Гелликония: приложения Олдисс Брайан
Увидев, что он покраснел, Инсил улыбнулась и сладчайшим голосом продолжила:
— Ты никогда не пытался заглянуть в собственные страдания? Ты без конца упрекаешь меня в том, что я не люблю тебя, но разве я обращаюсь с тобой хуже, чем ты сам обращаешься с собой?
— О чем ты говоришь, Инсил?
Ее слова причиняли ему неизъяснимое мучение.
— Твой отец дома или снова на охоте?
— Дома.
— Насколько я помню, он вернулся с охоты всего за два дня до того, как твой брат покончил с собой. Ты никогда не думал о том, почему Фавин решил убить себя? Мне кажется, он узнал что-то, что ты отказываешься понимать.
Не отрывая темных глаз от лица Лутерина, она открыла дверь позади себя; та распахнулась настежь, и солнечный свет залил их, стоящих на пороге друг против друга, уже готовых к поступку, но еще не помирившихся. Он схватил Инсил, с трепетом открыв, что она еще больше необходима ему, чем когда-то, и, как всегда, чувствуя, насколько она непонятна ему.
— Что такое узнал Фавин? Что я не хочу понимать?
Знаком ее власти над ним было то, что он всегда требовал от нее ответа.
— То, о чем узнал твой брат, стало причиной паралича, в который ты поспешно сбежал, — ведь это не настоящая смерть, так, притворство.
Она озадаченно подняла бровь. Инсил было всего двенадцать лет и один теннер, она была еще почти ребенок, и тем не менее серьезность жестов делала ее гораздо старше.
Лутерин вошел вслед за ней в комнату, тщетно подавляя в себе желание расспрашивать, но не в силах пошевелить языком.
— Откуда ты узнала про моего брата и про меня, Инсил? Ты все выдумала, чтобы придать себе загадочности. Ты постоянно сидишь в четырех стенах...
Инсил поставила кувшин на стол возле охапки белых цветов, которую принесла сюда раньше. Те лежали, рассыпанные на полированной столешнице, в которой головки цветов отражались, словно в туманном зеркале.
Будто обращаясь к самой себе, девушка проговорила:
— Я не хочу, чтобы ты вырос таким, как другие мужчины в здешних краях...
Она подошла к окну, наполовину закрытому тяжелыми коричневыми шторами, свисающими от потолка до пола. Инсил стояла лицом к окну, но Лутерин чувствовал, что она не смотрит наружу. Двойной свет солнц, изливающийся с двух сторон, растворял девушку в себе, словно поток, и ее тень на полу казалась еще более тонкой, чем она сама. Инсил в очередной раз демонстрировала свою ускользающую натуру.
В этой комнате юноша никогда не бывал, но это была типичная комната дома Эсикананзи, заставленная массивной мебелью. От тяжелого, отчасти привлекательного, отчасти внушающего отвращение запаха кружилась голова. Возможно, единственной целью хозяев было собрать как можно больше мебели, в основном деревянной, в преддверии долгих лет прихода Вейр-Зимы, когда о том, чтобы сделать новую мебель, придется забыть. Здесь имелась просторная кушетка с резной спинкой и массивный гардероб, который доминировал в комнате. Вся мебель была привезена из других стран, Лутерин видел это по стилю.
Не отводя от Инсил глаз, он затворил за собой дверь. Инсил же, словно жениха в комнате не было вовсе, принялась расставлять в вазе цветы, наливать воду из кувшина, раздвигая стебли длинными пальцами.
Лутерин вздохнул.
— Моя бедная мать тоже все время болеет. Почти каждый день она уходит в паук общаться со своими умершими предками.
Инсил внимательно взглянула на него.
— А ты сам — я имею в виду, пока ты лежал в постели — не приобрел привычку погружаться в паук?
— Нет. Ты ко мне несправедлива. Отец запретил мне... а кроме того, дело не только в этом...
Инсил сжала пальцами виски.
— Паук — удел простолюдинов. Вхождение в транс и погружение в этот ужасный нижний мир, где гниют тела, где отвратительные трупы все еще проявляют признаки жизни... о, как отвратительно! Ты действительно уверен, что никогда этого не делал?
— Никогда. Мне кажется, что болезнь моей матери происходит от паука.
— Так вот, да будет тебе известно, я занимаюсь этим каждый день. Я целую губы моей покойной бабушки и чувствую привкус тления...
Инсил не выдержала и рассмеялась.
— У тебя глупый вид. Я же просто шучу. Мне ненавистна сама мысль об этих подземных существах, и я рада, что ты к ним не приближаешься.
Она снова повернулась к цветам.
— Эти снежные цветы — знак умирания мира, тебе не кажется? Остались только белые цветы, которые дожидаются прихода снега. В книгах написано, что когда-то в Харнабхаре цвели яркие пестрые цветы.
Инсил раздраженно отодвинула вазу. Внизу, у основания лепестков, еще сохранился призрачный цвет золота, у самой завязи переходящий в несколько миллиметровых пятнышек ярко-красного, словно символ уходящего солнца.
Он сделал несколько неловких шагов к ней, простучав каблуками по плиткам пола.
— Давай присядем на диван и поговорим о более приятных вещах.
— Ты, должно быть, имеешь в виду климат — холода наступают так быстро, что наши внуки, если только мы выживем и нам удастся завести внуков, наверняка всю жизнь проведут в полной тьме, завернувшись в звериные шкуры. И, скорее всего, переговариваясь звериным рычанием... Мне это кажется очень и очень вероятным.
— Какие глупости!
Он со смехом бросился к Инсил и обнял. Она позволила ему увлечь себя на кушетку, отворачиваясь от его лихорадочного шепота.
— Нет, Лутерин, ты не можешь заняться со мной любовью. Ты можешь потрогать меня, как раньше, но никаких занятий любовью. Мне кажется, что никогда в жизни мне не захочется заняться любовью — и вообще, стоит только дать тебе волю, как ты, раз насытившись, сразу же потеряешь ко мне интерес.
— Неправда, неправда!
— Лучше будем считать, что это правда, если собираемся когда-нибудь счастливо жить в браке. Я не собираюсь выходить замуж за пресыщенного мною мужчину.
— Мне никогда, никогда тобой не насытиться.
Он говорил, а его руки в это время уже атаковали ее одежду.
— Вражеская армия... — Инсил вздохнула, но ответила на поцелуй Лутерина и даже просунула кончик языка ему в рот.
В тот же миг дверь гардероба распахнулась. Из шкафа выскочил молодой человек с такими же, как у Инсил, темными прямыми волосами, но в отличие от сестры живой и подвижный ровно настолько, насколько она была холодна. Это был Умат, и он размахивал мечом, издавая воинственные клики.
— Сестра, сестра! Помощь спешит! Здесь твой отважный спаситель, готовый избавить тебя и нашу семью от бесчестья! Кто это животное? Разве года в постели ему не хватило, раз, едва поднявшись, он немедленно отправился искать ближайшую кровать, куда бы прилечь? Злодей! Насильник!
— Ах ты, крыса, спрятался в норе! — закричал в ответ Лутерин. В ярости он бросился на Умата, деревянный меч выпал у того из рук, и, схватившись, они рухнули на пол и принялись отчаянно бороться. После непродолжительной рукопашной Лутерин почувствовал, что силы оставляют его. Его приятель прижал его к полу. Повернув же голову, он обнаружил, что Инсил, воспользовавшись потасовкой, ускользнула.
Лутерин бросился к двери. Но Инсил уже скрылась где-то в темных глубинах дома. Во время потасовки они свалили вазу со стола, ваза разбилась, вода пролилась и цветы рассыпались по плиткам пола.
И только когда он вскоре вновь оказался на городской дороге, отпустив поводья и предоставив гнедой хоксни самой выбирать дорогу, до него вдруг дошло, что Инсил наверняка подстроила это внезапное появление Умата на сцене. И вместо того чтобы ехать домой, он повернул от ворот поместья Эсикананзи к городу, чтобы выпить в таверне Икен.
Беталикс уже клонился к закату, когда Лутерин снова услышал поминальный звон домашнего колокола Шокерандитов. Шел снег. Вокруг в сером мире не было видно никого. В таверне разговоры сводились преимущественно к перешучиванию или жалобам на новые правила, введенные недавно олигархом, такие как комендантский час, например. Новые порядки были направлены на укрепление духа сообщества ввиду надвигающихся на Сиборнал бедствий.
Большая часть разговоров не стоила того, чтобы к ним прислушиваться, и Лутерин углубился в свои мысли. Его отец никогда не говорил на такие темы — по крайней мере в присутствии сына.
Длинный коридор освещался газовым рожком. Пока Лутерин снимал пояс с личным колокольчиком, вошел раб, поклонился и объявил: секретарь отца просит о встрече.
— Где мой отец? — потребовал ответа Лутерин.
— Хранитель Шокерандит уехал, господин, — ответил раб.
В ярости Лутерин взлетел по ступенькам к комнате секретаря и толкнул дверь. Секретарь был постоянной принадлежностью домашнего хозяйства Шокерандитов. Из-за носа, похожего на клюв, прямой линии бровей, низкого лба и мысика темных волос, опускающихся на лоб, секретарь очень напоминал ворону, а его тесная комнатка с набитыми секретными документами альковами — воронье гнездо. Отсюда велось изучение многих тайных нитей, простирающихся далеко за пределы ограниченных домом представлений Лутерина.
— Ваш отец отправился на охоту, господин Лутерин, — объявила коварная птица, в голосе которой наглость смешивалась с подобострастием. — Вас нигде не могли найти, поэтому отец уехал не попрощавшись.
— Почему он не позволил мне сопровождать его? Он знает, как я люблю охоту. Возможно, я еще сумею нагнать его. В какую сторону отправилась его свита?
— Ваш отец приказал мне передать вам это послание. Думаю, вам следует ознакомиться с его содержимым, прежде чем торопиться в путь.
Секретарь передал Лутерину большой пакет. Лутерин торопливо сломал печати. Потом сорвал обертку и прочитал то, что было написано твердым и ясным отцовским почерком на находившемся внутри листке бумаги:
«Сын Лутерин!
Не слишком далек тот день, когда ты будешь назначен Хранителем Колеса вместо меня. Как ты понимаешь, эта должность совмещает в себе как мирской, так и религиозный долг.
Сразу после твоего рождения тебя отвезли в Ривеник, в Церковь Грозного Мира, где тебя благословил верховный священник. Я верю в то, что это укрепило покорную Богу часть твоего духа. С тех пор ты показал себя послушным сыном, которым я доволен.
Теперь настала пора укрепить мирскую сторону твоего духа. Твой старший брат был отправлен в армию, поскольку такова традиция касательно старшего сына. Я думаю, что теперь ты должен последовать той же дорогой, в особенности ввиду того, что в огромном мире (о котором ты еще не имеешь ясного представления) жизнь складывается так, что очень скоро Сиборналу предстоит принимать важные решения.
Для организации твоего путешествия я оставил у секретаря необходимую сумму денег. Он передаст деньги тебе. Ты должен будешь отправиться в Аскитош, главный город нашего гордого континента, где поступишь на военную службу в звании лейтенанта-энсина. Доложись архиепископу-военачальнику Аспераманке, которому известно, кто ты и откуда.
Я приказал пригласить маски в твою честь, чтобы отпраздновать твой отъезд.
Ты должен отбыть без промедления и снискать славу во имя чести своей семьи.
Твой отец».
Лутерин покраснел, прочитав столь редкостные со стороны отца слова похвалы. Его отец доволен им, несмотря на все его неудачи! — доволен настолько, что приказал устроить празднество и пригласить маски в его честь!
Но румянец сошел с его щек, едва он понял, что сам отец не будет присутствовать на масках. Ну да ладно, все равно. Он скоро станет солдатом и будет исполнять все, что прикажут ему. Он добьется того, что отец сможет им гордиться.
Возможно, тогда лучи его славы согреют даже Инсил...
Праздник с масками был устроен в пиршественном зале поместья Шокерандитов в канун отбытия Лутерина на юг.
Назначенные персонажи в роскошных костюмах исполняли отрепетированные роли. Играла строгая музыка. Была рассказана знакомая история о невинности и злодействе, о страстном желании обладать и решающей роли веры в бытии человека. Некоторые персонажи представляли зло, некоторые добро. Все происходящее управлялось законами превыше собственной воли действующих лиц. Музыканты, склоняясь над своими инструментами, играли точно и слаженно, словно математики, не знающие способа вложить душу в исполнение.
Гармонии, производимые музыкантами, предполагали серьезное сочувственное настроение, призывая вникать в человеческие деяния глубже обычных понятий пессимизма и оптимизма. В лейтмотивах, сопровождавших эпизод, в котором женщина принуждена отдаться ненавистному правителю, а мужчина не в силах совладать с низменными желаниями, те из присутствующих, кто обладал наиболее тонким музыкальным слухом, различили обреченность, рождающую ощущение того, что даже самые активные и решительные из персонажей действуют лишь под влиянием окружающей действительности, слагая ее, как отдельные ноты слагают музыку. Затверженные действия масок только подчеркивали такую трактовку.
Некоторые наиболее выдающиеся сцены были вознаграждены сдержанными и вежливыми аплодисментами публики, но большинство картин прошло при полном молчании зрителей, очевидно не вызвав у них особого отклика. Актеры играли умело и отлично знали роли, но ни один из них, даже главные герои, не вкладывали в исполнение жизни.
Аллегорические фигуры государства, благородных семейств, церкви, фигуры, олицетворяющие фагоров или чудовищ, а с ними характерные маски — Любовь, Ненависть, Зло, Страсть, Страх и Невинность, — отыграв свои роли на подмостках, уходили, чтобы больше не появиться.
Наконец сцена опустела. Свет погас. Музыка смолкла.
Но драма Лутерина Шокерандита только начиналась.
Глава 1
Последняя битва
Природа травы такова, что она продолжает расти, несмотря на ветер. На ветру трава клонится. Но корни травы распространяются под землей, цепляются за нее накрепко, не оставляя места для роста другим растениям. Трава была всегда и останется навечно. Ветер появился совсем недавно, его порывы и напор были незнакомы.
Могучее дыхание севера изменяло само небо, превращая его в лоскутное одеяло из черных и серых облачных пятен. Вдалеке, на взгорьях, из облаков лился дождь и даже шел снег. Здесь же, в степях Чалца, тучи не приносили с собой ничего, кроме временного затемнения неба. Сумерки перекликались с однообразием равнины.
Низины переходили одна в другую, без четких границ. Среди трав было заметно лишь единственное движение: на одном из участков сохранились невзрачные желтые цветы, которые шевелились на ветру, словно мех спящего зверя. Одинокие каменные межевые знаки отмеряли участки земли. На южной стороне каменных истуканов иногда вырастали лишайники, желтые или серые.
Только острый тренированный глаз мог разглядеть в траве тропы, по которым следовали существа, появляющиеся ночью или во время полусвета, когда в небе светило только одно солнце либо не было ни одного. Одинокие ястребы, стерегущие небо на недвижных крыльях, объясняли столь малую активность в течение дня. Самый широкий путь через дикую степь проложила река, текущая на юг, к далекому морю. Сегодня река повторяла в себе облик истерзанного ветрами неба.
С севера по просторам этого негостеприимного края продвигалось стадо арангов. На своем пути эти длинноногие представители козьего племени приблизительно следовали изгибам и поворотам реки. Кудлатые, рогатые собаки-асокины следили за тем, чтобы аранги не разбредались. За трудолюбивыми асокинами в свою очередь следили шестеро мужчин на хоксни. Шестеро то сидели в седлах, то вставали в стременах, чтобы разнообразить поездку. Все пастухи были одеты в шкуры, перехваченные плетеными ремешками.
Пастухи очень часто оглядывались через плечо, словно опасаясь преследования. Погоняя хоксни, они свистом и окриками отдавали приказы своим асокинам. Крики и посвист разносились над равниной, перекрывая непрерывное блеяние арангов. Пастухи продолжали то и дело оглядываться назад, но со стороны мрачного северного горизонта ничего не появлялось.
Впереди возникли руины какого-то человеческого жилища, устроенного в излучине реки. Разбросанные дома со сложенными из камня стенами стояли без крыш. Самые большие здания напоминали пустую скорлупу. Сорные растения, пользуясь поддержкой ветра, разрослись вдоль стен и выглядывали из пустых, темных оконных проемов.
Стадо арангов, повинуясь приказам асокинов и пастухов, обогнуло разрушенный поселок по широкой дуге, опасаясь болезни. Еще через несколько миль река совершала плавный ленивый поворот, служивший границей спорной полосы земли, борьба за которую велась с древних времен, может быть с тех самых пор, как здесь впервые появился человек. Здесь начиналась область, ранее известная как Хазиз, крайний верхний рубеж Северной равнины Кампаннлата. Собаки-асокины выстроили арангов цепочкой вдоль берега реки, где проходила едва заметная тропа. Аранги торопливо поскакали вперед, образовав длинную цепь, морда к хвосту.
Они вовремя подоспели к широкому прочному мосту. Мост изгибался двумя дугами над рекой, поверхность которой рябила под ветром. Пастухи пронзительно засвистели, асокины проворно собрали арангов в плотное стадо, не давая им пересечь мост. В миле или двух впереди, на северном берегу, виднелось поселение, выстроенное в форме колеса. Поселение было основано выходцами из Сиборнала и называлось Истуриача.
Со стороны поселения донесся звук рога, сообщая о том, что пастухов увидели. Вооруженные люди и черная сиборнальская пушка охраняли периметр.
— Добро пожаловать! — прокричали часовые. — Что видно на севере? Нет ли там армии?
Пастухи принялись загонять арангов в уже дожидавшиеся их хлева.
Каменные фермерские дома и амбары были выстроены по периметру поселения так, чтобы образовать подобие крепостной стены. Фермы, где выращивали скот и зерновые, находились поблизости от центра городка. А в самом центре поселения, там, где полагалось проходить оси колеса, стояли служебные постройки и высилась церковь. По улицам Истуриачи во множестве ходили жители, не обращавшие внимания на пастухов, которые торопливо зашагали к одному из центральных домов поселка, к таверне, чтобы освежиться после долгого пути через степи.
С южной стороны моста вид равнины радовал большим разнообразием. Одинокие деревья свидетельствовали о более частых дождях. Земля пестрела белыми пятнами, светлым веществом, издали напоминающим размолотый камень. Но при ближайшем рассмотрении белые пятна оказывались костями. Некоторые из останков размером были более шести футов. Время от времени зубы или целый кусок челюсти указывали на принадлежность останков человеку или фагору. Эти свидетельства давно минувших битв тянулись здесь на многие мили.
В тиши этого овеянного победами и поражениями невзрачного места ехал человек верхом на лойсе, направляясь к мосту с юга. Немного позади первого всадника ехали еще двое. Все трое были одеты в военную форму и снаряжены для боя. Первый всадник, человек небольшого роста, с птичьими чертами лица, остановился, немного не доехав до моста, и спрыгнул на землю. Взяв лойся под уздцы, он отвел его к воде и там привязал к дереву бриар с плоской вершиной кроны, после чего снова выбрался на равнину, откуда принялся рассматривать в подзорную трубу вражеское поселение.
Два других всадника, стараясь двигаться осторожно, через некоторое время присоединились к первому. Они также слезли со своих лойсей и тоже привязали их к корням мертвого раджабарала. Эти двое были старше по званию и потому держались в стороне от своего проводника.
— Истуриача, — сообщил проводник, указав вперед рукой. Но офицеры разговаривали только между собой. Они также осмотрели Истуриачу в подзорные трубы, тихо переговариваясь друг с другом. Происходила походная разведка на местности.
Один из офицеров — артиллерист — остался на наблюдательном посту, где занял место с самого начала. Проводник вместе с другим офицером галопом направились обратно на юг, чтобы доложить о виденном приближающейся с юга армии.
Прошло несколько часов, и на равнине появились колонны людей — некоторые верхом, но гораздо больше пехотинцев, — перемежающиеся повозками, артиллерийскими упряжками и прочими атрибутами войны. Повозки тянули лойси или менее сильные хоксни. Колонны солдат маршировали в строгом порядке, составляя контраст с совершенно неупорядоченными обозными цепочками, где везли провиант, женщин и прочих устроителей бивачной жизни. Над головами марширующих развевались флаги Панновала, города под горами, а также флаги религиозных и иного рода союзников.
Далее следовали повозки лекарей и другие — с полевыми кухнями и фуражом для животных, участвующих в этой карательной экспедиции.
Все эти люди, в основном мужчины, но также и женщины, представляя собой винтики и шестеренки войны, тем не менее сталкивались в пути с происшествиями, связанными только с личным поведением и восприятием, и в результате воспринимали войну через собственный опыт.
Один из таких случаев произошел с артиллерийским офицером, который вместе со своим лойсем остался дожидаться подхода части у подножия разломанного дерева раджабарал. Он лежал тихо, глядя перед собой, когда мычание лойся заставило его обернуться. Четыре человечка небольшого роста, ему по пояс, подбирались к привязанному лойсю. Создания наверняка вылезли из норы под корнями сломанного бурей раджабарала, и потому офицер не заметил их раньше.
Внешне существа во всем походили на людей с длинными руками и тонкими ногами. Их тела укрывали грубые одежды из коричневых кож, спускающиеся до колен и с длинными рукавами, почти закрывающими восьмипалые ладони. Приплюснутые лица и вывернутые ноздри делали их похожими на собак или других.
— Нондады! — воскликнул офицер. Он немедленно узнал подземных обитателей, хотя раньше видел их только в неволе. Лойсь от страха рванулся вперед. Двое ближайших к нему нондадов бросились с ножами к горлу лойся, и офицер выхватил двуствольный пистолет, но потом помедлил.
Из древней норы меж корней появилась другая голова, с трудом вывернула из узкой дыры плечи и поднялась на ноги, отряхивая с густой шкуры землю и фыркая.
Рядом с нондадами фагор казался великаном. Огромную квадратную голову венчали роскошные, чуть изогнутые рога, кончиками повернутые вперед. Едва выбравшись из норы, фагор втянул свою бычью голову в плечи, и его глаза загорелись при виде лежащего на животе офицера. На мгновение фагор замер без движения. Потом, еще больше пригнув голову, бросился на человека.
Артиллерист перекатился на спину, вскинул оружие и, держа пистолет обеими руками, прицелился в живот двурогому и выстрелил из обоих стволов. Несимметричное пятно желтой крови появилось на животе анципитала, но тот и не думал останавливаться. Открылся огромный уродливый рот, обнажив острые, похожие на лопаты зубы и желтые десны. Офицер вскочил, и в тот же миг фагор с разбегу врезался в него. Сильные, мозолистые мохнатые лапы обхватили человека.
Офицер замолотил фагора по крепкому черепу рукояткой пистолета.
Неожиданно хватка фагора ослабла. Плотное и сильное, похожее на чурбан тело повалилось на бок. Фагор рухнул лицом вниз. С огромным усилием существо попыталось подняться на ноги. Потом взревело. И упало замертво, так что содрогнулась земля.
С хрипом дыша, задыхаясь от густого молочного духа анципитала, офицер поднялся на колени. Чтобы встать, ему пришлось опереться одной рукой на плечо фагора. При этом он увидел, как в густой шерсти анципитала во множестве перебегают вши, встревоженные началом кризиса своего существования. Несколько вшей уже карабкались по рукаву мундира офицера.
Артиллерист с трудом поднялся на ноги. Все его тело била дрожь. Неподалеку дрожал его скакун, из ран на его горле текла кровь. Нондадов и след простыл; скорее всего, они скрылись в своей подземной норе, в своей подземной стране, которую называли Восьмьюдесятью Мраками. Вскоре артиллерийский офицер достаточно опомнился, чтобы взобраться в седло. Он слышал о союзе между фагорами и нондадами, но и предположить не мог, что сам станет тому свидетелем. Очень может быть, что сейчас под его ногами в подземных ходах скрываются и другие двурогие...
Еще задыхаясь от вони анципитала, он тронулся в путь навстречу своей армии.
Экспедиция, отправленная на север из Панновала (к одной из ее частей принадлежал и артиллерийский офицер), уже некоторое время принимала участие в полевых операциях. Воинские части стерли с лица земли несколько поселений сиборнальцев, выстроенных на территории, которую Панновал полагал своей. Начиная от Рунсмура, армия предприняла несколько успешных атак. По мере сокрушения сиборнальских городков экспедиция продвигалась все дальше к северу. Сегодня перед ними оставалась только Истуриача — единственный неразрушенный оплот Сиборнала. До конца малого лета оставались считанные дни.
Городки сиборнальцев, с самого начала живущие в ожидании осады, редко помогали друг другу. Так, одно за другим, поселения пали под ударами карателей.
Ничто не угрожало движущимся широким фронтом частям Панновала, за исключением отрядов фагоров, которых, по мере того как воздух равнин становился холоднее, появлялось все больше и больше. Происшествие с артиллерийским офицером не было исключением.
Когда офицер наконец добрался до своих товарищей, солнце, на короткое время выбравшееся из разбросанных на западе туч, уже садилось за горизонт, заливая небеса драматической игрой красок. Когда горизонт наконец поглотил солнце, мир не погрузился в полную темноту. На юге продолжало гореть второе солнце, Фреир. Когда тучи в той стороне расступались, люди отбрасывали в лучах Фреира длинные острые тени, направленные, словно указующие персты, к северу.
Два старинных неприятеля неторопливо готовились к битве. Далеко позади отрядов, вытаптывающих равнину, на юго-западе лежал великий город Панновал, откуда исходил приказ начать войну, — Панновал, скрытый в известняковых недрах гористого хребта Кзинт, центрального хребта тропического континента Кампаннлат.
Среди многочисленных народов Кампаннлата лишь несколько могли похвастаться исторически сложившимся или установленным через династии союзом с Панновалом. И тем не менее даже эти союзы были непрочными, взаимопонимание часто рушилось; бывшие друзья с воинственным пылом бросались друг на друга. Существовало общее название, под которым Кампаннлат был известен своему главному врагу, Сиборналу, — Дикий Континент.
Внешним общим врагом Кампаннлата был северный материк Сиборнал. Под давлением ухудшающегося климата народы Сиборнала вынуждены были сплотиться, образовав устойчивый союз. Противоречия внутри союза если и существовали, теперь тщательно подавлялись. Испокон веков народы Сиборнала стремились продвинуться на юг, через перешеек Чалц, чтобы занять более плодородные равнины Дикого Континента.
Имелся и третий материк, на крайнем юге, — Геспагорат. Но этот материк был отделен или почти полностью отделен морями умеренной климатической зоны. Эти моря и материки составляли планету Гелликонию, или Хрл-Ичор Йхар, если пользоваться именем, данным планете более древней расой, анципиталами.
В период, когда силы Сиборнала и Кампаннлата готовились к последней битве за Истуриачу, Гелликония постепенно вступала в самую холодную пору своего Великого Года.
Планета двойной системы, Гелликония обращалась вокруг своего материнского солнца, звезды Беталикс, за 480 дней. В свою очередь сам Беталикс и его планеты обращались вокруг большего солнца, Фреира, главной компоненты системы. Увлекаемая Беталиксом по большой эллиптической орбите, Гелликония теперь приближалась к самой дальней точке своего положения относительно большего светила, Фреира. За пару последних столетий Осень — иными словами, медленный уход Лета — прочно вступила в свои права. Сегодня Гелликония вплотную приблизилась к границе Зимы следующего Великого Года. Планету ожидали тьма, холод, тишина на многие последующие века.
Даже самый отсталый крестьянин теперь понимал, что климат неуклонно становится все хуже. Если перемены погоды были не особенно ощутимы, то некие другие признаки говорили больше. Одним из них был мор, эпидемия болезни под названием «смертельное ожирение», распространившейся с недавних пор повсеместно. Двурогие анципиталы, обычно именуемые фагорами, также предчувствовали приближение более приятного для них холодного времени года, когда условия жизни наконец вернутся к тем, какими были когда-то давным-давно. В течение поздней Весны, раскаленного Лета и ранней Осени мохнатые двурогие создания изнывали под пятой человека. Теперь, чувствуя раздутыми ноздрями холод Великой Зимы, неуклонно сокращающей численность человеческого населения, фагоры намеревались попытаться снова захватить власть — и непременно добьются успеха, если человечество не изобретет способ их остановить.
Такова была могущественная воля планеты, воля, способная расшевелить людские массы, пробудив их к целенаправленному действию. Одна воля правила из Панновала, другая, еще более жесткая и решительная, находилась в столице Сиборнала, Аскитоше. Однако в настоящий момент две эти власти были больше заняты конфронтацией друг с другом.
Вот почему выходцы из Сиборнала готовились к осаде, с тревогой и ожиданием поглядывая на север, не подходит ли оттуда подкрепление. Вот почему орудия Панновала и его союзников поспешно выкатывались на позицию, чтобы взять на прицел Истуриачу.
Некоторые обстоятельства замедляли продвижение передовых и арьергардных частей панновальской армии. Старый маршал-главнокомандующий, на чьи плечи была возложена миссия уничтожения сиборнальских поселений, никакими силами не мог истребить в своих частях, с жаром взявшихся за разбой и грабежи в захваченных городах, желание повернуть обратно в Панновал, чтобы скорее вернуться с награбленным. Случаи массового дезертирства сильно сократили ряды панновальцев, и на замену были вызваны свежие полки.
Тем временем орудия Истуриачи начали непрерывный обстрел передовых позиций панновальцев. Бруум. Бруум. Летела земля, и среди частей, состоящих из жителей Рандонана, прибывших с юга Дикого Континента, с грохотом рвались снаряды.
В карательной армии Панновала были представлены многие народности. Здесь были безжалостные убийцы из Каси, кто маршировал, спал и сражался бок о бок со своими фагорами со спиленным рогами; были высокие воины с непроницаемыми лицами из Брастела, пришедшие от Западного Барьера; и племена Мордриата, отправившиеся на войну вместе со своими живыми талисманами; и сильнейшие батальоны из Борлдорана, объединенной монархии Олдорандо-Борлиен — верного и сильнейшего союзника Панновала. Среди солдат Панновала попадались и такие, чьи приземистые и широкие тела свидетельствовали о том, что эти люди перенесли смертельное ожирение и выжили.
Чтобы сражаться среди союзников, борлдоранцы пересекли горы Кзинт по высоким извилистым тропам. В пути некоторые заболели и вернулись домой. Сейчас же оставшиеся силы, измотанные и усталые, внезапно обнаружили, что путь к воде им перекрыли части, пришедшие сюда раньше и почти лишившие их возможности напоить своих верховых животных.
Пока снаряды Истуриачи рвались совсем рядом, завязался спор, который становился все жарче. Командир борлдоранского батальона спешился и отправился к верховному маршалу, чтобы лично передать ему жалобу. Командир борлдоранцев по имени Бандал Эйт Лахл был слишком молод для командования военными частями, но весел и имел аккуратную бородку и хорошую выправку.
Вместе с Бандалом Лахлом в военных действиях участвовала его миловидная молодая жена, Торес Лахл. Будучи врачом, она тоже пришла к старому верховному маршалу с жалобой — с жалобой, касающейся примитивных условий гигиены в воинских частях. Она уверенно шагала следом за мужем, ориентируясь на его сильную спину и задевая длинными юбками землю.
Они вместе пошли к шатру верховного маршала. Из шатра выскользнул смущенный адъютант.
— Маршал недееспособен, господа. К сожалению, сейчас он не может принять вас и надеется, что у вас будет возможность принести свои жалобы в другой день.
— В другой день! — воскликнула Торес Лахл. — Вот какими выражениями должны пользоваться солдаты на поле битвы?
— Передайте маршалу, что если он и дальше будет рассуждать подобным образом, то наша часть может и не увидеть этот «другой день», — добавил Бандал Эйт Лахл.
Бандал Лахл безуспешно попытался дернуть себя за бородку, прежде чем повернуться на каблуках и отправиться обратно. Его жена пошла вместе с ним к расположению их части — где обнаружилось, что и борлдоранцы уже оказались под огнем орудий Истуриачи. Торес Лахл была не единственной, кто заметил, как над равниной начали собираться в стаи зловещие птицы.
Жители Кампаннлата никогда не планировали свои действия так тщательно и продуманно, как жители Сиборнала. Дисциплина у них была гораздо ниже. Но как бы ни было, нельзя было не признать, что экспедиция Кампаннлата организована хорошо. Офицеры и командование подбирались с особой тщательностью, с тем чтобы все как один понимали свою задачу. Северную армию следовало в конце концов изгнать с южного континента.
Однако сегодня панновальское офицерство было настроено гораздо менее решительно. Некоторые из офицеров, те, кто привез с собой своих женщин, занимались любовью — на тот случай, если это окажется для них последней возможностью испытать подобное удовольствие. Другие напивались до бесчувствия. К этому времени панновальцы уже насытили свои аппетиты. Лежащая перед ними Истуриача не стоила трудов, которые требовалось затратить на ее штурм. За ее стенами вряд ли скрывалось что-то большее, чем рабы, толстые фермерши и сельскохозяйственный инструмент.
Высшее командование тоже было деморализовано. Верховный маршал получил донесение о том, что дикие фагоры спустились с Верхнего Никтрихка — из огромной горной страны — и наводнили своими полчищами равнины; в результате верховный маршал слег с кашлем и простудой.
Главное — оставалась уверенность в том, что Истуриача должна быть разрушена как можно раньше и с наименьшими потерями. После этого необходимо было быстро вернуться под защиту родных стен.
Таковы были общие настроения панновальской армии. Но когда более слабое солнце, Беталикс, снова поднялось в небо, его тусклые лучи осветили новое серьезное изменение на поле будущего сражения.
С севера подходили части сиборнальской армии.
Бандал Эйт Лахл вскочил на повозку, чтобы лучше увидеть в подзорную трубу цепи далекого неприятеля, пока еще плохо различимые в рассветных сумерках.
Он вызвал курьера.
— Немедленно отправляйся к верховному маршалу. Разбуди его, подними на ноги любой ценой. Растолкуй ему, что наша армия должна атаковать и занять Истуриачу немедленно, пока им на подмогу не прибыла северная армия.
Поселение Истуриача находилось на самой южной оконечности перешейка Чалц, соединяющего экваториальный материк Кампаннлат и северный материк Сиборнал. Вдоль восточного края перешейка протянулся горный хребет Чалц. Переход с континента на континент означал путешествие через сухие степи, простертые в «дождевой тени» восточных гор от принадлежащей безопасному Сиборналу Кориантуры на севере, на юг, до зловещей Истуриачи.
Тот тип смешанных растительных культур, что обычно высаживали кампаннлатцы, не приживался в степях, и, соответственно, их богам тоже не было тут места. Все, что происходило из этого холодного региона, не годилось для Дикого Континента.
Как только свежий утренний ветерок разогнал туман, появилась возможность сосчитать колонны неприятеля. Армия Сиборнала двигалась через невысокие холмы к северу от Истуриачи, следуя изгибам реки, тем же самым путем, которым за день до того прошли пастухи со стадом арангов. Парящие над панновальскими частями зловещие птицы теперь могли легким движением крыла отправиться на север и через несколько мгновений оказаться над другой армией.
Больного панновальского маршала вывели из шатра и повернули лицом к северу. Холодный ветер выжимал слезы из глаз главнокомандующего; маршал рассеянно промокал их рукавом, рассматривая приближающегося неприятеля. Потом хриплым шепотом стал отдавать приказы мрачно внимающим ему адъютантам.
Первой отличительной чертой приближающегося врага была стройность рядов, чего не наблюдалось в армии Дикого Континента. Сиборнальская кавалерия продвигалась мерным шагом, чередуясь с каре пехоты. Животные с натугой тащили лафеты. Повозки с боеприпасами старались не отставать от артиллерии. В задних рядах грохотали обозные возки и полевые кухни. Неприметный пейзаж медленно наводняли войска, катящиеся на юг подобно медленной реке. Никто среди охваченных тревогой сил Кампаннлата не сомневался, с какой целью и куда именно они идут.
Адъютант старого маршала отдал первый приказ: войска и вспомогательные подразделения, невзирая на вероисповедание, должны молиться во имя победы Кампаннлата в предстоящем сражении. Следующие четыре минуты посвятили этому занятию.
В свое время Панновал был не только великой нацией, но и великой религиозной силой. Власть насаждающего религию цезаря распространялась на большую часть материка, и влияние идеологии Панновала принижало власть соседних стран до мелкой сатрапии. За четыреста семьдесят восемь лет до сражения у Истуриачи, тем не менее, вышло так, что великий бог Акханаба был уничтожен в поединке, ставшем теперь легендарном. Бог отбыл из нашего мира на столбе огня, забрав с собой короля Олдорандо и цезаря Киландра IX.
После этого вера раздробилась на насколько похожих друг на друга вероисповеданий. Панновал в настоящем, 1308 году по календарю Сиборнала был известен под названием Страны Тысячи Религий. Жизнь населения стала еще более тяжелой и полной неуверенности. Сейчас, в годину испытаний, все вспомнили своих мелких незначительных божков, и всяк человек молился о собственном спасении.
Были выставлены бочонки с крепким вином. Офицеры принялись криками понуждать солдат к действию.
— Стройся к бою! — неслось над войсками Дикого Континента, теснящимися на южном берегу реки. Крикам вторили условные сигналы рожков. Был отдан приказ немедленно атаковать Истуриачу и взять город штурмом, пока войска юга не подошли на помощь поселенцам. Уже через несколько минут части стрелков в маршевом порядке принялись переходить по мосту на другой берег, не обращая внимания на картечь со стороны города.
Среди солдат Кампаннлата попадались целые семейства. Мужчины с ружьями шли вместе с женщинами с котелками; женщины вели маленьких детей, что выглядело уже совсем тревожно. Воинственное звяканье штыков смешивалось с бряканьем котелков и жестяной посуды — позже точно так же к крикам детей прибавятся стоны раненых. Под ногами хрустела жухлая трава и кости.
Молящиеся устремились в битву вместе с тем, кто ранее презрел чтение молитв. Миг настал. Ряды сплотились. Войска готовы были драться. В этот день все страшились умереть, но как сама жизнь была дана им по счастливой случайности, так счастливый случай мог спасти эту жизнь. Удача и хитрость, таким был девиз.
Тем временем войско с севера ускорило свое продвижение на юг. Это была армия, вымуштрованная сурово, без жалости, ее офицерам хорошо платили, а солдаты были отлично обучены. Трубили трубы, барабаны отбивали ритм, повинуясь которому ноги несли войска вперед. Над головами солдат полоскались флаги и штандарты народов Сиборнала.
Шли войска из Лорая и Брибахра; племена Каркампана и малоразвитые обитатели Верхнего Хазиза, которые имели обычай закупоривать в походе все отверстия своего тела, чтобы злые духи не сумели в них проникнуть; воины-священники из Шивенинка; косматые горцы из Кай-Джувека и многие другие полки из Ускутошка. Все войска были под твердой рукой темноликого архиепископа-военачальника, прославленного Девита Аспераманки, олицетворявшего в своем звании и церковь, и государство.
Среди полков людей шагали и фагоры — выносливые, молчаливые, мрачные, выстроенные побатальонно, облаченные в кожаные доспехи, вооруженные огнестрельным оружием.
Всего в сиборнальском войске насчитывалось одиннадцать тысяч людей и фагоров. Армия пришла из самого Сиборнала, преодолев широкую степь, смятым ковром лежащую перед входом на материк Кампаннлат. По приказу из Аскитоша армии следовало защитить то, что осталось от цепочки поселений сиборнальцев, и нанести несколько сильных ударов в глубь территории старинного южного неприятеля; для этой цели были выделены строго отмеренные человеческие ресурсы, дополненные артиллерией.
Армия собиралась в поход в течение целого малого года. Несмотря на то, что Сиборнал представлял собой самую сплоченную силу в мире, внутри правящей системы все равно существовали неувязки, между нациями и народами еще сохранялась вражда, на высшем уровне плелись интриги. Нерешительность дала себя знать даже при выборе верховного военачальника. Прежде чем выбор остановился на Аспераманке, было рассмотрено и отвергнуто — как говорили некоторые, самим олигархом — несколько кандидатур отличных офицеров. Тем временем сиборнальские поселения, которые должна была отстоять и спасти армия, падали под ударами панновальцев одно за другим.
Стены Истуриачи и авангард сиборнальских войск разделяла еще целая миля, когда первая волна панновальской пехоты устремилась в атаку. Городок был слишком беден, чтобы держать постоянный гарнизон наемных солдат; жителям оставалось защищаться самостоятельно, как и чем возможно. Быстрая победа Кампаннлата казалась неминуемой. К несчастью панновальцев, им сначала нужно было перейти мост.
На южном берегу начался беспорядок. Среди передовых отрядов был эскадрон рандонанской конницы, который попытался перейти мост вместе с пехотинцами. Немедленно возник вопрос, кому идти первым. Началась давка. Лойсь свалился с моста и с громким всплеском упал в воду. Горцы Каси схватились с рандонанцами на саблях. Раздались выстрелы.
Остальные части панновальцев попытались перейти реку вброд, но возвратились на берег, убоявшись глубокой и быстрой воды.
Помрачнение рассудка случилось со всеми, кто ступил на мост, за исключением, может быть, каси, считавших предстоящую битву отличной возможностью употребить внутрь огромное количество своего национального драгоценного напитка, падовра. Общая неразбериха быстро привела к множеству неудач. Взорвалась пушка, убив двоих канониров. Осколки ранили лойся, который помчался, не взвидя света от боли, и затоптал лейтенанта из Матрассила. Артиллерийский офицер упал со своего скакуна в воду, а когда его вытащили на берег, то признаки пожирающей его болезни ни для кого уже не были секретом.
— Заразная болезнь! — мгновенно разнеслась весть. — «Жирная смерть».
Для всех участников похода этот ужас был реальностью. С подобным уже сталкивались и раньше, в том же месте Северной Кампаннлатской равнины.
Несмотря на стремительную атаку, планам не суждено было осуществиться. Союзные части южной армии дрались между собой. Те, кто бросился в атаку на стены города, внезапно обнаружили, что сами атакованы с тыла и флангов; перед стенами города завязалась плохо организованная схватка; трещали выстрелы, свистели пули и лязгали сабли.
С другой стороны, и наступающая сиборнальская армия оказалась не в силах сохранить стройный порядок, свойственный ее частям еще недавно. Молодые бойцы решительно бросились вперед, постановив любой ценой уберечь Истуриачу от опасности. Пушки, которые катили две сотни миль, для того чтобы начать успешную бомбардировку панновальских городов, были позабыты и брошены, поскольку при сложившемся положении картечь могла перебить как вражеские части, так и своих.
Завязалась дикая рукопашная. Выл ветер, часы уходили за часами, падали убитые, лойси и двулойси оскальзывались в собственной крови. Ярость битвы нарастала. Отряд сиборнальской кавалерии сумел прорваться сквозь схватку и занять мост, отрезав панновальцев, которые дрались под самыми стенами Истуриачи.
Сиборнальский авангард, выдвинувшийся вперед в это время, состоял их трех разноплеменных частей: могучие ускуты, отряды из Шивенинка и прославленная пехотная часть из Брибахра. Эти три соединения продвигались при поддержке фагоров.
Вместе с передовым отрядом ускутов находился архиепископ-военачальник Аспераманка. Верховный военачальник был заметной фигурой. Он был облачен в голубую кожаную куртку с тяжелым воротом и поясом, ноги обуты в высокие, по бедра, черные кожаные сапоги с отворотами. Аспераманка был высок и с виду довольно неловок и славился своей спокойной речью и даже застенчивостью в час, когда не было нужды отдавать приказы. Военачальника очень боялись.
Кое-кто утверждал, что Аспераманка уродлив. И правда: его голова была почти квадратной, лицо — отчетливо-треугольным, словно его произвели на свет геометры, решившие применить свои навыки в деторождении. Его характерной чертой была гневная складка, навечно залегшая между бровями, тонкий выступающий нос и тяжелые веки, под которыми скрывались внимательные глаза. Гнев в лице Аспераманки был наиболее приметной чертой, своего рода приправой, придающей вкус основному блюду — облику командующего. Были такие, кто принимал этот гнев за гнев Божий.
Голову Аспераманки прикрывала черная кожаная широкополая шляпа, а над шляпой развевался флаг церкви и бога Азоиаксика.
Пехотинцы Шивенинка и Брибахра устремились вперед, чтобы вступить в схватку с врагом. Видя, что исход боя решается в пользу Сиборнала, архиепископ-военачальник поманил к себе полевого командира ускутов.
— Выждите десять минут и идите в наступление, — приказал он.
Полевой командир нетерпеливо запротестовал, но ему было приказано молчать.
— Придержите свои силы, — сказал Аспераманка. Он указал затянутой в черную перчатку рукой на пехоту Брибахра, выстрелами прокладывающую себе дорогу. — Пусть потеряют немного крови.
В данное время Брибахр соперничал с Ускути за господство над северными народами. Пехота Брибахра вступила в отчаянную рукопашную схватку и понесла значительные потери. Но части ускутов не торопились вступать в бой. Малонаселенный Шивенинк слыл самой мирной областью Сиборнала среди северных народностей. То был дом Святого Колеса Харнабхара, священное для всех северян место; в битве участвовала жалкая горстка жителей Шивенинка.
Смешанный эскадрон шивенинкской конницы и отряда фагоров возглавлял лейтенант Лутерин Шокерандит. Он держался благородно и с достоинством и был заметен даже на фоне многих других воинственных фигур благородных сиборнальских господ.
Сейчас Шокерандиту сравнялось уже тринадцать лет и три теннера. Больше года прошло с тех пор, как он распрощался со своей нареченной, Инсил, и покинул Харнабхар, чтобы поступить на военную службу в Аскитоше.
Военная муштра вытопила из его тела последний жирок, накопленный за год, проведенный в беспамятстве. Он похудел, приобрел отличную выправку, походка стала небрежной, но пружинистой, что свойственно военным, вид — чванливым, но одновременно немного виноватым. И то, и другое и раньше было ему присуще, ибо было проявлением неуверенности, которую он старался скрыть.
Поговаривали, будто молодой Шокерандит сумел получить чин лейтенанта только благодаря тому, что его отец — Хранитель Колеса. Многие, даже его ближайший друг Умат Эсикананзи, гадали, как Лутерин поведет себя в бою. В характере и поведении Лутерина оставалось нечто — возможно, следствие помрачения, случившегося с ним сразу после смерти брата, — что заставляло его сторониться товарищей. Но оказавшись в седле своего лойся, он становился воплощением полной уверенности.
У него отросли длинные волосы, лицо похудело, стало орлиным, глаза горели. Восседая верхом на полуобритом лойсе и напоминая скорее фермера, чем солдата, Лутерин криком приказал своему эскадрону приготовиться к атаке, и выражение грозного восторга в его лице мгновенно превратило его в вожака, за котором стоило идти в бой. Лутерин бросился вперед, избрав целью мост, переходивший из рук в руки. По пути к мосту Лутерин оказался достаточно близко от Аспераманки, чтобы услышать сказанное тем: «Пусть потеряют немного крови». Такой предательский план подстегнул молодого Шокерандита лучше пронзительного звука трубы. Не сдерживая гнев, пришпорив лойся, он вскинул над головой затянутый в перчатку кулак.
— Вперед! — закричал он.
Вслед за ним эскадрон устремился на врага. На лилейно-белом стяге конницы Шивенинка красовался круглый знак Колеса, его внутренний и внешний круги соединялись волнистыми линиями. Треща на ветру, флаг летел над мчащимися на врага всадниками.
Потом, после битвы, атаку эскадрона Шокерандита признали решающей, переломившей ход всего дела.
Однако в тот миг до победы было еще далеко. День заканчивался, но бой продолжался. Панновальская артиллерия наконец выдвинулась на позиции и принялась методически обстреливать сиборнальские тылы, нанося немалый урон. Огонь панновальских пушек не позволил сиборнальской артиллерии выдвинуться вперед и болезнь валила одного артиллериста за другим.
Не все жители Истуриачи были заняты обстрелом панновальцев. Жены и дочери фермеров разбирали амбары на доски и складывали их в кучу. К следующему восходу Беталикса из досок соорудили две крепкие платформы, переброшенные затем через реку. Радостные крики пронеслись над сиборнальской армией. С громоподобным грохотом закованные в броню лойси северной кавалерии переправились по новым мостам на другой берег и врезались в ряды панновальцев. Обозные отряды и все сопровождающие армию, еще недавно полагавшие, что они в полной безопасности, бросились спасаться бегством и были расстреляны во множестве.
Северяне рассредоточились по всей равнине, на ходу расширяя свой фронт. Наступление армии северян знаменовали горы мертвых и умирающих.
К следующему заходу Беталикса исход битвы по-прежнему не был еще разрешен. Фреир опустился к горизонту, и на три часа воцарилась тьма. Не обращая внимания на приказания офицеров обоих армий продолжать сражение, солдаты упали на землю там, где сражались, и мгновенно заснули, в некоторых случаях — ближе полета копья от противника.
Полоски фронта тут и там освещали факелы, огонь трещал и разбрасывал искры, уносившиеся в ночь. Многие раненые умерли, и их последний вздох был подхвачен пронесшимся над равниной холодным ветром. Нондады выбирались из своих нор, чтобы стянуть у убитых оружие и одежду. Грызуны пировали, радуясь изобилию плоти. Жуки таскали части внутренностей в свои норы, готовя нежданный банкет для своих личинок.
Малое солнце планеты снова поднялось над горизонтом. Среди воинов прошли женщины и маркитанты, они несли пищу и воду, а также слова ободрения. Даже у тех, кто не был ранен, лица заливала бедность. Все разговаривали вполголоса. Все понимали: к концу этого дня будет известен исход битвы. Только фагоры стояли молча и невозмутимо, время от времени почесываясь; их светло-вишневые глаза были повернуты в сторону восходящего светила; эти существа не знали ни надежды, ни сомнения.
Над полем битвы висел прогорклый запах. Под ногами сходящихся друг с другом с намерением продолжить битву частей хлюпала грязь непонятного происхождения. Использовалось преимущество каждого выступа земли, каждой ложбины, каждого валуна или поваленного дерева. Сражение возобновили — неохотно, уже без сил, без прежней ярости. Там где проливалась людская кровь, оставались красные пятна; там, где проливалась кровь фагоров, пятна были золотые.
В этот день произошли три основных сражения. Атаки на стены Истуриачи продолжались, и панновальскому отряду удалось отвоевать и долго удерживать квартал городка, сражаясь с местными жителями и батальоном из Лорая. Маневр сил ускутов, жаждущих вступить в дело после вчерашнего промедления, был направлен к югу от моста, и в этом месте столкновение стало особенно массовым; длинные цепи солдат долго наступали друг на друга, ведя перестрелку, потом, сойдясь, шли врукопашную. Третье столкновение, длительное и отчаянное по замыслу, произошло среди повозок в лагере войск Кампаннлата, в самом тылу. Здесь снова сумели отличиться силы лейтенанта Шокерандита.
В отряде Шокерандита фагоры сражались плечом к плечу с людьми. В бой шли и сталлуны, и гиллоты — последние часто вместе со своим потомством в качестве подмоги; в бою и самцы и самки гибли в равном числе.
В сражении Лутерину удалось снискать славу к чести своей семьи. В схватке он забывал об осторожности и пренебрегал опасностью, но судьба хранила его от смерти и даже от ран. Те, кто сражался рядом с Лутерином, видели устрашающую силу, словно зачаровавшую его, и тем укрепляли свою отвагу. Солдаты Шокерандита врезались в ряды неприятеля без страха и пощады, и враг отступил — сначала оказывая упорное сопротивление, потом все быстрее. Шивенинкцы пустились в погоню, и верховые и пехота. Северяне отрезали бегущего врага и уничтожали по частям; так продолжалось до тех пор, пока руки шивенинкцев не налились свинцом от усталости — ибо приходилось непрерывно колоть и рубить, — а одежда по локоть не вымокла в крови врага.
Так началось поражение Дикого Континента.
Прежде чем панновальская армия начала отступать, ее ряды покинули многочисленные сомнительные союзники, поспешившие устремиться под защиту родного дома, в безопасность. Батальон из Борлдорана, упорно сражающийся, имел несчастье оказаться на пути Шокерандита, который подверг его мгновенной атаке. Бандал Эйт Лахл, командир батальона, отважно призывал своих людей к сражению. Борлдоранцы вели огонь, укрывшись за обозными повозками. Завязалась жаркая перестрелка.
Читать бесплатно другие книги:
