Пройдя сквозь дым Бессонов Алексей
– А что будет делать раненый? – с неожиданной жесткостью в голосе спросил Ланкастер.
– Ну… – замялся Каннахан. – Раненого принесут товарищи. Или…
– Или? – теперь Ланкастер скривился в ехидной, с прищуром, улыбке. – Возможно. Товарищи, его, конечно, принесут, потому что у нас в плен сдаваться бессмысленно. Но у вас стоимость самолета не намного ниже стоимости экипажа, а у нас – подготовка, жалованье и пенсия семье одного отдельно взятого унтер-офицера – бортинженера ВКС, – все наоборот. Стоимость машины составляет полпроцента от этой суммы… То есть жизнь этого унтера дороже, чем двести таких машин. Жизнь лейтенанта-командира – приблизительно две тысячи. Я не желаю давить на вас, коллеги, – я полагаю, что имею право называть вас именно так, но вы должны знать, что громадный линкор упрощенных серий мы собираем за менее чем за пятьсот часов. Катер, подобный этому – минуты за три. Поэтому раненого унтера обработает автоматический доктор и выбросит, в случае необходимости – тоже автомат. Если, конечно, унтер не примет решение идти в атаку…
– Послушайте, господин генерал… – Каннахан Уэнни снова облизал губы и подался вперед, – Могу я задать вам вопрос?
– Я попросил бы вас не церемониться, коллега.
– Раз вы назвали меня коллегой!.. Вы – пехотинец? Или вы изволили соврать?
Огоновский тихонько усмехнулся.
– Что вы ответите, Виктор? – спросил он.
Ланкастер с задумчивостью поскреб подбородок, поросший густой седой щетиной.
– Как вы думаете, сколько мне лет, милорд Каннахан Уэнни? – спросил он после некоторого размышления.
Каннахан выслушал перевод и приподнялся в кресле:
– Я не являюсь «крупным землевладельцем». Возможно, ваш автомат перевода ошибся в терминологии?
– О, извините, в данном случае мы имеем дело с несовершенством словарного запаса автомата. Я использовал форму обращения «милорд» в уважительном смысле. Но все же, дайте себе труд ответить на мой вопрос!
– Тридцать пять… нет, тридцать восемь, может быть. Вы рано поседели из-за наследственности.
– Дорогой коллега, когда началась война, а это было уже давно, мне было уже не так чтобы мало. Намного больше, чем вам, к примеру. С тех пор, как вы знаете, прошли годы. Но говорю я это вовсе не для того, чтобы продемонстрировать свое старшинство, а для того, что бы вы поняли: рядом со мной вам не следует бояться природных условий, как вы вещали сегодня в своем сбивчивом докладе, и уж тем более каких-либо ситуаций с правительством. Все это мы берем на себя.
– Но все-таки вы не ответили, – пораженный тем, что услышал, Каннахан все же не собирался отступать. – Вы сказали, что вы – пехотинец. Могу я услышать оправдание этой лжи?
Огоновский выпрямился в кресле, но Ланкастер осторожно приподнял затянутый в черную перчатку палец:
– Но это не ложь, дорогой генерал. В широком смысле я действительно пехотинец. Я – гренадер Десанта, тяжелая пехота… Да, я каратель, да, мне приходилось убивать людей, мне даже пришлось находиться перед судом, но если вы казните меня своим недоверием, то, поверьте, я стану искать способы оправдания…
– Не валяли б вы дурака, – мрачно комментировал Огоновский. – Посмотрите на него: вам не кажется, что вы произвели на наших друзей излишне сильное впечатление?
Уэнни стоял, вытянувшись по швам, глаза его буравили пол. Изумляясь, Виктор разглядел тонкую струйку пота, появившуюся у Каннахана на виске.
– Андрей! – палец Ланкастера скользнул по выдвинутому в ожидании хозяина тумблеру транслинга, но проскочил мимо: – За что вы столь язвительны со мной? Подскажите лучше, что теперь делать?
– Как учили, – фыркнул Огоновский, не меняя, тем не менее, позы.
– По случаю обычаев и клянясь своей семьей, – заговорил Ланкастер, выпрямляясь во весь свой рост, – я принимаю ваше… э-ээ черт возьми… да, я понимаю ваше поведение, и не имею к вам претензий.
За неимением меча Виктор выдвинул из ножен десантный тесак, показав его в ритуальном жесте Каннахану Уэнни и, махнув рукой, вернулся в кресло.
– Мы не сможем спокойно работать, – Огоновский снял с левой руки перчатку и, раздраженно помахав ею в воздухе, бросил на пол. – У всех амбиции: у вас, Виктор, у наших коллег – тоже. Может, все-таки, мы решим, что нам делать? Или амбиции победят здравый смысл?
– Но я… – Ланкастер опустил плечи, затянутые великолепной черной кожей его заказной куртки с уже вшитыми погонами ручного плетения – о таких Огоновский не смел даже мечтать. – Давно уже пора бы – но вы же сами видите…
Каннахан глубоко вздохнул, вернулся в кресло и достал приготовленные заранее снимки. Говоря по совести, ему было неуютно. Он никак, ну в коем разе не собирался оскорблять громилу Ланкастера, особенно после того, как тот назвал его «коллегой», но – раз вырвалось, следовало отвечать. Тем более потрясла его реакция генерала Конфедерации, потемневшего лицом и всерьез расстроившегося из-за его, Каннахана недоверия. Выходит, думал Каннахан, они и впрямь такие, как мы? И я действительно умудрился обидеть заслуженного преподавателя с огромным боевым стажем, знающего и умеющего куда больше, чем я? Он украдкой посматривал в лицо Ланкастера, и никак не мог отделаться от ощущения некоей фальши: да, он видел и морщинки, и стремительно-озорные глаза, в глубине которых пряталась неведомая ему мудрость, но – это ему лет семьдесят? Нет, сие казалось невероятным.
Густые, пепельно-седые волосы, взметающиеся над черной кожей плеч при каждом, столь характерном для него рывке головой. Они летают на звездолетах, они специально, ради него, сняли с линкора-носителя универсальный боевой катер, способный едва не мгновенно доставить всю их группу в любую точку Трайтеллара – и в то же время поверх этого странного, то и дело меняющего цвет комбеза на нем – плотная кожаная куртка со множеством накладных карманом и небольшими блестящими полосками, сложенными из золотого шнура на плечах. Как они их называют – «погоны»? Да, символ чина. Толстый золотой шнур в сложном плетеном узоре, чуть ниже, подшитая к нему, ниспадающая на рукав короткая бахрома. У доктора Огоновского на погоне один черный крест в темноватом бронзовом обрамлении, у Ланкастера их два. Сложные нашивки на рукавах: два скрещенных парашюта у Ланкастера, змея, обвившая чашу у Огоновского. Под ними золотые символы. Цифры? Возможно. Два кривых меча у Огоновского, опять цифры, и – у Ланкастера, под парашютами – концентрические круги с цифрами, заключенные в золотой овал. Что это? Зачем их столько? А что значат золотые крылышки вокруг черной звезды у Огоновского, и это, что это:
Medikal flyyt legion-general
Ahter seconder commandyyr.
Неважно, что там было сверху.
Однако вторая, нижняя, часть нашивки на традиционном интере свидетельствовала: «второй командир корабля в случае необратимого поражения штатного.»
Умей даже Каннахан Уэнни читать на интере, он не смог бы понять смысл прочитанного.
Педантичные офицеры кадровой службы Флота, выписывая документы на присвоение Огоновскому генеральского чина, перенесли на рукава свежеиспеченного генерала и его прежние полковничьи полномочия, зафиксировав их, как положено, в соответствующих протоколах. Змея с чашей – хирург высшей категории. Сабли и цифра «55» – округленная сумма высадок под огнем. Крылышки и готическая вязь вокруг звезды Флота – высший офицер Флота, по чину обязанный принять на себя командование звездолетом любого ранга в случае гибели командира. Даже тогда, когда вышеозначенный офицер находится на борту в качестве пассажира. Кадровикам было просто: они всего лишь заменили flyytcolonel на legion-general , прекрасно зная – по документам, – что Андрей Огоновский имеет допуск к пилотированию кораблей класса до «тяжелый линкор-носитель» – включительно!
Ничего этого Каннахан Уэнни, конечно же, знать не мог. Знал он другое: родители его, не самые богатые служащие, отдали мальчика Хана в Государственный Флотский Корпус, где осанку вырабатывали достаточно просто: спереди под туго затянутый пояс втыкалась тяжелая и плотная портновская линейка, и кадет стоял так не менее пяти-шести часов. А сзади – тем, конечно, кто пытался искать себе отдыха – загоняли под пояс алюминиевую лыжную палку рукояткой в пятки. Каннахан Уэнни смотрел на своих собеседников и ощущал портновскую линейку под животом, хотя ничего похожего на жесткий кадетский пояс там не наблюдалось, более того: приближающаяся гроза, давно уже намекающая ему о своем скором прибытии уколами в затылке, отступила. Он понимал: этот удивительный самолет (как они пренебрежительно сказали – легкая атмосферная машина?!) – конечно же, герметичен. Но видел он и другое. Ланкастер – безусловно, не просто кадровый, а вояка, способный разметать весь выпуск его Корпуса, не вынимая из ножен меча. Хуже того – он профессор: таких мальчишка Хан видел – они ставили паруса на их учебном барке со скоростью, постыдной для кадетов. Он родился и вырос на планете с гравитацией, ощутимо превосходящей силу тяжести Трайтеллара. Невозможно даже представить, на что способны его мышцы в сочетании с силой его оружия.
Второй же, Андрей, еще хуже. Это тот самый… тот самый… сколько лет прошло? Сколько ему было лет тогда? Каннахан помнил досье. Он не кадровый. Он обычный гражданский врач, из бедной семьи, умудрившийся поступить в дорогущую медицинскую академию и закончить ее на уровне, достаточном, чтобы его мгновенно приняли в армию. Да, это был Флот. Он отслужил контракт, после чего ушел на должность колониального врача. Так говорили – и ничего большего в досье, доступном для уровня Каннахана Уэнни, не было. Сюда он пришел уже майором. Поврежденный госпитальный звездолет, нуждающийся в ремонте, чертов Ковчег Пророчества… спас планету. Факт – спас. Почему? Они что там, все такие?
Думай, мальчишка Хан, думай. Кресло мягкое и даже можно протянуть вниз руку и выбрать терморежим, но ты думай. Они не могут быть такими. Юноша из бедной семьи поступил в медицинский университет. Академию… не важно. Он пошел служить потому, что у него не было денег на карьеру. Все понятно. Дальше?.. Война – капитан стал майором. Старший офицер. Почему, в силу каких причин? Ну, допустим, у них не хватало офицеров. Потом Трайтеллар. Качай его, мальчик Хан, качай… кем он закончил войну? Полковником? Эта война была долгой. Посмотри в его глаза. Еще раз – осторожно. А…
А без толку. Не поймешь. Сколько ему лет – сорок или сто? У него немного измятая физиономия, так это можно списать на тяжелую планету. Руки зато потрясающие – такими пальцами сломать мне шею – это секунда. Он такими руками скальпель держит? – да, меня он придушит в миг, хоть я и выше его на голову…
– Ну, что ж, – Ланкастер дождался, когда Огоновский вернет ему плотный планшет со снимками, – я согласен с тем, что вы хорошо поработали, господа.
– Снимки сделаны сегодня, – нерешительно заговорил Дельво. – Мы специально подъехали к храму. И, как вы уже поняли, мы выяснили, где именно, в какой келье лежит этот Мук. Более того, там находится схема расположения стражи и даже сиделки. Мы, господин генерал…
– Еще раз благодарю вас, господа генералы и офицеры, – Ланкастер встал, и Огоновский, уже понимая, что происходит, замахал правой рукой, приподнимаясь в кресле.
Каннахан Уэнни и Брадден Дельво осторожно поднялись вслед за ним.
– Андрей Огоновский, легион-генерал медицинской службы Флота, слушай приказ!
– Есть, – поджал губы Огоновский.
– Включить записывающие головки головного «мозга» вверенного мне катера – номер он сам знает.
– Головки готовы… один.. ноль.
– Я, уинг-генерал Конфедерации Человечества Виктор Ланкастер, именем Человечества, привожу Вас, легион-генерала Каннахана Уэнни – по эквиваленту, и полковника Браддена Дельво – по эквиваленту – к Присяге во имя Человечества, но не во имя Конфедерации – готовы ли Вы, согласно офицерскому чину и гражданскому долгу присягнуть мне лично, как высшему для Вас представителю военных сил Конфедерации на срок до двадцати четырех суток данной планеты исходя из данного мгновения?
– Но мы не… – пискнул было Дельво, приподняв плечи, но Каннахан Уэнни дернул его за руку и вскинул гордо голову:
– Я готов! Что нужно? Кровь? – и потянулся за возвращенным ему ножом с резной костяной рукоятью.
– Вы угадали, – Ланкастер протянул ему уни-планшет, – но меньше капли. Ладонь – сюда.
После укола Брадден Дельво рухнул в кресло и, прижимая к груди распростертую правую ладонь, принялся дуть на нее, ища там невидимое отверстие – он все еще считал, что его на самом деле укололи. Каннахан Уэнни стоял возле пульта, слегка опершись на него, и смотрел на присутствующих холодными мертвыми глазами.
– Можете поздравить себя, господа, – мрачно кривя губы, заговорил Огоновский. – Отныне на вас работает вся без исключения военная машина Конфедерации – в течении двадцати четырех суток, конечно. Ступайте-ка сюда, вы, Каннахан…
Каннахан Уэнни приблизился к нему: Огоновский осторожно отщелкнул пуговицу на своем левом погоне и, отпустив нижний поводок, поиграл погоном на правой ладони:
–Нравится? Н-на, генерал!
И, жирно плюнув, прилепил тяжелый золотой погон с тонкими витыми нитями бахромы на костлявое плечо Каннахана.
– Зачем вы издеваетесь?– очень тихо спросил Каннахан. – Разве я чем-то обидел вас, посчитав необходимым для себя принять присягу во имя человечества?
– Я не издеваюсь, – так же тихо ответил Огоновский, – более того, вы многого не знаете. За эти двадцать четыре дня вы, скорее всего, заработаете в золоте как за двадцать четыре года своей генеральской службы. Хуже того, вы имеете преимущественное право требовать себе подданство Конфедерации. Еще хуже – генеральский пенсион. А теперь – почитайте Присягу.
– Читайте, – Ланкастер с усмешкой вытянул из пасти печатающего устройства два тонких листа бумаги. – Язык – ваш…читайте.
Каннахан Уэнни решительно углубился в чтение документа. Он видел, что Брадден, ничуть не менее образованный, чем он, быстро отбросил лист, едва проглядев первые параграфы, и откинулся в своем кресле, скрестив на груди руки.
– Вы просмотрели первую часть? – над ним беззвучно появился Ланкастер, Каннахан поднял голову.
– А.. да… вот до этого параграфа.
Ланкастер осторожно взял из его рук тонкий, немного шуршащий лист, покачал головой, потом аккуратно согнул его на уровне прочитанного Каннаханом параграфа:
– Вы дочитали как раз до этого места?
– Да-да, Виктор, я даже увлекся…
– Встать!!!
– Что, я не…
–Встать!
И легкий удар перчатки по щеке быстро привел Каннахана Уэнни в чувство.
Рубка катера будто бы раздвинулась в ширину, а Виктор Ланкастер стал еще выше.
– С момента принятия Присяги прошло уже десять минут первых суток, – заявил он. – Я совершил преступление, воспользовавшись своими полномочиями. Но мне их простят. И преступления, и полномочия. Вам – тоже, более того, запомните, новобранцы: Конфедерация никогда не врет. Если Конфедерация соврет, Конфедерации не станет. Вы подписались своей кровью на свои чины, и теперь вы – легион-генерал и полковник Конфедерации. У вас временный контракт, после которого вы имеете преимущественное право требовать себе соответствующие чины в вооруженных силах Конфедерации. Стоять ровно, малыш! – и уинг-генерал Виктор Ланкастер, чуть пригнувшись, щелкнул перчаткой по носу свежеиспеченного полковника Браддена Дельво.
– Что вы! – взвизгнул тот. – Я же..
– Не «я», а представиться по чину!
Брадден быстро понял, что от него требуется.
– Полковник Дельво! – заорал он во всю глотку. – Разрешите личный вопрос, господин генерал?
– Слушаю? – и Ланкастер, опустив вниз руки, вытянулся перед одетым в шорты и оранжевую рубашку Брадденом.
– Полковник Дельво! От нас требуется сдохнуть?
– Никак нет!!! – от дикого рыка Ланкастера едва не зашатался даже привычный ко всему Огоновский. – От вас потребуется исполнить свой долг! От меня потребуется снарядить и вооружить вас так, чтобы вы исполнили свой долг! Я не имею времени обучить вас для исполнения своего долга перед Человечеством в полном объеме, но обещаю искупить свою вину регулярным посещением ваших могил!!!
– Это сумасшедший дом, – констатировал Огоновский, когда в ходовой рубке наконец восстановилась тишина. – Знаете, Виктор, меня тоже учили командовать на плацу, но от вас, клянусь вам, я не ожидал! Хватит, знаете ли. Мне, ежели что этих ребят вытягивать. Давайте все быстро раздеваемся и натягиваем бронекомбезы. Каннахан, давайте-ка вот туда, и там ту защелку на себя…
– Хан, если позволите…
–Прекрасно, Хан. Вы, кстати, не бойтесь. Наша защита спасет вас буквально от всего. Ну, от пулевого точно. Так, давайте-ка вот эту штуку на себя через голову… вот так, молодец, как огурчик. Руки просунул, теперь замочек под яйцами. Все, выходим, получаем стволы….
…– Ребята, нам придется действовать несмертельным диверсионным оружием. Грубо говоря, это парализатор. Но настоящего полицейского оружия у меня нет, и взять его негде. Поэтому, парни, штука это хреновая. Честно говоря, она не человеческая. Влупишь в башку – и конец, а нам, как вы помните, нужно без шума.
– Как здорово! – скептически хмыкнул Огоновский, выскочив из люка. – Виктор, хватит заниматься строевой, гроза уже идет.
– Я не успел, – прикусил губу Ланкастер. – Вы думаете, я тут ерундой занимаюсь? А?
А? А все уже. И маленький мальчик Хан, бегавший когда-то по вантам учебного барка, сидит, облитый непонятным материалом бронекомбинезона, и на ногах у него высоченные невесомые ботфорты, на плечах – застегнутая под горло куртка с примотанным слева чужим генеральским погоном, а во внутреннем кармане гибкий диск с патентом. Патент генеральский. Убьют тебя, мальчика Хана, вся Конфедерация встанет. Только кто в это поверит?
А? А снаружи гроза. И зачем я эту присягу кровью своей принял? Сам все это придумал, и к ним, гадам, обратился! Ну какое мне было дело и до Раммаха, и до Конфедерации – уехал бы на острова, забылся… а! Все.
У него ужасно болели зубы. В общем-то они даже не болели, а ныли: но прыгать с парашютом, что он делал не менее ста пятидесяти раз, был куда как менее страшно, чем нырять вслед за узким темным телом Ланкастера в никуда. Высотомер на забрале его шлема показывал 80, он уже понимал, что это, но прыгать в гравилуче было жутко до ужаса.
– Поехали, Брад, – и, схватив Дельво, он шагнул в слабо светящийся луч.
И тут же они поплыли – оба, и менее чем через три секунды их – обоих! перехватили невероятно сильные и пружинистые руки генерала Ланкастера.
– Вот ведь говно какое, – прошипел он. – За мной, быстро! Отстанете – ногами забью до смерти!
Каннахану Уэнни казалось, что он действует в полусне: огромная фигура Ланкастера несколько секунд повозилась перед запертой дверью, после чего его оттер Брадден Дельво, стремительно рванувшийся вперед, и – охранник в синем балахоне:
– Господа, я понимаю, что нынче гроза, но не могу предоставить вам ничего лучше ко…
И не нужна нам твоя конюшня, потому что Брад выстрелил первым, а я, Каннахан, успел подхватить уснувшего, а эта сволочь, Ланкастер, стоял сзади, скрестив руки, подняв забрало шлема – и смотрел.
А потом он помчался вперед, повелев остаться нам в охранении в коридоре, и за ним примчался Огоновский. И я сперва все слышал, а потом…
– Хан, ко мне!
Его голос был неощутим – мы ведь с Брадом знали и видели все, что происходит вокруг, – но он требовал меня, и я пошел. Там лежал Мук – я его помнил. Ох, не пожелаю я кому-нибудь еще такое увидеть. Он был уже не желтый, как раньше мы его когда-то видели, а –серый. Совсем серый.
– Ну, это еще ничего, – деловито сказал Огоновский. – Живой зато. Виктор, что там с сиделкой?
– Не переживайте, дружище, – и Ланкастер подкинул на ладони свой инъекционный пистолет. – Тетка моих лет, так я засадил ей мощнейший гипергормональный афродизиак. Хватит до гроба. Я сам магазин снаряжал. Хан, вы здесь? Вы должны быть свидетелем. Мы не станем его убивать. Мы быстро считаем его память за последние двадцать лет, мы ее «срежем», после чего заместитель Дельво превратится в мычащего идиота.
– Я думаю, да, – ухмыльнулся Огоновский, надевая на лысую голову умирающего гибкое черное кольцо. – Мы не станем его убивать. Чего ради? Мы срежем у него память, благо это займет совсем немного времени. Так оно надежнее. Время, время! Завтра проснется спятившая на своей старой пиздяке сиделка, а охранник, если проблем у нас не будет, всего лишь решит, что он вчера как следует нажрался… А… все! Бегом, мои офицеры!
Сверху била гроза и лил дождь. Они со всех ног мчались через старый сад, и в уши Каннахану стрелял странный полусмех-полуразговор Виктора Ланкастера, который добежал до катера гораздо быстрее него и уж тем более быстрее часто задыхающегося Браддена Дельво – но, подняв машину, он ждал, он постоянно давал алый маяк направления в шлемы, а потом, едва они влетели в нестрашный теперь луч, тут же поднял машину в небо.
– Ребята, – сказал он, кидая им в руки пакетики с горячим уже полевым ужином, – вы так бежали, как будто я поднялся бы без вас. Вы в самом деле думаете, что Конфедерация бросает своих? Вы серьезно?
Каннахан не понял тогда одного – а как туда добежал достаточно плотный и явно не молодой Огоновский?
– Вот он, вот он, – сообщил им Ланкастер, выворачивая штурвал. – Нам-то ведь смешно даже: у нас планеты куда тяжелее вашей. Вы, офицеры, по нашим побегайте!
А потом, когда облитые черным руки Ланкастера пробили грозу, он сказал ему:
– Ну, не мучайся, садись вторым пилотом! Что, сил нет? Еще пара минут у нас есть. Штурвал на себя, правую ногу на акселератор – давай, генерал! Запомни главное, как меня мастера учили: хочешь быть истребителем – не ссы! Ссать все умеют, а вот истребителей – единицы.
Каннахан Уэнни, обошедший некогда вокруг света, и сходивший с ума, находясь на верхушке мачты, кое-как держась за свистящиерилли , визжащий от восторга на очень небольшой, если задуматься, скорости при управлении дорогими авто некоторых своих друзей-торговцев, аккуратно поставил правую ногу на упругую педаль и потянул на себя рогатый черный штурвал, во многом похожий на привычные для него штурвалы тяжелых самолетов.
– Последний раз говорю – не ссать, – и Каннахан увидел прищуренные светлые глаза Ланкастера, сверкающие на него из-под распахнутого забрала боевого шлема. – В оборонительную группировку не засадимся, я все вижу. Штурвал на себя, и газу, газу, коллега! Целься на ваш сателлит, не промахнешься! Газу!
И Каннахан Уэнни, не самых молодых уже лет свежеиспеченный генерал Конфедерации, потянул на себя штурвал, и нажал на акселератор.
Ему было ужасно страшно, но когда он открыл глаза, в лицо ему наотмашь ударили звезды. Ему было не слишком важно, для чего его сородичи бродят меж этих звезд. Его уже не очень волновало, что Ланкастер перехватил штурвал и пошел вниз: он успел ощутить этот сумасшедший, невероятный удар. Вся его жизнь перевернулась в его глазах… ах, как банально. Он хотел петь, но о чем? Кто еще увидит звезды так, как он?
– Нет, точка пеленга мне не нужна, – услышал он голос Ланкастера. – Да, конечно, я иду вниз. Ну, на крышу, разумеется.
Глава 2
Отхлебнув густого, как смола, кофе, Белласко деловито сдвинул в сторону крышку приемного гнезда информационно-исследовательской системы и вложил в гладкую выемку небольшой черный шарик, переданный ему Огоновским.
– Значит, я ввожу на поиск его религиозную жизнь за последние пять лет? – уточнил он.
– Да, пусть анализирует, – кивнул Ланкастер. – Потом мы заострим на личностях. Сколько на это уйдет времени?
– Секунд пять, – пожал плечами Белласко. – Я сразу выведу портреты тех, кого он считал наиболее важными лицами… может, наставниками?
Ланкастер повернулся к представителям Хуско.
– Да-да, наставников, – дернул шеей Каннахан Уэнни. – Если я хоть что-то понимаю, речь должна идти о клириках достаточно высокого ранга. Если ваша электроника и вправду сможет вывести портреты, я узнаю многих. А беседы мы услышим?
– Все, что потребуется, – заверил его Белласко. – Вопрос, сколько у нас времени?
– Мне завтра на службу к полудню, – моргнул Дельво и посмотрел на своего приятеля.
– А мне вообще можно не появляться. Станут искать – скажу потом, что болтался в судебной канцелярии, – хмыкнул Уэнни. – У меня развод, да такой, что на суды половина жалованья уходит.
– Понимаю, – улыбнулся в ответ Ланкастер. – Но нам желательно закончить дело к утру. Утром мне надо иметь уже хоть что-то.
Огоновский побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Утром вернется Чандар, и, хоть он и в курсе операции, но все же… реакции у него иногда бывают те еще. У Андрея нарастало ощущение какой-то недосказанности: ему все больше и больше казалось, что Чандар скрывает от остальных нечто важное, значимое для всех – но в то же время он понимал, что требовать правды бессмысленно и нелепо. Какими бы задачами на занимался этот чертов аномальщик, его уровень секретности не допускает вторжения любопытных. Есть вещи, о которых лучше просто не знать: чтобы потом тебе не задавали дурацких вопросов.
– Я ставлю на трехсекундную задержку, – раздался голос Белласко.
В зеленоватом полумраке тесной, плотно забитой аппаратурой лаборатории вспыхнул острый лучик проектора, и на стене над головой доктора появилось объемное изображение: первым появился морщинистый седой мужчина с белой повязкой на голове.
– Священнослужитель низшего ранга, – прокомментировал Каннахан. – Не знаю, кто это. Что там с датой?
– Мы идем снизу вверх, – пояснил Белласко. – Это пять лет назад. Будет нужно – залезем глубже. Я пока решил, что…
– Правильно решили, – нетерпеливо перебил его Ланкастер. – Едем дальше.
Еще череда лиц, как правило, уже немолодых. Большинство с бородами, хотя попадались и бритые. При внешней несхожести, всех их объединяло одно – “печать власти” в сочетании с какой-то жуткой усталостью в глазах.
“Что это они такие пожеванниые? – подумал Огоновский. – Как будто жили-жили, и в итоге смысл жизни потеряли…”
– Стоп! – вдруг крикнул Брадден Дельво. – А вот этого мы знаем. Гляди, Кан, узнаешь эту рожу?
– О, да это весьма одиозная личность, – медленно произнес Уэнни, разглядывая смуглое остроносое лицо с глубоко посаженными черными глазами, яростно сверкающими из-под седых, сросшихся на переносице бровей. – Одно время ему даже запрещали проповедовать, но потом он как будто бы получил храм где-то глубоко в провинции. Какая у нас дата, господин доктор?
– Три года и четыре месяца назад, – ответил Белласко. – И с того момента он появляется довольно часто, примерно раз в два месяца. Иногда реже… крутим беседы? Что ставить на ключевое понятие?
– Обождите, – приказал Ланкастер. – Поясните нам, Каннахан, с кем мы имеем дело?
– Настоятель Дрохгар, – уверенно ответил за него Дельво. – Родом из Оламо, в детстве был привезен родителями в Хуско, где получил сперва высшее религиозное образование, а потом и сан. Проповедовал греховность всего сущего, призывал к изменению политико-экономической модели государства с целью направления всех имеющихся ресурсов в космическую индустрию. Неоднократно ездил в Раммах, проповедовал в трандарском аэрокосмическом комплексе. Хотел принять участие в межзвездном поиске, но был депортирован светскими властями. Яростно поддержал Солнцеворот, после чего был отстранен от активной деятельности. В последние семь лет – настоятель небольшого храма в местечке на границе с Оламо. Это интересный тип. Но, признаться, я ни разу не слышал от своего заместителя хоть какие-то упоминания о нем.
– Но ты вроде бы и не лез в его духовную жизнь, – усмехнулся Каннахан.
– К сожалению…
– Так мы остановимся на нем? – спросил Ланкастер.
– Если есть время, нужно смотреть дальше, – решительно тряхнул головой Уэнни. – Думаю, там впереди еще много интересного.
Он не ошибся.
В течении четверти часа были опознаны еще несколько подозрительных лиц, причем одно из них немало озадачило Дельво: в Хуско считалось, что неистовый монах Карстен, обвиненный в организации ряда заговоров с целью установления клерикальной диктатуры давно бежал в Раммах, и там погиб, однако же Мук встречался с ним не где-нибудь, а в крупном столичном храме.
– Я и не представлял себе, что в моем ведомстве такой беспорядок, – хмурясь, заметил Дельво. – Если я каким-то образом донесу эту информацию до политического руководства державы, в Хуско начнется цунами.
– Подумай лучше, кто перекупил твою агентуру, – бросил Каннахан.
– Моя агентура спит, – огрызнулся контррразведчик. – Согласно распоряжениям с самого верха. Там, знаешь ли, очень боятся взбаламутить наше болото. Но если Осайя вдруг падет, нас, очевидно, ждет не самая сладкая судьба.
– Да уж, повезло вам, парни, – согласился Ланкастер. – Работать со связанными за спиной руками – это забавно… Я сам бывал в похожей ситуации, так что сочувствую вполне квалифицированно. Итак, переходим к беседам? Время у нас еще есть.
Белласко ввел программу сжатого просмотра, вывесив текст двумя полосами на интере и региональном диалекте Платто-Хуско – язык у них был почти тот же, что и в Раммахе. На виртуальном стереоэкране задергались в ускоренном темпе знакомые уже персонажи.
Достаточно долгое время беседы господина Мука и разноликих клириков носили совершенно невинный характер. Речь, как правило, шла о религиозных традициях его семьи, обрядах и молебнах. Ни одно из упоминаемых его наставниками имен не компрометировало контрразведчика ни малейшим образом: речь шла о людях почтенных и умеренных.
До тех пор, пока один старичок с завитой белой бородкой не упомянул настоятеля Дрохгара, как “исключительно преданного делу поиска Отцов, о котором вы, дорогой Мук, с такой горечью говорили в своем письме…”
– Нормальный темп! – приказал Ланкастер. – Сдвиньте назад, где там это?
– Вы можете съездить к нему, дорогой друг, – вкрадчиво мурлыкал старикан. – Я дам вам рекомендации, и не сомневайтесь, наш почтительный настоятель Дрохгар сможет очистить вашу душу от сомнений лучше всех прочих.
– Это было нижнее звено в цепочке, – вдруг громко произнес Брадден Дельво. – Новый настоятель в храмике, где традиционно исповедовалась вся его семья. Они долго готовились к этому моменту, и вот теперь все – старший офицер Надзора попался в сеть. Это не он к ним пришел… это они к нему. Проклятый Мук, почему ты не стал писать рапорт, ведь все же понимал, сволота, не мог не понимать, куда тебя тянут!
– Они там тоже не слабые психологи, – отозвался Каннахан. – ты думаешь, у них не было времени его просчитать? К тебе же они почему-то не пошли? Значит, четко понимали, с кем стоит иметь дело, а кто пойдет по начальству при одном только имени Дрохгара…
– Не спешите, – оборвал их Ланкастер. – Мартин, ищите встречу с Дрохгаром, и подробнее.
– Сейчас, – кивнул Белласко, вводя усложнение запроса.
Усыпанный рыжеватым песком небольшой круглый дворик, огороженный ноздреватыми глиняными стенами. Из выложенного белой плиткой куполообразного строения высотой едва больше человеческого роста, стремительно выходит узкоплечий, по-птичьи подпрыгивающий человечек в конусовидной шапке, низко надвинутой на лоб. Взгляд Мука фокусируется на его горящих, нервных черных глазах. Вот Дрохгар кланяется гостю. Белласко чуть ускорил темп. Взаимные приветствия, затем полутьма помещения, едва освещаемого каплевидным светильником на стене. Ковер на полу, застеленный зеленой скатертью стол с какими-то чашечками и плошками…
– …Поиск, брат мой, – журчал голос мятежного настоятеля, – есть нечто большее, нежели мы привыкли думать. По моему мнению, поиск Отцов есть веление самой судьбы, недаром ведь мы шли к нему столько столетий. Да, я знаю, вы возразите мне – а как же тогда Солнцеворот? Конечно, я поддержал своих братьев из Раммаха всем, чем только мог. Но знаете, я быстро разочаровался в них. Когда за дело берутся маньяки, не думающие ни о чем, кроме своей власти над людьми, да еще и используют в качестве инструмента совершенно невменяемых наркоманов… после того, как они разнесли трандарский комплекс, я, честно признаться, отчаялся. Да и как иначе?..
Дрохгар перешел к делу лишь на четвертой встрече, после того, как распаленный своими фантазиями Мук клятвенно пообещал мудрому наставнику сделать все от него зависящее для организации новой аэрокосмической корпорации в самом Платто-Хуско.
А мог он многое. В Хуско имелась примитивная система старта, с помощью которой на орбиту выводились многочисленные спутники связи. Трехступенчатая химическая ракета, использовавшаяся в этих целях, являлась, по сути, одним из элементов тяжелого “пакета”, созданного много десятилетий назад в Раммахе для старта первых планетолетов. Ни о каких пилотируемых полетах в Платто-Хуско не было и речи, так как ни один вменяемый политик не стал бы тратить ресурсы на подобное дело – как в силу его совершенной бесполезности, так и по политическим причинам: все хорошо помнили, к чему привела истерия с межзвездным поиском Отцов. Как по службе – контрразведка есть контрразведка, – так и по семейным делам, Мук находился в контакте с некоторыми весьма могущественными дельцами, имеющими определенные интересы в национальной аэрокосмической отрасли. Спутники были делом прибыльным, в их производстве и запуске участвовали десятки предприятий и банковских объединений.
После страстных проповедей настоятеля Дрохгара Мук загорелся не на шутку. И тогда Дрохгар сообщил ему несколько имен…
К восьми утра в лаборатории закончился кофе.
Все, эпизоды, имеющие те или иные зацепки, были просмотрены. В основном в ускоренном режиме, некоторые – более или менее тщательно. Оставался колоссальный массив информации, не имеющий явных признаков религиозно-подрывной тематики. Вообще жизнь злосчастного Мука оказалась до тошноты скучна и однообразна. Семья, редкие служебные командировки и бесконечная работа с документами – на подробный анализ всей этой нудоты могли уйти месяцы, а их не было, всех интересовал заговор.
Но с заговором получалось что-то не то. Заговор не клеился: по сути, кроме весьма опасных бесед на не самые душеспасительные темы Муку можно было инкриминировать лишь подкуп пары офицеров приграничной стражи для открытия “окна”, через которое время от времени шастали всякие подозрительные личности, по большей части из уголовников, проносившие на себе религиозную литературу и мелкие партии наркоты. Отправлял их, как и следовало ожидать, настоятель маленького храма в ближайшем к заставе городке. Обильный треп с несколькими крупными предпринимателями, имеющими интерес в энергетике и аэрокосмической отрасли, привел к заключению двух контрактов вполне невинного вида: один из клириков, являвшийся наставником Мука, слезно просил его помочь с поставкой в Оламо обычнейшего оборудования для тепловой электростанции. Оборудование было оплачено и отправлено на адрес сводного брата этого самого клирика, занимавшегося нефтедобычей. По словам Каннахана Уэнни, отчетливо выраженного двойного назначения вся эта электротехника иметь не могла.
В итоге Каннахан пожал плечами и сдался.
– Либо я совсем устал и суть дела от меня просто ускользает, – признался он, – либо же они готовились использовать Мука для каких-то гораздо более важных задач, но попросту не успели. Как-то странно все: они морочились с ним четыре года, а ведь за это время, используя его связи, можно было значительно расширить сеть агентов влияния, продырявить границу в сотне мест – но ничего этого сделано не было. Чего они ждут, спрашивается?
– Значит, чего-то действительно ждут, – хмыкнул Ланкастер. – Слушайте, Мартин, распорядитесь насчет завтрака, не аварийным же пайком нам тут питаться!
– Сырьевая аристократия Оламо регулярно закупает у ваших предпринимателей подобное оборудование? – неожиданно спросил Огоновский, поворачиваясь к Каннахану.
– М-может быть, – заморгал тот. – Вообще, насколько я знаю, наши концерны строили им комплексы под ключ, с уже готовой инфраструктурой энергообеспечения промыслов.
– Тогда, может быть, речь шла о льготных условиях сделки?
– Вы хотите сказать, что… – начал Брадден Дельво, но умолк на полуслове, задумчиво покачивая головой.
– Я хочу сказать, что мне принципиально непонятно, почему Мука так просили помочь в решении простого, как нам кажется, вопроса. Или заказчик из Оламо не имел возможности осуществить сделку самостоятельно? Разве в отношении королевства существует режим каких-либо санкций? Или оборудование было каким-то совсем уж нестандартным?
– А вот это уже интересно, – прищурился Ланкастер. – Продолжайте, Андрей, мне кажется, мы за что-то зацепились.
– Да я закончил, – поморщился Огоновский. – И теперь жду ответа от наших друзей.
– Я немедленно, как только вернусь в Департамент, займусь поисками ответа на ваш вопрос, – коротко поклонился Дельво. – Сам я в узкотехнических вопросах не разбираюсь, но мне не трудно поднять контракт и все выяснить. С архивами у нас все в порядке, ни одна бумажка никуда не пропадает.
– Хорошо, – Ланкастер встал и прошелся по лаборатории. – Тогда мы сейчас перекусим и вернем вас домой. Будем ждать новостей – пока вы для нас их главный источник…
* * *
Открыв глаза, Андрей машинально посмотрел на слабо светящееся табло хронометра, встроенного в стену его комнатки: было без пяти четыре. Он поворочался в постели, но, поняв, что заснуть уже не удастся, выбрался из-под легкого одеяла и отправился в санузел. Есть ему пока почему-то не хотелось, и поразмыслив, Огоновский решил прогуляться по территории клиники. Проходя по боковому коридору, ведущему к тыльному подъезду комплекса, он вдруг остановился и замер в неожиданности: где-то недалеко раздавались едва слышимые звуки рояля. Андрей прислушался. Слева, в тупике короткого коридорчика, находилась релакс-рум-5, служащая сейчас временным обиталищем леди Суинни, и там действительно стоял рояль. Огоновский заинтригованно хмыкнул: строение кистей ей, в принципе, позволяло подобные эксперименты, однако ж доктор готов был поклясться, что неведомый пианист исполняет не загадочную чужую мелодию, а нечто из древних европейских классиков.
Подойдя к двери, Андрей набрал известный ему код охранной системы и вошел в релакс-рум. Картина, увиденная им, заставила его приподнять в недоумении брови. Посреди просторного помещения с частично закрытыми жалюзи панорамными окнами сидела в глубоком кожаном кресле Суинни, одетая в легкий светлый комбинезон медслужбы Коонфедерации. В правой руке она держала бокал с вином, а левой плавно чертила в воздухе какие-то фигуры; глаза ее были прикрыты. За роялем, низко опустив голову – так, что распущенные волосы почти закрывали ему лицо, находился уинг-генерал Виктор Ланкастер. Китель его вместе с галстуком валялся на диване, белая шелковая сорочка без погон была расстегнута почти до пупа. Странно, но более всего Огоновского поразила не конфиденциальность обстановки, а изящная монограмма VL, вышитая золотом на правом рукаве гренадера. Услышав звук шагов, Ланкастер прекратил играть и развернулся вместе с табуретом.
– Из-звините, – забормотал Огоновский, приходя в себя. – Добрый день, леди Суинни.
– Это хорошо, что вы проснулись, – как ни в чем ни бывало заметил Ланкастер. – Прилетал Чандар, привез Суинни и рассказал, что утром почти у него на глазах был очередной выброс. Где-то над горами, как я понял.
– И что? – напрягся Огоновский.
– Ничего интересного, то есть какая-то ерунда – гнилые бревна, как он изволил выразиться. Но выглядел наш физик довольно возбужденным. Собственно, он прилетал для того, чтобы забрать какую-то дополнительную аппаратуру. Сказал, что до завтрашнего дня ни его, ни дипломата нам ждать не стоит. Вы, кстати, уже обедали?
– Еще нет, – мотнул головой Андрей. – Я, собственно, собирался погулять для аппетита в саду.
– А, – непринужденно взмахнул рукой гренадер. – Ну, когда нагуляете, приходите, перекусим вместе.
Огоновский согласно кивнул и вышел обратно в коридор. Дверь за его спиной плавно встала на место.
“ Вот это дела, – подумал он. – Неплохой культурный отдых, черт меня побери. Гренадерский генерал в самом куртуазном виде наяривает на рояле для разбалдевшейся чужой кошки. Расскажи мне кто о таком – не поверил бы никогда в жизни. Это уже не гусарство даже, а театр абсурда какой-то. Хотя, с другой стороны, законом не запрещено…”
На выходе слегка пахло озоном: стерилизатор здесь работал и днем и ночью. Андрей привычно прошел через автоматическую шлюзокамеру и, кивнув охраннику на ступенях, спустился в сад.
Деревья доставили с какой-то из планет Конфедерации уже взрослыми. Кое-где на ветвях виднелись первые плоды, пока еще мелкие. Огоновский присел на скамейку в тени высокой раскидистой яблони и глубоко вздохнул. В прежние времена он легко мог месяцами спать урывками, без намека на какую-либо размеренность – теперь же насыщенная событиями ночь и недолгий дневной сон оставили в голове неприятный туман. Избавиться от него было нетрудно, но Андрею не хотелось давить себя химией, какой бы безвредной она ни казалась.
– Хорошо, что я еще способен хоть чему-то удивляться, – пробормотал он, доставая из кармана комбинезона сигареты. – А с другой стороны, в ней действительно есть некоторое очарование… но все же Ланкастер? Кто бы мог подумать!
Все то, что ему приходилось слышать о командире почти забытого уже легиона “Мастерфокс”, никак не стыковалось с только что увиденной картинкой. Да и, кроме того, с первой же минуты знакомства Андрей видел в Ланкастере умного (еще бы!), но предельно жесткого и мрачного человека, не способного даже на мгновенную вспышку сентиментальности. Чего стоила его выходка с временным чинопроизводством их союзников из Хуско. Формально Ланкастер не имел таких полномочий, а значит, совершал воинское преступление. Но – так же формально, – ни один трибунал, исходя, в данной ситуации, прежде всего из соображений престижа Конфедерации, не мог отменить его решения. Загнанной лошади плети уже не страшны, так же не страшен любой приговор человеку, прошедшему через военные суды по обвинению в геноциде в отношении представителей собственной расы. Ни один судья, находись он в здравом уме, никогда не решится выносить ему обвинение в превышении служебных полномочий, учитывая, когда и при каких обстоятельствах оное превышение имело место. Это будет уже не суд, а просто анекдот, хохот на всю “обозримую часть Галактики”.
И все же другой – да-да, кто-то другой, лишенный этой жесткости и бронебойной уверенности в себе, – наверняка предпочел бы не рисковать. Подставятся союзники или нет, неизвестно, проще попытаться сделать так, чтобы этого не случилось! – а тут-то шея уже свернута. Но Ланкастер защищал союзников заранее, сразу снимая с них львиную долю ответственности. Временное чинопроизводство с принятием присяги на верность Человечеству, – извольте, раз они в чем-то виноваты, то сперва ответят перед нашим судом. А формулировка суда будет чеканной: “Действия согласно приказу вышестоящего начальника в условиях неясной оперативной обстановки”. Не виновны; могут требовать перевода на действительную воинскую службу в рядах Вооруженных Сил Конфедерации Человечества.
Кто-то там, на том берегу, хочет судить наших солдат?
Огоновский глубоко вздохнул и бросил окурок в стоящую рядом урну. Более всего ему не хотелось сейчас думать о заговорах, клерикальных интригах и тайнах. Ему хотелось услышать пение птиц – здесь. Под этим чужим небом, в судьбе которого он уже принимал однажды самое непосредственное участие. Но птиц в голодных полуразрушенных городах давно съели…
Он вдруг вспомнил себя мальчишкой, стоящим на высоком обрывистом берегу могучей зеленой реки, сонно несущей свои воды на юг. Он стоял и смотрел на огромный прогулочный лайнер, медленно идущий вниз по течению. Палубы корабля пестрели яркими нарядами веселящихся пассажиров, слабый теплый ветер доносил до него сочные аккорды оркестра. Судно уходило все дальше и дальше, постепенно скрываясь в легкой дымке над рекой, а он оставался на этом обрыве, никем, скорее всего, и незамеченный.
Вот прекрасный корабль исчез, навсегда уйдя из его такой короткой еще судьбы, но что-то осталось в мальчике на высоком берегу, что-то неуловимое, способное вдруг вернуться – когда-нибудь, – тихим ветерком пережитого некогда волнения, заставившего его провожать тот, растворенный уже в пене воспоминаний, огромный белый лайнер.
По губам Андрея пробежала слабая улыбка. Он на миг прикрыл глаза, потом встал и, сгорбясь, пошел к серым ступеням, возле которых дремал, прислонившись к перилам, рослый охранник с излучателем на груди.
Ланкастер встретил его уже в кителе и при галстуке.
– Значит, вы все же решились отобедать? – спросил он. – Что ж, сейчас мы с этим разберемся.
Заботливые проектировщики оборудовали релакс-рум кухонным программатором и лифтом, доставляющим все заказанное снизу. Сдвинув в сторону щиток панели ввода, Ланкастер задумался над появившимся перед ним меню.
– Вам, как обычно – одно мясное и куриные котлеты? – спросил он, обернувшись к Суинни.
Та раздвинула в улыбке губы, отчего Андрей получил прекрасную возможность разглядеть сверкающие белизной треугольные клыки, и мягко кивнула. Не желая демонстрировать неожиданно одолевшее его смущение, Огоновский поспешил к панели.
– Я, пожалуй, белый суп и овощное рагу, – сообщил он Ланкастеру.
– Отлично, – закивал гренадер, – поищите в рояле, там еще немного виски осталось.
– Где?! – зажмурился от изумления Огоновский.
Читать бесплатно другие книги:
