так хочется, чтобы это когда-нибудь была я.

13

Продрогшие, промокшие и счастливые мы нагрянули в дом, которые сегодня называли своим. А там во всю ивановскую шумело веселье.

Узкий длинный стол возвышался посередине хаты. Накрытый белой накрахмаленной скатертью и полностью заставленный едой. Вкуснее я ничего еще не ела. Все было натуральным, домашним и очень простым. Жаренная картошка с лисичками, маринованные огурчики с перцем, копченое сало. Вязкая ярко-красная настойка из калины. Ее горьковатый, терпкий привкус я помню до сих пор.

Похоже, за этим столом уместилась вся деревня. А наши коллеги восседали в центре на самых почетных местах и даже на самых высоких стульях. Там нашлось местечко и для меня с братом.

Разговоры были такие же простые и сочные, как еда. О подвигах, о минувшей войне, о забытых теперь стариках и слишком легкомысленной молодежи. Я с удовольствием слушала этих людей, и мне казалось, что я знаю их тысячу лет. И в то же время я их чуть-чуть боялась, их суровой правды, их естественности. Их мудрости.

Игнат сразу же нашел общий язык со всеми. И его все полюбили. И он, никогда не бравший в руки гитару в компаниях, теперь не отказался, когда его попросили что-нибудь сыграть.

– Ты такой веселый, – сказала бабка Настя. – Не может быть, чтобы ты не умел петь.

И мой брат, которого я уговаривала часами спеть и который пел мне только в знак извинения, здесь согласился без лишних упрашиваний.

Он пел «Степь, да степь кругом…». Своим густым, низким голосом. Вложив в песню всю душу, всю печаль, все мечты и всю свою любовь к жизни. И были отставлены стопки и отложены вилки. И только горький, едкий дым дешевого табака заполнял комнату. Я слушала, затаив дыхание. Полина с ненавистью поглядывала на Игната, а музыканты с нескрываемым удивлением, замешанным на легкой зависти. Старики слушали сдержанно, пыхтя папиросами, прищурив глаза. И в знак одобрения изредка кивали седыми головами. Это была наивысшая похвала. И когда прозвучал последний аккорд, бабка Настя, которая судя по всему здесь была в почете из-за своего мужа лекаря, громко заявила.

– Да ты настоящий певец, Игнат. А я-то старая думала, что сейчас одних безголосых показывают. Вот поэтому и выбросила телевизор. Да он и старый был, уже еле показывал. Теперь специально куплю, чтобы тебя видеть и внукам своим рассказывать, что ты здесь у меня останавливался.

И тут Полина не выдержала. И громко заявила, так громко, что мне стало неловко. И я за нее покраснела.

– Да, вы правы, сейчас очень много талантливой молодежи.

И она запела. Думаю, если бы она не выпила слишком много настойки из красной калины, ей бы и в голову не пришло петь этим старикам. Но теперь она хотела всем доказать, в первую очередь Игнату, кто она на самом деле.

Она пела ужасно плохо, и если бы не выпила, то, я уверена, спела бы еще хуже. Она пела тоже народную песню, но за такое исполнение народ мог бы по-праву обидеться.

Но никто не обиделся. Все было гораздо хуже. На нее смотрели с нескрываемой жалостью. А некоторые даже опустили глаза. Но Полина уже этого не замечала. Она была уверена на все сто в своей гениальности. И после пения, словно отрезвев, слегка поморщилась. Она вдруг вспомнила, где она и для кого поет. И ей видимо стало неприятно.

Бабка Настя присела возле нее и приобняла за плечи.

– Да ты так не переживай, – сказала она. И мне показалось, что она сейчас заплачет. – Ты молодая. Может, еще и научишься.

– Что-что… Да как вы… Научусь… – Полина задыхалась от возмущения, не находя нужных слов.

– Да, да, – как ни в чем не бывало ласково подтвердила бабка Настя. – Подучишься, где-то же у вас в городе этому учат. Но я бы тебе посоветовала… Ты такая молоденькая, может что другое для жизни подыщешь. Научить-то и козла можно петь, но то не означает, что он будет петь, как соловей.

Сравнение с козлом Полину убило окончательно. Она, далеко не отличавшаяся красотой, вмиг подурнела, ее лицо налилось пунцовой краской и она стиснула зубы.

– Так вот и подыщи работенку получше, – невозмутимо продолжала бабка Настя, не подозревая какая ненависть кипит в груди поп-звезды. – Знаешь, хорошие работники везде нужны. Да на своем месте и быть-то получше, поверь мне старой. Или зря я тебе говорю это. Ты все и без меня знаешь. Ты, наверное, просто так поешь, для души, так это ничего, можно. Для души любой голос подходит. А вот чтобы лечить души других… Тут талант нужен. А у тебя еще все получиться. У тебя, наверное, другой талант. Вот и ищи его. Может, учительницей хорошей станешь, может – портнихой… Одеваешься ишь как складно. Даже не заметишь с первого взгляда, что фигура у тебя не совсем ладная. И краски на лице много. Зачем оно? Даже если лицо не красиво, все равно без краски оно свежее. Я-то давно телевизор не гляжу, но помню старых певиц. Красавицы были, а голосистые какие. Но скажу честно, у нас в деревне много девок было таких, да поразъезжались все… А вот чую, портниха из тебя выйдет, есть у тебя талант недостатки наружности-то прятать…

Это было слишком. Полина резко поднялась и вышла за дверь. И баба Настя, опять же по простоте душевной, без всякой злобы закончила.

– Бедняжечка, такая нескладная. Неудалая такая девка. И замуж трудновато выйти-то будет. Какой хлопец на нее посмотрит. Но вы-то успокойте ее, если душой она красива, найдет свое счастье…

Если бы знали эти простодушные старики, что с ними за столом сидела самая знаменитая певица нашей эстрады. Звезда и миллионерша, окруженная всегда толпой поклонников, привыкшая слышать исключительно комплименты о своей красоте и гениальности.

Сколько-то лет нужно прожить, чтобы окончательно убедиться в мудрости старика Андерсена. А король-то голый! И сколько их таких, голых королей! Живущих самообманом и питающихся лестью, тупостью и угодничеством им подобных… И в этот миг я поняла, насколько все просто в этой жизни. И насколько прав был мой брат Игнат. Стоит ли всеми правдами и неправдами карабкаться наверх? Если наверху правят только деньги и ложь. Зависть и предательство. Вот она, правда. В глуши, среди этих бабок, слухом не слышавших о такой певичке, но сразу понявших ее суть. И стоит ли карабкаться наверх, чтобы постоянно скрывать свое истинное лицо и забывать о нем с годами? Чтобы один раз случайно очутиться в деревне и услышать о себе правду. Впрочем. Они и бегут наверх. Потому что там их место, их воздух. Вернее его отсутствие.

Сегодня я поняла своего брата. И сегодня я поняла, что не хочу туда, за ними. В очередь за подачкой в виде очередной маски. Мне нравится мое лицо. И мне другого не нужно. И я нашла под столом руку Игната и крепко ее пожала. Он взглянул на меня понимающим взглядом.

А потом пели старички и старушки. И эти песни, эти народные сильные голоса, эти истинные таланты уносили меня вдаль, в васильковое поле. Где можно было развалиться на траве, глядя в бесконечное небо и дышать свежим воздухом, чувствуя себя истинно свободной. Сегодня я уже понимала свободу, которую гораздо раньше меня понял мой старший брат.

…Мы уезжали на рассвете. Было удивительно тихо и почти темно. Только где-то далеко вдали слабые блики зари напоминали о скором утре. Нас провожала вся деревня. И махала вслед, еще приглашая в гости.

Полина так и не подняла головы и не проронила ни слово. Я знала, что ее душат обида, боль и ненависть. Но ничем помочь не могла.

Я знала, что ее так называемые коллеги вчера получили истинное удовольствие от ее случайного унижения. Наконец-то они взяли реванш за свою второсортность и незначительность. И сполна отыгрались за прошлое.

Только Игнат попытался сесть с ней рядом, но она категорически отказалась. Тогда пришлось это сделать мне. Хотя не очень хотелось. Я не знала, какие подыскать слова утешения вразрез сказанной правде.

Она меня не прогнала. Но и не бросилась плакать на плече. От обиды она стала жестче и высокомерней. И заявила.

– Ты, надеюсь, понимаешь, что Игнату не место в моем коллективе. Я вчера слушала его. Он ужасно бездарен. Сама понимаешь, уровень этих сумасшедших старух. На эстраде такой уровень не нужен. Пусть поет в клубе.

– Он и поет в клубе, – ответила я, хотя понимала, что Полина случайно сыграла словами.

– О, для этих людей. Собирающихся в аристократических местах это просто низко и унизительно слушать уровень твоего брата. Я конечно имела в виду сельский клуб.

А я подумала, что дай ей бог хоть разок в сельском клубе спеть и услышать хоть какие-то аплодисменты. Тогда бы она, возможно, и смогла называться певицей. Но вслух не сказала этого. Я не пинаю ногой уже побитых.

Мы вернулись в город. И через некоторое время я услышала по телевизору, что известная поп-звезда заняла первое место во всех хит-парадах, победила в каком-то престижном международном конкурсе, что ее выбрали королевой красоты нашей несчастной страны и присудили титул леди Уимблдонской, пригласив в Голливуд. Сам Ален Делон предложил ей руку и сердце, но она отказалась ради карьеры. И вообще ей для полного счастья не хватало только лаврового венка. И я смутно догадывалась, что вскоре она купит и его.

Тогда же Полина заявила, что вынуждена уволить целиком прежний состав музыкантов (естественно, кто же позволит, чтобы перед глазами маячили свидетели такого унижения).

Вообщем, она, как я поняла, была ужасно несчастна. И всеми силами пыталась доказать свою значимость на этой земле. И если будет нужно – запросто может купить и саму землю. Но все же, я была абсолютно уверена, что она ни на секунду в жизни не забудет о той маленькой заброшенной деревушке в паутине моросящего дождя, о парном молоке, к какому она не притронулась, о чистосердечных словах бабы Насти и о песне, которую спел мой старший брат. А еще ей обязательно будет сниться сказка Андерсена «Голый король». Спасибо, вам, великий сказочник. Когда-нибудь вашу сказку по-настоящему оценят. Еще просто не пришло время. Еще время жить в окружении голых королей.

А мой старший брат был уволен из клуба, «в связи с невыполнением обязательств и долгосрочным отсутствием», как гласила формулировка в приказе. У него начался трудный период. Воистину месть женщин не имеет границ. Особенно если они мстят за свою собственную неполноценность.

14

У моего брата наступил трудный период. Но он меньше всего придавал этому значения. Гораздо больше волновались за Игната я и мама. А он по-прежнему не унывал, бегал в поисках работы и возвращался домой с неизменной улыбкой. И кричал с еще с прихожей.

– Светка! Сегодня у нас с тобой праздник!

И поначалу я поддавалась на его удочку. И радостно выбегала навстречу.