На суше и на море Подгурский Игорь

Глава 5

НОЧНОЙ ДЕСАНТ

Задов скучал, облокотившись на шлагбаум заставы. В наряд по контрольно-пропускному пункту он заступил на пару с Хохелом. До полуденной жары было еще далеко, со стороны моря налетал свежий ветерок, ласково шевеля роскошный чуб, торчавший из-под каракулевой кубанки с малиновым верхом. Этот чуб, почти полностью прикрывавший правый глаз, был предметом особой гордости Задова и придавал ему лихой и бесшабашный вид. Хохел же отпросился у Левы, как у старшего по КПП, смотаться на пару часов в Лукоморье по своим делишкам. Лева согласился с легким сердцем и одним условием: у него закончилось курево, и Щирый должен был прикупить кисет табачку. О папиросах Лева даже не мечтал: до ярмарки оставалось еще два месяца. При определенной доле везения можно было разжиться куревом по сносной цене у заезжих купцов из Укляндии. Хохел клятвенно обещал приложить все силы. Неожиданных проверок по службе на заставе давно не опасались, и Задов безмятежно ждал напарника.

На тот день заместитель командира по высокому моральному духу объявил коллективный поход на рыбалку в целях сплочения коллектива. Больше всех радовался штабс-капитан Нестеров. Он взял напрокат у подводников острогу для охоты на акул.

Задова и Хохела немедленно определили во внеочередной наряд по заставе. Несмотря на вредный и скандальный характер, оба не возражали, а в душе были даже рады: дети земли, они несколько опасались и сторонились авиатора.

Задов вывернул карманы бриджей. Жалких табачных крошек не хватило бы на затяжку и карлику. Лева вздохнул и вслух сказал: «Эх, курнуть бы!» В ответ послышалось: «Налетай! Покупай! Не проходи мимо, честной народ!» Задов осторожно посмотрел на небо. Солнце только карабкалось по небосводу, до полудня было еще далеко. Огляделся вокруг: никакого народа вблизи не наблюдалось, а уж честного тем более.

Голос не унимался: «Минздрав реальности не врет – отечественные сорта табака полезны круглый год». Лева заглянул за будку. Перед ним стоял коробейник с огромным лотком, с широким кожаным ремнем через плечо. Задов ахнул и даже не поинтересовался, откуда взялся офеня. На лотке лежали открытые пачки с папиросами, ровными рядками стояли разномастные баночки с табаком, лежали листы разноцветной бумаги для самокруток. На откинутой крышке были закреплены проволокой трубки и мундштуки на любой вкус из дерева, кости и морской пенки.

Задов сунул руку в карман и тяжко вздохнул. Ничего, кроме гнутой пивной пробки, пальцы не нащупали. На днях он отмечал день ангела в офицерском кафе, а прослыть жлобом в отряде страшились все, кроме Хохела.

– У вас сегодня счастливый день, – не унимался коробейник, выставив вперед ногу в щегольском новом лапте. – Наш приказчик проводит бесплатную акцию: можно взять по одной штуке товара бесплатно, а то, что придется по вкусу, потом можно будет купить со скидкой, – он поднял указательный палец. – Не лаптем щи хлебаем, идем в ногу с цивилизованным миром.

«Вот свезло так свезло», – пронеслись мысли в голове под каракулевой кубанкой.

Лева достал пустой портсигар и, щелкнув крышкой, произнес через губу, напуская равнодушный вид:

– Показывай товар, купчина.

Было видно, что такое обращение польстило простому коробейнику, и он с жаром начал расхваливать товар.

– Папиросы «Беломорканал».

– Боже упаси! – Леву аж передернуло от нахлынувших воспоминаний. На стройке века ему пришлось изрядно потрудиться: валить лобзиком вековые ели.

– «Герцеговина Флор»? – ничуть не смутившись, продолжил коробейник.

Первые папиросы легли в портсигар. Лева зацепил ногтем парочку, вслед за ними отправилась коричневая англицкая пахитоса «Питер».

– Рекомендую сигаретку без фильтра «Аврора», – доверительно произнес продавец. – Не забудьте душистый турецкий табачок попробовать – «Грезы Востока».

Леву долго упрашивать не пришлось. Последней в портсигар еле влезла папироса с нарисованным на бумаге синим парашютом. Такую татуировку он видел у командира на плече, когда парились в бане. Задов с сожалением захлопнул портсигар, полный под завязку.

– Настоящего ценителя сразу видно. – Коробейник чуть заметно усмехнулся в бороду. – Походный кальян не нужен? О-ч-чень скрашивает одиночество в пустыне, – и указал на маленькую стеклянную колбу с коротким шлангом, в которой клубился ядовитый зеленый дымок.

Но Лева не отводил горящих глаз от трубок. Ему очень хотелось наладить контакт с командиром немецкой субмарины капитан-лейтенантом Отто Вендтом, утерянный после совместного похода к острову Безымянный. У Левы было хобби – коллекционировать чужие вещи повышенной ценности. Он справедливо полагал, что дорогое и ценное нормальный человек без присмотра не оставит. Поэтому именной кортик и цейссовский бинокль возвращать не собирался, а законтачить было нужно. Морякам появляться на берегу было строго запрещено, что не мешало им, однако, постоянно находиться под градусом. Задову тоже хотелось припасть к таинственному источнику огненной воды. Нужен был повод для примирения.

– А трубочки для настоящего моряка не найдется? – осведомился он.

– Морские волки предпочитают короткие трубки-носогрейки. – Коробейник снял с фиксатора темную короткую трубочку из верескового корня и протянул Задову вместе с маленькой железной коробочкой. – Это табак «Тропик Козерога». Специально для тех, кто бороздит моря и океаны. А это – лично от меня. Так сказать, презент! – Он протянул Леве внушительного размера сигару в алюминиевом футляре. – Настоящая кубинская. Свернута по спецзаказу.

Задов все засунул в бездонные карманы бриджей. С чувством произнес:

– Ну удружил. Спасибо! Как с табачком определюсь, сразу у тебя отоварюсь. Как найти тебя?

– Я сам приду. Не ищи. Волка ноги кормят, под лежачий камень вода не течет… Надо как-то товар продвигать, – с этими словами коробейник захлопнул крышку и зашагал в сторону Лукоморья, увязая лаптями в песке.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, Задов щелкнул портсигаром и наугад выбрал аглицкую душистую пахитоску «Питер». Чиркнув спичкой, он прикурил и глубоко затянулся. Измученный никотиновым голодом организм отозвался приятным головокружением. Благодушное умиротворение охватило Леву, захотелось с кем-нибудь пообщаться. Вокруг были только песчаные дюны, сторожка и опостылевший шлагбаум. Выпустив дым через ноздри, Лева пожаловался своей тени: «Скучно мне здесь». Неожиданно тень ответила:

– Наконец-то на меня обратили внимание! А мне, думаешь, с тобой не скучно? Только ночью от тебя отдыхаю. Думаешь, в том мои мечты, чтоб меня ногами топтали день-деньской?

Задов поперхнулся дымом и надсадно закашлялся. От кашля и удивления глаза у него поползли на лоб. Разговор из любопытства он решил поддержать.

– И кем бы вы хотели быть, су-су-сударыня? – С тенью, даже собственной, он разговаривал впервые и решил быть вежливым.

– Мне кажется, мое предназначение – быть художником. Черный цвет такой насыщенный! Оттенки его безграничны.

– А тебя никто не держит! Лети отсюда. – Задов надулся и отвернулся от скандальной собеседницы, задетый тем, что его неотъемлемая с рождения часть выражает недовольство хозяином.

Через минуту, скосив глаза, он обнаружил, что его тень исчезла. Он прикурил от почти скуренной папиросы вторую. Английский табак был действительно хорош. Сделав пару затяжек, Лева услышал за спиной деликатное покашливание. Он обернулся на звук и чуть не выронил от удивления папиросу. Тень вернулась, она была намного больше. На голове у нее красовалась широкополая шляпа, в одной руке она держала малярную кисть, в другой – бутылку. Лева потрогал голову. На голове он нащупал неизменную, кубанку, но отбрасываемая тень была в шляпе. Возвращенка без тени раскаяния начала ныть и жаловаться:

– Эти подмастерья никогда не поймут настоящего мастера. Не нравятся им мои черные картины! Жизни в них, говорят, нет. А кто сказал, что я рисую жизнь?

Беседу Задов не поддержал. Повертел в руках недокуренную папиросу и щелчком отбросил в сторону. «Пришло время бросить курить», – подумал Лева и вышел на солнце, оно уже было в зените. Задов стал к солнцу так, что отбрасываемая тень стала поменьше. Непризнанная художница без устали продолжала ныть и жаловаться. Лева стал напевать песенку, тень стала подпевать. Задов перестал петь и, насупившись, начал считать песчинки в ближайшем бархане.

За этим занятием его застал Хохел, вернувшийся из Лукоморья. По его лицу блуждала довольная улыбка. Все намеченные делишки он успел провернуть. На подходе он заорал:

– Лева! Я тебе настоящей моршанской махорочки прикупил. Папирос в городе днем с огнем не сыщешь. Надо ждать ярмарку.

– Не курю! – буркнул Задов и, сославшись на какие-то пяточные колики, двинулся в отряд, оставив на заставе Хохела за старшего.

Щирый проводил его недоумевающим взглядом. Какой-то Лева был не такой, да и тень у него была странная: она скользила по песку то слева, то справа от него, иногда забегала вперед. А, это же от больных пяток походка такая… В конце концов Хохел перестал ломать голову, сел на скамеечку у шлагбаума и достал кулек с семечками.

В отряде уже все вернулись с рыбалки, так ничего и не поймав, и разбрелись по своим делам. Задов нашел в курилке одного Батыра. Лева протянул ему портсигар, на крышке которого красовался вензель в виде буквы «N» с императорской короной из разноцветной эмали сверху.

Бек вообще-то не курил, но любую халяву считал благосклонностью степных богов. И в этот раз Батыр не посмел отказаться от дара небес. Задов же, поминутно оглядываясь на присмиревшую тень, отправился к берегу, на ходу извлекая из кармана кубинскую сигару. По пути он заскочил на почту. Вложив алюминиевый цилиндр в березовый туесок, он надолго задумался над адресом. В конце концов Лева написал: «Америка. Научно-исследовательский центр имени Стивена Кинга. Агенту Смиту». Зачеркнул слово «агенту» и дописал: «Просто Смиту». Удовлетворенный точностью и лаконичностью адреса, Лева двинулся в сторону берега, где у причала ошвартовалась громадина субмарины.

Увидев Задова, вахтенный матрос молча заступил ему дорогу на сходни. Вызвать капитана, а тем более пропустить Леву на подводную лодку матрос категорически отказался, ссылаясь на приказ. Трубку и табак, впрочем, взял и пообещал передать, как только его сменят на посту. Лева хотел вручить презент командиру лично, но топтаться у трапа не позволяла гордость. Вахтенный угрюмым взглядом проводил Леву, пока тот не скрылся из виду, и на всякий случай пересчитал многопудовые швартовые тумбы. Обе были на месте. После совместного морского похода немецкие подводники от герра Задова ничего хорошего не ждали.

К этому времени Батыр уже сумел открыть портсигар. Человеческий разум одержал верх над хитрой коробочкой – надо было поднять ногтем крышку. Бек выбрал из разнокалиберных папирос одну, покрытую загадочной арабской вязью. Плавные линии сложились в название «Грезы Востока», затем, хитро свиваясь, изображали всадника с пикой в руке. Бек огляделся в поисках огонька. В курилке всегда лежало громоздкое огниво. Из-за размеров, точнее безразмерности, его не умыкнули. Чиркнув рашпилем по кремню, Бек с первого раза зажег веревку-фитиль, раздул и прикурил от него папиросу.

После первой затяжки Беку пахнуло в лицо степным ветром, наполненным запахом разнотравья с терпкой нотой табуна. Он затянулся поглубже. Ближайшая к курилке самодельная клумба была обложена для декора булыжниками. Сквозь табачный дым со стороны клумбы послышались знакомые голоса. Небо! Камни звали Батыра к себе. Он в несколько прыжков подскочил к клумбе и опустился на колени. Бек выворачивал булыжники из земли, и подносил к лицу, и говорил с ними. Он узнавал воинов своего джуза, с которыми по молодости и дури увязался в поход на Бухару. Назад он вернулся один, потому что проспал сигнал атаки. Он поднимал камни и говорил с ними, и камни отвечали ему.

Мимо проходил Дзержинский и, поглядев на Бека, подумал: «Молодец! Хоть кто-то следит за цветами, облагораживает клумбы». Феликс любил цветы и равноправие, больше ничто не трогало его горячее сердце в этой реальности. Он зашел в курилку, увитую диким плющом. Хоть какая-то защита от палящего солнца… Узрев блестящий портсигар, Феликс быстро вытащил наугад папиросу и прикурил, чиркнув спичкой о полустертую грань коробка, извлеченного из кармана галифе. Вдоль белого бумажного мундштука шла красная надпись «Аврора».

Приятный полумрак курилки расслаблял, пытаясь притупить бдительность. На столик с портсигаром упала зыбкая тень. Отодвинув стебли плюща, в проеме арки встал человек в кепочке и жилетке, застегнутой на все пуговицы. Он лукаво улыбнулся в бородку и, прищурив глазки и знакомо грассируя, произнес:

– Здравствуйте, батенька! Архижарко сегодня!

Железный Феликс окаменел, но, будучи человеком вежливым, ответил:

– Добрый день вам! Наденьке низкий поклон передавайте. – Сидя на скамейке, Дзержинский склонился и рукой коснулся земли.

– Непременно.

Разогнулся Дзержинский только тогда, когда окурок прижег пальцы.

Воровато оглядевшись по сторонам, он перевел дух. Никого не было, только Батыр продолжал выдергивать из земли камни и складывать в пирамидку, вытирая рукавом халата. Дрожащими пальцами Феликс нащупал в портсигаре новую папиросу и закурил. На ней – уже черным шрифтом – было написано: «Герцеговина Флор». Находясь в полном сознании, он быстро сделал несколько глубоких затяжек. «Действительно, архижарко, – смущаясь неизвестно чего, подумал он. – Надо почаще выбираться из подвала на свежий воздух».

В дальнем углу курилки раздалось тихое покашливание, и голос с грузинским акцентом произнес: «Слышь, чахоточный! Ты бы поаккуратней баловался с анархистским табачком, так и до левого уклона недалеко. Да и до беды тоже!»

Дзержинский даже не повернул голову на голос. В мозгу пронеслось: «Коба! Они иногда возвращаются!» Скомкав горящую папиросу в кулаке и не обращая внимания на боль, Феликс помчался к штабу. Перепрыгивая через ступеньки и грохоча сапогами, он, как революционный вихрь, ворвался в кабинет командира отряда с криком: «Я видел Ленина!»

– Тише! – зло процедил Владимиров. В руке у него была тоненькая кисточка с каплей краски. Оловянного солдатика он успел спрятать в потайное отделение стола. Кивер драгуна опять не удалось докрасить.

– Я видел Ленина! – еще громче проорал Дзержинский.

– Тихо! – теперь орал командир. – Я тоже видел Ленина! Нас курсантами выводили почтить память вождя в эту… пирамиду… гробницу. – Владимиров досадливо щелкнул пальцами. – Во! В Мавзолее, в хрустальном гробу, я его видел!

– Он сейчас был в курилке! Живее всех живых!

Владимиров подскочил к окну и рывком раздернул тяжелые бархатные шторы. В беседке сидел человек в полувоенном френче, с вислыми рыжими усами и дымил изогнутой трубкой. Почувствовав на себе взгляд, он поднял изрытое оспинами лицо и с прищуром посмотрел на командира. Желтые рысьи глаза заглянули Владимирову прямо в сердце. По лицу человека в курилке мелькнуло подобие усмешки. Он выпустил несколько колечек дыма.

Владимиров резко задернул шторы и шепотом сказал:

– Ленина там нет! – Потом осторожно отодвинул край шторы и посмотрел одним глазом. В беседке-курилке было пусто. – Там никого нет!

Владимиров подскочил к другому окну и протер глаза. По плацу шел Батыр, сгибаясь под тяжестью камней, зажатых в руках. Он горячо в чем-то оправдывался перед ними. Следом за беком брела группа прозрачных узкоглазых воинов в изрубленных доспехах. Даже издалека было видно, что они костерили Батыра почем зря. С каждым шагом они становились все призрачнее. На глазах истончались, превращаясь в клубы дыма.

Потрясенный Владимиров обернулся и, оглядев Дзержинского, спросил, принюхиваясь:

– Паленым пахнет! Что это у вас из кулака дым идет? Натерли чем-то?

– А-а-а! – страшно закричал Дзержинский, разжав кулак. На пол упал смятый, еще дымящийся окурок. Феликс тряс рукой и всей пятерней пытался подержаться за мочку уха. Получалось плохо.

Командир склонился над тлеющим бычком и, широко раздувая ноздри, принюхался. Сладковатый запах напомнил Владимирову афганские дуканы. Там в ходу был такой же дурман-табак, но к этому примешивались посторонние, ни на что не похожие запахи. Командир поспешно затоптал окурок и скомандовал:

– Скуратова ко мне!

* * *

В кабинет командира в резко распахнувшуюся дверь влетел Задов. За ним прошел Скуратов, препроводивший Леву к столу ласковым тычком кулака. Вошли они без Дзержинского. Тот заперся в своей отдельной каморке подземелья, объявив, что свежий воздух вреден для его здоровья. Замыкал шествие Кузнецов. Сегодня он был дежурным по отряду. Раскрыв портсигар, Малюта положил его на стол Владимирову со словами:

– Вещественные доказательства! Раньше на Руси за табакокурение рвали ноздри раскаленными щипцами и били батогами.

Лева закрыл нос руками и горячо сообщил:

– Я больше не курю. Бросил.

– Как выглядел коробейник? Приметы? Думай быстрее, – отрывисто бросил Николай и прибавил несколько шипящих немецких слов.

Все уставились на Леву.

– Я не могу думать, когда на меня так смотрят, – прогундосил Задов, не отрывая ладони от лица. К словам Скуратова все относились серьезно, даже если он выражался иносказательно и шутливо…

– Обычный торгаш! На щеке синяя родинка под глазом, в виде слезинки, – вспомнил Задов.

– Акакий! – захохотал Малюта и пояснил: – Вредитель-любитель. Творческая личность, пакостит исключительно из любви к искусству. Почетный председатель жюри запрещенного конкурса Подлянок. В нескольких реальностях объявлен в розыск. Как перемещается – неизвестно. Самородок! – уважительно продолжил Скуратов. – Потолковать бы с ним накоротке, только теперь ищи-свищи!..

– Кого еще облагодетельствовать задарма успел? – спросил Леву командир, выуживая из портсигара папиросу с голубой эмблемой воздушно-десантных войск.

– Капитану подлодки трубочку с табачком «Тропик Козерога» через вахтенного матроса передал, – четко, без запинки, отрапортовал Задов, наконец отняв руки от лица. О сигаре, отправленной в Америку, он благоразумно решил умолчать. Все равно почта работала из рук вон плохо. Авось скурят по дороге…

Владимиров в раздумье произнес:

– Баранов докладывает, что все подводники постоянно находятся в подпитии. На берег им сход запрещен? Запрещен, в том числе и капитану, а тут еще табачок подвалил. Откуда спиртное только берут?!

– В трезвом состоянии тяжело командовать мертвым экипажем. Даже если это твои боевые товарищи, – произнес Кузнецов.

– Субординация на субмарине не нарушается, – доложил Скуратов. – Офицеры пьют в кают-компании, нижние чины – отдельно. – Малюта как всегда был в курсе.

– Да самогонку они гонят! Собрали аппарат и гонят, – завистливо ляпнул Задов и прикусил язык. Стукачество атеист Лева считал смертным грехом.

Кузнецов только хмыкнул. Малюта одобрительно кивнул. Владимиров снял телефонную трубку и, подув в мембрану, сказал:

– Соедините с капитаном подлодки.

– Капитан-лейтенант Вендт! Слушаю! – тотчас раздался голос немца, как будто он находился рядом с телефоном.

– Э-э-э, что вы можете сказать, капитан… – спросил Владимиров и замолчал. Словесные экспромты получались у него хуже, чем действия в боевой обстановке.

– Как-то раз в Карибском море захватили мы фрегат! – без паузы раздалось из телефонной трубки.

«Логично, – проникся уважением к подводнику командир отряда. – Какой вопрос, такой ответ».

– По-моему, он уже пыхнул трубочкой! – объявил Владимиров.

– Бека и Баранова ко мне! Идем на подводную лодку. Проведаем камрадов, заодно и проинспектируем.

Скуратов кивнул и указал Леве глазами на дверь. Задов опрометью бросился вызывать заместителя командира отряда по высокому моральному духу.

* * *

Инспекция по проверке субмарины во главе с командиром отряда вышла из штаба и двинулась в сторону берега. Скоро показался причал с пришвартованной к нему бронированной громадой субмарины, похожей на спящего кашалота. Дорогу им перебежал большой краб, кативший перед собой кокосовый орех. Пальмовый воришка боком двигался в сторону моря, где прибой безостановочно набегал на прибрежный песок. Когда инспекция подошла к подлодке, вахтенный уже успел вызвать капитана. Отто Вендт поправил фуражку и собирался отдать рапорт, когда все поднимутся на борт.

Последним по сходням поднимался Баранов. Неожиданно конец сходней, закрепленных на борту субмарины, сорвался и рухнул в воду – вместе с заммордухом. Баранов попытался уцепиться за проклепанный борт и вскарабкаться на подлодку, но руки его скользили по броне беспомощными движениями щенка, скребущегося в дверь. Баранов судорожно дергался в морской воде среди окурков и радужных пятен солярки. Компанию ему составляла пара дохлых рыб. Они лениво толкались белыми вздувшимися брюхами о борт и лицо Александра Михайловича.

– Человек за бортом! – рявкнул капитан-лейтенант и, ухмыльнувшись, доверительно сообщил командиру отряда: – С нашим наблюдателем от национал-социалистической партии приключилась такая же история.

– Утонул? – с надеждой спросил Батыр.

– Нет, мой адмирал. Оно не тонут, – ответил подводник с сильным акцентом на неожиданно испортившемся русском языке.

Вахтенный матрос притащил багор и попытался протянуть его барахтающемуся за бортом Баранову. Бек вырвал древко из рук моряка и, хищно прищурившись, проверил остроту крюка. Затем резкими тычками Батыр приступил к спасению заместителя по высокому моральному духу. Баранов отчаянно уворачивался от багра. Операция помощи на водах затягивалась. Острый багор мелькал все ближе к голове спасаемого. Заммордух вспомнил: «Спасение утопающих зависит исключительно от них». Он глубоко вздохнул, набрав в легкие побольше воздуха, и длинным чемпионским нырком отправился под сваи причала. Через минуту его можно было видеть плывущим к берегу.

– Я же говорил: оно не тонут, – сказал немец, стараясь говорить в сторону. От него ощутимо несло перегаром.

Батыр разочарованно отдал багор вахтенному.

– Показывай давай, веди! – На подлодке он чувствовал себя уже намного уверенней. – Посмотрим, как ты мою каюту оборудовал.

Капитан лихо козырнул, и все вместе они двинулись по палубному обрешетнику к прямоугольнику рубки. На подлодке кипела работа. На корме сидел боцман и вязал шарфы для команды из длинных бурых водорослей. Спицы так и мелькали в его руках. Черный стомиллиметровый ствол орудия чистили огромным ершиком трое матросов. Перед этим они густо смазали машинным маслом его станину. Комендоры скользили, падали, матерились, но упорно продолжали работу. Флотское безумие было в полном разгаре. Батыр ткнул в их сторону оттопыренным мизинцем и одобрительно буркнул, обращаясь к капитану:

– Поощрить, короче!

– Докладываю голосом! – собравшись с духом, начал капитан подлодки. – Ночью акустик слышал слабые шумы винтов субмарины класса «малютка» на траверзе. Прослушивались нечетко и недолго, быстро стихли.

– Почему сразу не доложили? – Командир отряда начал закипать. – В этом море только ваше судно имеет двигатель.

– Сход на берег команде запрещен. Телефон, который нам выдал герр Хохел, лишен наборного диска. Связь односторонняя, герр командир. Как в походе.

Владимиров скрипнул зубами и спросил:

– А ваш акустик закусывает? Ему ничего не померещилось?

Отто Вендт с обидой в голосе ответил:

– Он по шуму винтов определяет тип любого судна. Образование у нашего гидроакустика не ахти какое, всего восемь классов – во время войны призывали всех подряд, – но терпения и сообразительности у него хватит на троих. Ганс сутками сидит у приборов и буквально влюблен в свое дело. Надо отдать ему должное: добился многого, виртуозный слухач. Обычный, нетренированный слух мало чего различит в шуме моря. Для него все сливается: шелест, треск, свист разных тонов, глухие и звонкие удары – будто настраивается духовой оркестр. У Ганса все шумы разложены по полочкам. Услышит в наушниках, будто бумага рвется, сразу определит: это волна ложится на песок берега, а если словно кто-то раздирает лист картона – это волна бьется о борт корабля. На близком расстоянии наш слухач может услышать топот ног по палубе чужого судна, звон упавшей на камбузе тарелки. Я не преувеличиваю: наш гидроакустик – один из самых популярных и уважаемых матросов на корабле… – Тут капитан перевел дух и пригласил гостей в кают-компанию.

Внутрь подлодки вел трап. Внизу на первый взгляд было не развернуться. Все инстинктивно пригнулись, пробираясь в стальное нутро. Тусклые лампочки освещали трубы, переборки, пучки проводов. Первым, нащупывая ногой стальные перекладины, спустился капитан. За ним осторожно последовали остальные.

Скоро они стояли в узком, тесном, забитом трубами, маховиками и разными механизмами отсеке. В носовой части отсека были установлены три стальных цилиндра. Затворы торпедных аппаратов напоминали величиной и формой огромные крышки от кастрюль. Над полом на стальных направляющих рельсах покоились две торпеды. Направляющие блестели свежей смазкой. На стальных боках торпед белой краской готическим шрифтом шли надписи: «Привет от великого Батыра – властелина морской бездны» и «За Лукоморье!»

Бек благосклонно хмыкнул. Владимиров и Малюта переглянулись. Капитан субмарины ласково погладил одну из стальных хищниц и задумчиво произнес:

– Это «крапивник», самонаводящийся на цель. От этой торпеды нет спасения на море и на суше – в пределах полосы прибоя.

Узкий проход вел в недра лодки. По бокам на цепях висели койки матросов; внизу, в специальных креплениях, размещались знакомые торпеды. Над тюфяками виднелись фотографии – все более чем откровенные. Воздух в подлодке был спертым, но его перебивал запах, который ни с чем нельзя было перепутать. Устойчивый запах самогона, настоящего первача. То ли лодка проветривалась недостаточно, то ли самогонный перегонный заводик работал на полную мощность.

– Где остальная команда? – поинтересовался Скуратов.

– Полдничают на камбузе, согласно распорядку дня, – помявшись, ответил капитан.

Владимиров посмотрел на часы и удивленно поднял брови: стрелки показывали час дня.

– Не рановато?

Капитан-лейтенант сделал вид, что не расслышал. Пригибаясь, они осторожно двинулись дальше, то и дело ныряя под какие-то трубы. Люди словно вползали в глотку громадного стального зверя. Казалось, переборки медленно смыкаются вокруг них. Наконец они дошли до отсека гидроакустика. Под потолком переплетались трубы, шланги, торчали разные рычаги и ручки. Мерцали датчики и циферблаты. Посреди рубки, окруженный механизмами и приборами с двигающимися стрелками, стоял стол. Оборудованием было забито все вокруг, бесчисленные ряды кнопок весело мигали. Владимиров вспомнил детство, елочные гирлянды, далекий город – и вдруг почему-то призывной пункт и стриженных под машинку сверстников. Почему призывной пункт?.. Ах да, запах самогона, сивуха!

Кроме оборудования в отсеке был матрос. Гидроакустик – гордость капитана и один из лучших членов экипажа субмарины – нес бессменную вахту. На металлическом столе стоял громоздкий прибор, от него шли проводки, с которых свисали наушники. Рядом лежал опрокинутый стул. Слухач стоял рядом со столом на коленях, положив голову на стол, и громко храпел. Рядом с ним на полу находилась огромная бутылка, наполовину полная мутной жидкости.

– Может, у него терпения и сообразительности действительно на троих, – сказал уважительно Скуратов и поднял с пола бутыль, – но пьет он за пятерых, да к тому же и не закусывает. Это уже ни в какие ворота не лезет!

– Ганс не железный, он тоже должен отдыхать! – начал оправдываться капитан-лейтенант. – А закусывать нечем. Герр Хохел поставил нам просроченные консервы. Банки так вздулись, что их опасно открывать. Одну проткнули – весь камбуз потом сутки драили. Кусок в горло не лезет – пусть сам их жрет. Еще он привез несколько мешков сахара и бочонок бараньего жира. Наш кок – на все руки мастер, но из сахара у него получается всего два блюда: леденцы и вот это… – капитан субмарины рукой указал на бутылку.

Владимиров посмотрел на Скуратова.

– Все съест! До последней баночки! – заверил командира Малюта, нехорошо улыбнувшись. – Еще и добавки просить станет.

Пригласительный билет на банкет в скуратовский подвал Хохелу был обеспечен.

Все молчали – каждый о своем, но дружно. Обстановку разрядил скрежет железа. В металлической переборке открылся люк, и в гидроакустический отсек вошел кок в белом колпаке с подносом, уставленным вместительными железными кружками.

– Господин капитан-лейтенант, – обратился повелитель сковородок, кастрюль и змеевиков, – обед готов!

– Обедать! – не без удовольствия проговорил Батыр и потер ладошки. При этих словах акустик храпеть перестал, но не проснулся.

– Чем богаты! – развел руками Отто.

Обедали стоя, не сходя со своих мест. Кок с подносом обошел всех присутствующих; все замерли с кружками в руках, выжидательно смотря на командира отряда.

– Приятного аппетита! – наконец выдавил из себя Владимиров и первым осушил свою кружку залпом. Его примеру последовали остальные.

– Настоящий боевой обед! – крякнул Скуратов и занюхал его кончиком бороды.

Кок расцвел и скромно спросил:

– Вам понравилось?

– Действительно вкусно! – согласился Малюта.

– Добавки?! – встрепенулся кок.

– А-атс-тавить! – скомандовал Владимиров. Его начинало штормить.

– По-моему, обед обычный, – подал голос акустик, не открывая глаз. – В приличном ресторане его бы постеснялись подавать… – Он снова захрапел.

– Там варят не из сахара, – возразил капитан, немало обрадованный новым направлением разговора. Он почувствовал, что сгущавшиеся над его головой тучи рассеялись.

– И без болтов. – Батыр вытащил из своей кружки стальной болт. Он облизал его и скривился. – Что это такое? – Вид у бека был суровый.

Владимиров засмеялся. Ему стало хорошо на душе и легко на сердце.

– Почему обед варите с болтами? – строго спросил капитан кока.

– Во-от он где! – расплылся в улыбке кок. – Это же от компрессора. Вот боцман обрадуется! Он его искал, искал… Когда мы на проклятый риф наскочили, тот, который нас чуть не утопил. Как шибануло! Мы искали, искали, а он, оказывается, в кастрюле валялся… Вот хорошо, а то компрессор водорослями подвязали, работает, но… А болт чистый был, господин капитан-лейтенант! Боцман сам во время приборок все машинным маслом смазывает. От него в обед грязь попасть не могла… ну, если смазка там.

– В следующий раз все болты смазывать бараньим жиром, – приказал Батыр. – Кока тоже в приказ. Поощрить.

– Какой компрессор? Какой болт? А где запасные части? Компрессор – это же важный механизм, а они… водорослями! – завелся Владимиров. Он вопрошал уже двух капитан-лейтенантов, стоящих перед ним.

Близнецы, синхронно открывая рты, ответили, что рапорт на запчасти зампотылу они подали сразу же по возвращении из похода.

Тут кок принес добавки: повторение обеда и леденцы – сахарные черепа на палочках. Потом командир отряда посетил камбуз и за минуту демонтировал маленький перегонный заводик при помощи большой кувалды. На этом инспекция субмарины и личного состава экипажа закончилась. Поддерживаемый Скуратовым командир сошел на берег по восстановленным сходням. Остров качался под ногами. Бек остался на субмарине со словами: «Пока в море слышен шум чужих винтов, Батыр не оставит камрадов». Сочно облобызав по очереди всех троих капитан-лейтенантов, бек рухнул рядом с акустиком. Его отнесли в персональную каюту.

Капитан лодки после проводов заглянул в отсек и сказал акустику, свернувшемуся калачиком под столом:

– Ганс! Как услышишь что-то подозрительное, сразу же с докладом ко мне.

– Есть, командир! – ответил акустик, не открывая глаз, и поудобнее устроился на стальном полу.

Отто побрел к себе в каюту. Его швыряло от переборки к переборке. На море стоял полный штиль. До ужина было далеко.

* * *

По круглому диску луны – волчьего солнышка – плыли облака. Они кружились вокруг нее в безумном хороводе и складывались в картины одна страшнее другой. Наступило полнолуние.

На берегу, в комнате дежурного по отряду, одиноко горел огонек. По боку субмарины мерно шлепали волны. Вахтенный офицер стоял, опираясь на леерное ограждение, подставляя лицо лунному светилу. Неожиданно из переговорной трубы раздался голос:

– Докладывает гидроакустический пост: четко прослушиваются шумы винтов, предположительно десантных барж.