На суше и на море Подгурский Игорь

– Ты поужинал, Ганс? – скептически спросил вахтенный офицер.

– Виноват! Проспал я ужин! – грустно отозвался болезненный трезвый голос из переговорного отверстия.

Выпучив глаза, офицер скатился кубарем по трапу и, едва достигнув сердца подлодки – центрального отсека – припечатал ладонью кнопку тревоги. По субмарине заметались звуки сирены.

По лодке засновали подводники, занимая посты в отсеках согласно боевому расписанию. Капитан ворвался в каюту к Батыру, на ходу застегивая пуговицы черного кителя. Он бесцеремонно начал трясти командующего военно-морскими силами.

Бек, не открывая глаза поднялся в койке и спросил:

– Завтрак?

Батырбек был человеком великой страсти, особой принципиальности. Он горячо любил жизнь и потому презирал смерть, но только на полный желудок. За все эти качества подводники Батыра любили, верили в него. За беком они готовы были идти в огонь и под воду, потому что знали: победа неразлучна с именем этого непредсказуемого воина.

Бек открыл один глаз и скомандовал:

– К черту' тревогу'! Кока ко мне!

Капитан козырнул и опрометью помчался в центральный отсек. Из переговорных труб доносились слова команд:

– Отдать швартовы! Срочное погружение! Право на борт! Полный ход!..

Застучали дизели. Корпус подлодки дрогнул, и стальная громадина устремилась в открытое море. На прощанье громко тренькнув, лопнул бесполезный телефонный провод, тянувшийся на берег. Акустик Ганс доложил, что приближаются шумы каравана. Отто прильнул к перископу, но ничего не было видно. Шумы винтов приближались и стали различимы даже без специальной аппаратуры. Нарушители были рядом, но из-за множества шумов выйти в торпедную атаку по определенному судну было невозможно. Ганс не мог остановиться на какой-то одной цели; судя по всему, несколько судов выписывали зигзаги. Шумы сходились и расходились. Отто никогда не уклонялся от боя.

– Боевая тревога! Торпедные аппараты приготовить к бою!

Сзади лязгнул люк. В отсек ввалился Бек в халате, надетом задом наперед. В одной руке он держал эмалированную кружку с отколотым краем, в другой – обгрызенный леденец.

– Где враг? – спросил он и приложился в кружке.

– Слышим, но не видим! – Отто развел руками.

– Типа того… Тудысь! – Бек ткнул леденцом вверх.

Капитан субмарины продублировал команду, чтобы подводникам стал понятен приказ:

– Продуть баластные цистерны. Всплыть в позиционное положение.

Боцман переложил рули на всплытие. Вода забурлила и вспенилась. «U-1277» поднялась из глубины. Палуба субмарины находилась в воде. Над водой торчал небольшой островок – мостик, ограждение рубки и тумба перископа, возвышающаяся над крышей мостика.

Вахтенный выглянул из люка и поднес подзорную трубу к лицу. Но ничего, кроме приклеенной к стеклу пышногрудой русалки, не увидел. Тихо выругавшись, офицер начал вглядываться в темноту. Потянул ветерок и разогнал тучи, закрывающие полную луну. На морскую гладь легла лунная дорожка. Каждую секунду вражеские суда могли вынырнуть из темноты. Неожиданно прямо по носу на фоне берега нарисовались три силуэта транспортов. Корабли шли без огней, соблюдая светомаскировку, и последние сомнения отпали. Так красться вдоль берега мог только враг. Люк захлопнулся.

Отто прильнул к окуляру перископа и скомандовал:

– По пеленгу шестьсот шестьдесят шесть три больших десантных корабля. Приготовить торпедные аппараты! Ход четыре узла! Караван в прямой видимости.

Батыр сделал большой глоток и скомандовал в пустую кружку:

– Аппараты, товсь!

Напряжение достигло предела. Бек хрустел леденцом.

– Аппараты, пли!

В ответ из переговорной трубы раздался вопль торпедиста:

– Какие аппараты? Носовые или кормовые?! Бек задумчиво жевал.

– Пли! – рявкнул Отто, схватившись за голову.

Торпеды, как разъяренные звери, вырвавшиеся из клеток, помчались к целям, оставляя за собой светлый след из пузырьков сжатого воздуха.

Веерный залп из всех аппаратов накрыл две цели из трех. Прильнув к окуляру перископа, Отто наблюдал, как два огромных десантных транспорта, низко сидевших в воде, почти одновременно были приподняты кверху, а затем с грохотом, треском и пламенем рухнули в воду. Темные тени взлетали над огнем, а потом падали, поднимая фонтаны воды. Это были обломки мачт, мостиков, труб. Капитан субмарины не отрывал глаз от перископа. Ему казалось, будто он смотрит в раскаленную бездну. На поверхности плавали доски и обломки. Один транспорт раскололся и лежал у самого берега на мели. Вся кормовая часть, оборванная торпедой, находилась под водой. Носовая часть, мостик и горящая надстройка возвышались над водой. Из накренившейся к берегу трубы валил густой дым. Третий десантный корабль полным ходом шел к берегу. Под всеми парами он проскочил прибрежную мель и уткнулся носом в песчаный берег. Через борт прыгали едва различимые на фоне темного берега силуэты.

– Артиллерийский расчет наверх! – скомандовал капитан-лейтенант.

Толкаясь у трапа, матросы полезли на палубу, за ними выскочили Отто и Бек. Через минуту командир орудия доложил:

– К бою готовы!

– Огонь! – скомандовал Бек.

Через секунду прогремел выстрел. Яркое пламя ослепило артрасчет и всех стоящих на мостике. Второй выстрел был произведен с задержкой: ствол орудия откатился не полностью из-за густого бараньего жира, затвердевшего от воды. Матрос вручную открыл орудийный замок и вытащил пустую гильзу. После третьего выстрела замок окончательно заклинило.

Подлодку качало волной. Наводчику было трудно удерживать цель. Первые два снаряда упали с недолетом и перелетом; последний, третий снаряд попал в десантный корабль. В лунном свете подводники увидели черный дым, но живучее судно не загорелось.

С корабля потянулось световое щупальце прожектора, рыская по поверхности. Луч приближался к ним, но, к счастью, прошел над головами, не осветив субмарину-Прожектор шарил по морю. Враг понял, откуда исходит опасность. Яркий луч бегал по волнам в поисках подводной лодки. С корабля открыли беглый винтовочный огонь наугад. Над мостиком рубки засвистели пули.

– Открыть огонь из пулемета по кораблю! – приказал подводникам Отто.

Батыр судорожно вцепился в леерное ограждение. До него дошло, что они в открытом море. Пулемет выпустил длинную очередь, трассирующие пули белыми светлячками умчались в сторону вражеского корабля. Прожектор погас, но второй очереди не последовало. Пулемет заклинило. Бараний жир действовал безотказно. Дисциплинированный боцман выполнил приказ бека. К счастью, жира на смазку дизелей не хватило.

– Слева след торпеды! – Сигнальщик чудом увидел пузырящийся след железной смерти.

Появилась новая опасность: дала о себе знать неизвестная подлодка, охотившаяся за немецкой субмариной или просто сопровождавшая караван десантных кораблей.

Рулевой, не дожидаясь команды, успел развернуть «U-1277», как раздался новый крик:

– Вижу следы двух торпед!

В эту критическую минуту всегда хладнокровный капитан субмарины окончательно ополоумел и крикнул: «Мама!» Рулевой принял это за команду и дал малый ход. Субмарина снова удачно уклонилась от торпед – они пронеслись всего лишь в десятке метров. Большая волна ткнулась в борт, и всех окатило ледяными брызгами.

Старший помощник, не дожидаясь команды, приказал:

– «Крапивниками» – пли!

Самонаводящиеся акустические торпеды умчались в темную глубину. Они рыскали своими тупыми головками, идя на шум винтов неизвестной подлодки. Акустик Ганс доложил: «Зафиксировано два подводных взрыва с интервалом в три секунды». С неизвестной подлодкой было покончено.

Пришедший в себя Отто рявкнул в переговорную трубу:

– Передайте старпому, что он остается еще на сто лет сверхсрочной службы на флоте! Молодец!

Над мостиком опять засвистели пули.

– Все вниз! Срочное погружение! – скомандовал капитан-лейтенант.

Артиллерийский расчет выбросил за борт стреляные гильзы, ящик от снарядов и спустился в субмарину. Последними скатились по трапу Отто и Батыр. Бека пришлось насильно отрывать от лееров, отдирая палец за пальцем. Он совершенно не реагировал на свист пуль. Не в его обычае было кланяться смерти, когда тело попросту не повиновалось.

– Срочное погружение! – скомандовал капитан.

Боцман переложил рули на погружение. Зашипел компрессор, закачивая забортную воду в балластную цистерну. Подлодка получила отрицательную плавучесть, пошла на погружение и скоро легла на грунт. Мягкая подушка донного ила ласково обняла стальной корпус субмарины.

– Всем обедать! – сказал пришедший в себя Батыр и двинулся по узкому коридору в кают-компанию. За ним следом двинулся Отто, трясущимися руками вытирая холодный пот со лба.

В камбузе слышался лязг и удары по металлу: в авральном порядке собирали запасной самогонный аппарат. На подводных лодках все узлы и агрегаты дублированы – борьба за живучесть корабля. Скоро должен быть готов горячий «завтрак». Удовлетворенно оглядев свою работу, боцман хлопнул кока по плечу, оставив на белой тужурке отпечаток жирной пятерни.

* * *

В своем домике, находящемся в жилой зоне отряда, барон Маннергейм всхрапнул и открыл глаза. Он лежал в кровати, прислушиваясь к шелесту листьев за открытым окном. Барон перевернулся на бок, стараясь вспомнить убежавший сон. Рядом на кровати лежала его сабля, которую ему вручил лично император при производстве в кавалергарды. Очень осторожно барон погладил потертые ножны. Прожитые годы сделали сентиментального Карла Густавовича несколько грубее и циничнее, но к своей сабле он относился по-прежнему нежно и бережно. Барон ласково поцеловал эфес и осторожно укрыл саблю одеялом. Он спал очень чутко и теперь гадал, что могло его разбудить. Барон прислушался… Ничего, только шелест листвы. Карл Густавович поправил подушку и закрыл глаза. Вдалеке громыхнул гром. Потом еще два раза прозвучали глухие раскаты, похожие на далекую канонаду. Барон откинул одеяло и подбежал к окну. В стороне берега по морю рыскал луч прожектора. Послышалась длинная пулеметная очередь, свет над морем погас. Только полная луна висела на небе. «Занять оборону!» – скомандовал сам себе Маннергейм. Рука потянулась к нательному кресту и наткнулась на ключ от бронированной двери прибрежной крепости.

Одеваться времени не было. Карл Густавович, как был в нательном белье с завязками на щиколотках, только натянул на ноги хромовые сапоги.

– Пора за дело, малышка! – с этим криком он вытащил саблю из-под одеяла и, выскочив из домика, помчался к своему доту.

Пробегая мимо штаба, барон краем глаза увидел в освещенном окне дежурного по отряду. Кузнецов что-то кричал в телефонную трубку. В некоторых домиках зажегся свет. «Некогда ждать! Дорога каждая минута!» – подумал барон и старческой рысью потрусил к берегу, где полыхнуло еще несколько раз. Звук разрывов донесся через несколько секунд. «Значит, до места боя больше километра. Успею!» Барон прибавил скорости.

Сапоги увязали в песке, но Карл Густавович не замечал этого. Наконец он добежал до деревянного «Домика рыбака» и открыл обе двери, закрывающие пулеметные амбразуры. Затем он боком протиснулся между деревянной и бетонной стенами. Боком, как краб, барон добрался до железной бронедвери, снял с шеи ключ и с трудом открыл замок. Войдя внутрь, он зажег керосиновую лампу, подвешенную на вмурованный в потолок крюк. Рука предательски мелко подрагивала. «Только спокойствие!» – громко сказал сам себе барон и закрыл дверь изнутри на засов, а затем отодвинул бронезаслонки амбразур. Оба станковых пулемета были заправлены лентами. В углу громоздились заранее открытые цинковые коробки с боеприпасами, отдельно стояла канистра со спиртом, фляга с водой и ящик консервов. Барон удовлетворительно хмыкнул и доложил сам себе: «Утес готов к обороне».

Со стороны берега донеслась приглушенная барабанная дробь. Маннергейм прильнул к амбразуре и тихо ахнул. По сходням уцелевшей десантной баржи спускались солдаты и строились в шеренги на берегу. Последними на берег скатили батарею старинных орудий на деревянных лафетах. Эти пережитки старины могли стрелять только ядрами. Барабанная дробь изменилась, солдаты в красных мундирах, перепоясанные крест-накрест белыми ремнями, начали перестраиваться в походную колонну; на кремневых ружьях поблескивали длинные штыки.

Облака пропали, и полная луна ярко освещала берег. Впереди колонны стоял знаменосец. На ветхом полотнище стяга было вышито изображение оскалившегося бульдога. Маннергейм протер глаза, но видение не исчезло. Перед ним стоял пропавший батальон, уже давно ставший легендой.

Несколько столетий назад при дворе английской королевы Елизаветы появился монах, вернувшийся из миссионерского похода. Он пробился на прием к королеве, используя третью книгу Царств, в которой описывались сокровища царя Соломона. Источником богатств считались мифические копи, местоположение которых было окутано пеленой тайн и недомолвок. Монах предъявил Ее Величеству карту и предложил сделку: все сокровища достаются английской короне, взамен ему был нужен хрустальный череп. Золото и драгоценные камни его не интересовали. Зачем ему был нужен хрупкий хрустальный череп, монах не говорил.

Археологическими исследованиями и путешествиями в Англии в то время ведало министерство обороны. На поиски копей царя Соломона в египетскую пустыню отправился батальон королевских гвардейцев, прозванных бульдогами за изображение собачьей морды на флаге. Монах дорогу знал отменно. В хирамских хрониках говорится: «…и отправились люди в красной одежде за чужим, не принадлежащим им». И нашли. Копи охраняли пигмеи – люди маленькие, однако большие кудесники. Археолого-грабительской экспедиции предложили или смерть, или очень-онень долгую жизнь. Королевские стрелки должны были вечно нести службу по охране сокровищ. Хроники хрониками, но в Англию никто не вернулся. Батальон был объявлен пропавшим без вести.

Теперь же батальон, построившись в походную колонну, двигался в сторону расположения отряда. Шеренга за шеренгой шли королевские гвардейцы, печатая шаг по прибрежному песку в полном молчании. В арьергарде пушкари катили орудия.

Медлить было нельзя. Маннергейм вытер вспотевшие ладони об исподнее и крепко взялся за рукоятки станкового пулемета. Барон бил с близкого расстояния, почти в упор. В лунном свете красные мундиры были как на ладони, гвардейцы метались по пляжу в поисках укрытия и вскоре стали отходить. Через некоторое время раздалась барабанная дробь. Солдаты перестраивались, занимая места павших. Через некоторое время батальон пошел в атаку. Впереди шел офицер с саблей в руках. Барон срезал его короткой очередью и перенес кинжальный огонь на первые шеренги. Противник избрал новую тактику: теперь они двигались группами по десять-пятнадцать человек с остановками для того, чтобы выстрелить залпом из ружей. Вражеские ряды заметно редели, но продолжали двигаться вперед. Барон не отпускал пулеметную гашетку. Стальная метла пулеметного огня гуляла по берегу. Англичане наконец отошли под прикрытие песчаной дюны. Пушкари-гвардейцы выкатили орудия на прямую наводку и открыли беглый огонь по маленькому деревянному домику, ставшему у них на пути.

Ядра рвались на крыше и рядом с деревянными стенами. Бревна разлетелись в сторону, и наконец взору противника предстал бетонный короб. Ядра отскакивали от его стен и взрывались в воздухе или на песке, не причиняя поначалу никаких особых повреждений. В конце концов пороховые заряды пробили брешь в крыше, железная кровля клочьями разлетелась в разные стороны. Дот окутался черным пороховым дымом.

Пулемет барона нагрелся до предела: в ребристом кожухе клокотала вода, из пароотводной трубки с шипением вырывался пар. Маннергейм перебежал ко второму пулемету. Пороховой дым застилал барону глаза, сдавливал дыхание.

Сразу после артобстрела англичане предприняли новую атаку. Выскочив из-за песчаной дюны, они бросились прямо на «Упорный», выставив перед собой ружья со штыками. Открыв беспорядочный огонь, гвардейцы короткими перебежками двигались вперед. Их группы надвигались на маленькую крепость волнами – они бежали, шли, ползли. Маннергейм стрелял без устали, останавливаясь только для того, чтобы поменять пулеметную ленту. Несмотря на огромные потери, враг не отступал.

Второй пулемет тоже перегрелся, от него валил пар, и к кожуху невозможно было прикоснуться. Барон схватил флягу и, отвинтив пробку, залил в кожух воду до последней капли. Страшно хотелось пить, а воды уже не осталось. Пыльный воздух, наполненный пороховой гарью, сушил горло.

Перед глазами поплыли радужные круги. Барон схватил канистру и, припав к горловине, сделал несколько судорожных глотков. Спирт обжег горло. Барон крякнул и утер подбородок. На вдохе глаза вылезли из орбит и полезли на лоб. Зрение сразу обострилось. Барон прилип к пулемету и открыл безостановочный огонь.

Англичане были уже совсем близко. Напряжение боя достигло предела. Маннергейм уже различал их перекошенные от злобы лица, затянутые у подбородков ремешками высоких черных шапок из свалявшего медвежьего меха. Черты одних еще можно было различить, а неестественно белую кожу других покрывал толстый слой плесени. У многих бегущих в атаку солдат были видны лицевые кости черепа, кожа свисала пергаментными ошметками. Вместо глаз темнели провалы глазниц. Остатки пропавшего батальона живых мертвецов шли в последнюю безудержную атаку.

Красные ветхие мундиры наступали со всех сторон. Барону было трудно стрелять в упор, перебегая от одного пулемета к другому. Наконец англичане подступили к доту вплотную. Карл Густавович прекратил огонь. Остатки вражеских солдат находились в мертвом пространстве. Артиллерия замолчала. Последними очередями Карл Густавович перестрелял орудийную прислугу. Аккуратные пирамидки ядер пушкари не успели использовать – в песке догорали запальные фитили.

В бронедверь послышались глухие удары. Мертвые гвардейцы пытались добраться до бесстрашного пулеметчика. Барон надолго присосался к канистре со спиртом, затем выпрямился во весь рост, обнажил саблю и, отбросив ножны в сторону, открыл дверь. В проеме стоял рослый гвардеец с отведенным для удара ружьем. На его когда-то человеческом, а теперь жутком, истлевшем лице виднелась короста зеленой плесени; высохший глаз болтался на сморщенном нерве. После неразведенного спирта зрелище показалось барону смешным. Он захихикал, а потом, воя от натуги, навалился всем телом на железную дверь и захлопнул ее перед самым носом у опешившего мертвеца. Лязгнул засов, Маннергейм опрометью бросился к амбразурам и опустил на них бронезаслонки. Подергав для верности засов, он схватил канистру. Удары в дверь посыпались с новой силой.

Из дота раздалась задорная финская песня хулительного содержания. В свое время еще Калевала спел ее конунгу викингов Рагнару Кожаная Юбочка, спровоцировав опустошительные набеги мужиков в рогатых шлемах на родное побережье. Карл Густавович пел от души, вставив в песню куплет об английской королеве и периодически прикладываясь к канистре. Во времена экспедиции батальона финский язык был гораздо более распространен, чем теперь. Гвардейцы по-прежнему любили своего монарха и поэтому злобствовали все сильнее. Удары в дверь сыпались безостановочно, слившись в один сплошной гул. Потом разом все стихло: и песня, и удары. В доте стало тихо, как в каменном склепе. Неподалеку были слышны выстрелы, лязг холодного оружия, ругань и одинокое Петькино «Ур-а-а!».

Отряд спешил на подмогу товарищу.

* * *

Из-за излучины берега показались первые бойцы отряда, полуодетые, кто в чем, но все при оружии.

Англичане истощили запасы в подсумках на огонь по одинокой крепости, и сражение перешло в рукопашную схватку. Люди бились с королевскими гвардейцами, живыми мертвецами Ее Величества. Штыки и приклады не могли противостоять богатырскому оружию.

Богатыри, как всегда, бились вместе. На троих у них было три меча, кольчуга, шлем, щит и две пары портов. Алеша Попович примчался в бой последним, непонятно откуда и в чем мать родила, но с мечом и щитом. Богатыри быстро сориентировались и встали боевой тройкой. Алеша стоял спереди, прикрывая себя и грудь Муромца щитом. Илья же, с мечом в одной руке и подобранным офицерским палашом в другой, разил врагов налево и направо. Добрыня в кольчуге до колен и с двуручным мечом прикрывал им тыл. Шестирукая легкобронированная боевая единица совершила круг почета вокруг дота. После этой солдатокосилки делать уже было нечего.

Подходы к бетонной огневой точке были завалены телами сраженных врагов. Мечи богатырей и вилы подоспевшего Сусанина работали неутомимо.

Командира отряда нападение, как и всех остальных, тоже застало врасплох. Он примчался на берег в голубой десантной тельняшке, одном носке и трусах, о которых потом долго говорили в офицерском кафе. На командирских трусах была вышита одноглазая крыса с черной повязкой через всю морду. Она стояла на скейтборде с бутылкой водки в лапе. Когда Владимиров сломя голову прибежал к месту сражения, то у бегущих за ним создавалось впечатление, что двигается не ткань нижнего белья с искусным рисунком, а крыса мчится на скейтборде, периодически прикладываясь к бутылке, высоко запрокидывая острую мордочку. В руках командир сжимал немецкий автомат. На бегу он расстрелял единственный магазин, и теперь орудовал шмайссером, как железной дубинкой, держа его за ствол. За Владимировым приглядывал Скуратов, ловко орудуя надежным боевым посохом, окованным железом. Малюта парировал выпад рослого гвардейца, когда тот попытался размозжить прикладом ружья голову командиру. Приклад скользнул по посоху и зацепил по касательной бравого десантника. В голове, приученной колоть кирпичи, загудело, зашумело с новой силой. «Когда же меня отпустит!» – с досадой подумал Владимиров, сразу вспомнив обед у подводников.

Английский барабанщик бил отход, яростно колотя в барабан, словно заколачивая гвозди. Оставляя поверженных, англичане отступали под барабанную дробь. Но было поздно отступать, да и некуда. Ощетинившись ежиком штыков, разрозненные группы гвардейцев строились в каре вокруг знаменосца и барабанщика. Собираясь принять свой последний бой, англичане занимали позицию для обороны.

На песчаную дюну, возвышавшуюся над берегом, вскарабкался Задов с пулеметом наперевес. От него не отставал второй номер расчета – Петька с запасными дисками. Лева раздвинул сошки на конце ствола, устанавливая пулемет. Вжав приклад в плечо, он, примериваясь, повел стволом и открыл огонь, не дожидаясь, пока враг перегруппируется. Свинец обильно поливал остатки неприятеля. Лева расстреливал пулеметный диск одной длинной очередью. Во вражеских шеренгах выкашивало целые ряды, но они только теснее смыкались вокруг развернутого знамени с оскалившимся бульдогом. Скоро от вражеского десанта осталась лишь жалкая кучка. Бойцы отряда не спешили к ним приближаться. Они видели, что Лева вошел в раж, и обоснованно опасались попасть под его огонь. Петруха еле успевал подавать новые диски. Наконец среди груды тел одиноко остались стоять высоченный знаменосец и маленький барабанщик, выбивающий дробь.

– Может, вступим в переговоры? – робко спросил Петруха.

– Один момент, – раздраженно отозвался Задов. Он никак не мог попасть новым диском в защелку затвора.

Петька истолковал ответ по-своему. Он достал из кармана галифе скомканный носовой платок, имевший в лучшие времена белый цвет, и попытался разгладить его на коленке.

«Клац!» – щелкнул пулеметный диск, вставая на место. Лева передернул затвор и короткой очередью скосил двух последних королевских гвардейцев. Барабанщик плашмя упал на песок. На него рухнул знаменосец, так и не выпустив стяга из рук. Казалось, он хотел закрыть маленького товарища своим телом. Барабан откатился в сторону и остановился, наткнувшись на лежащее рядом тело.

– О чем переговорить с ними хотел? Они же интервенты! Я их еще по Одессе помню. Антанта! Ничего путного не скажут, а если есть какие-то вопросы – спроси у Скуратова. Малюта все знает! – сказал Задов и, подхватив пулемет, начал спускаться вниз с песчаной дюны. Петька молча спрятал платок обратно в карман.

Под шумок Алеша Попович пятился с пляжа, прикрываясь щитом. Спиной к товарищам он не собирался поворачиваться ни за какие коврижки, опасаясь услышать: «Смотрите! Вот почему Алеша наш – Попович!» Битва битвой, а позубоскалить момента не упустят. Хорошо, Задов как прирос к пулемету – строчит с песчаной дюны, не оборачивается.

Берег моря сплошь краснел солдатскими и офицерскими мундирами пропавшего и так неожиданно объявившегося батальона. Небо становилось утренним, светлым и чистым, хотя солнце еще только поднималось из-за горизонта. Когда первые лучи осторожно коснулись берега, тела вражеских солдат на глазах начали истлевать, обращаясь в прах. Над ними закурились призрачные дымки, смешиваясь с мягким туманом, уползающим в море. Скоро на берегу остались только клочки формы, исковерканное оружие, пушки на допотопных лафетах, знамя и барабан. Еще о ночной атаке в полнолуние напоминала десантная баржа, уцелевшая после торпедной атаки подводников. Она сиротливо стояла на мелководье, уткнувшись носом в берег.

На песчаном пляже стояла тишина. Ее нарушил громкий крик: «Товарищи! Начинаем субботник по очистке берега от мусора!» На уцелевшей балке дота стоял заместитель командира по высокому моральному духу. В отличие от остальных, Баранов был полностью одет. Он успел сложить из тел вражеских солдат кучу у бетонной стены и, шагая по головам, пока они не рассыпались в прах, залез на огневую точку. Приложив ладонь козырьком к глазам, он осматривал загаженный пляж. Сусанин делал зарубки на черенке вил подобранным с песка обломком штыка. Остальные тоже слонялись без дела. Личный состав срочно надо было занять чем-то полезным.

Далеко от берега из воды высунулась труба перископа. Металлический изгиб медленно поворачивался, высматривая, что творится на берегу. Когда перископ развернулся в сторону бункера с Барановым наверху, то тотчас же испуганно исчез в море, оставив на поверхности стайку пузырьков.

– А где Маннергейм? – громко спросил Ермак, озираясь по сторонам. – Что-то я не вижу нашего барона.

Все бросились к доту, бетонные стены которого пестрели свежими выбоинами от пуль и осколков ядер. Бронезаслонки на амбразурах были плотно опущены. Дверь заперта изнутри.

Садко, переложив топор в левую руку, нажал на бронедверь плечом. Бесполезно, она ни на миллиметр не приоткрылась. Гусляр произнес:

– Закрыто изнутри. Маннергейм должен быть там.

– По-о-сторонись! – прогудел Илья. Он вместе с Добрыней уперся плечами в бронированную дверь, закрывающую проход в бетонную крепость.

С обратной стороны, как черви из земли, поползли крепежные болты. Мгновение – и засов с грохотом упал. Богатыри ввалились внутрь. Илья медленно снял шлем и, широко перекрестившись, произнес:

– Погиб наш герой!

– Помер, как и хотел: с неразлучной саблей в руках, – вторил ему Добрыня.

На ковре из желтых гильз, полностью устлавшем пол крепости, лежал барон. Голова его была неестественно вывернута. В руке он по-прежнему крепко сжимал саблю. Рядом валялась пустая канистра.

– Позвольте! Дайте пройти! – проговорил Дуров, протискиваясь в маленькую крепость.

Он склонился над Маннергеймом и, подняв его безвольную руку, пощупал пульс… Затем выпрямился, снял фуражку и скорбно сказал:

– Если его завтра не опохмелить, точно помрет! Раз, Два-а… Взяли!

Богатыри осторожно подняли Маннергейма и понесли в расположение отряда. Они несли его аккуратно, но быстро. Субботники они не любили. За ними поспешил Дуров. Пострадавшему был нужен квалифицированный уход, а за богатырями нужен глаз да глаз. К реанимационным процедурам они могли приступить немедленно.

Автомат Дурова, прислоненный к стене бункера, тут же сцапал Нестеров. Авиатор питал нездоровую тягу к автоматическому оружию. Из-за этого в отряде был постоянный и ничем не обоснованный перерасход боеприпасов. Естественно, кроме нагана и шашки, летчику больше ничего не доверяли. Нестерову же приходилось Использовать любую возможность, чтобы удовлетворить свою страсть к скорострельному оружию.

Пляж убрали быстро. Красные мундиры, высокие медвежьи шапки, прочую форму и оружие побросали в десантную баржу. Последними в нее закатили по сходням пушки. Уборкой берега руководил Баранов, покрикивая с крыши.

Штабс-капитан Нестеров поджег деревянное судно без спичек. Он выпустил в деревянный борт весь автоматный магазин с трассирующими зажигательными пулями. Пламя быстро распространилось по всему кораблю. Веселые язычки быстро перебежали на корму. В гудящее пламя бросили древко со стягом. Как и положено, знамя было вместе со своим батальоном. Полотнище корчилось в огне, обугливаясь на глазах. Казалось, бульдог скалится со знамени, последний раз показывая черные клыки белому свету.

Солнце поднялось из-за горизонта, пламя весело гудело, словно радуясь наступлению нового дня. «Ради таких мгновений стоит жить!» – подумал штабс-капитан, восторженно любуясь окружающим миром.

* * *

В командном отсеке подводной лодки царило шумное оживление. Подводники весело чокались алюминиевыми кружками, отмечая первую победу, а заодно и завтракали. Капитан открыл святая святых – вахтенный журнал, чтобы сделать ежедневную запись, и застыл на месте, выпучив глаза. Отто сдвинул на затылок фуражку и начал с трудом разбирать свежую запись, сделанную незнакомым почерком. Строчки наползали друг на друга, корявыми буквами шел текст: «Вот еще один выход в море, не принесший мне особой славы. По одному кораблю врага не попали. Мазилы! Правда, вроде потопили чью-то подводную лодку… Не факт! А вдруг враг рыщет в глубине? Пойду к акустику, послушаю глубину. Все, все приходится делать самому!»

– Где он? – заорал оскорбленный до глубины души капитан субмарины и ломанулся в акустический отсек. – Задушу! Своими руками шею сверну!

Капитан-лейтенант вихрем ворвался в акустический отсек, по дороге потеряв фуражку и пару раз крепко приложившись лбом о переборки.

В отсеке весело перемигивались огоньки аппаратуры. Акустик Ганс валялся под столом. Рядом лежала пустая кружка. Место акустика на боевом посту занимал Батыр. Он спал, стоя на коленях, положив голову на стол. Рядом лежали наушники. Бек громко посапывал носом, периодически выдавая замысловатые трели. Из наушников доносились в ответ не менее удивительные звуки: протяжный свист и похрюкивание. С адмиралом разговаривало из глубины стадо китов, принимая его то ли за брата по разуму, то ли за потерявшегося в море маленького китенка-несмышленыша. Морские гиганты звали его к себе.

Капитан с умилением наблюдал трогательную картину, прислушиваясь к звукам моря. Черствое офицерское сердце отходчиво. На смену греховному гневу пришла святая забота о ближнем своем.

– Завтракать будете?

Из-под стола появилась рука в черном флотском бушлате и на ощупь поставила кружку на столешницу.

* * *

Командир отряда вошел в свой кабинет и плюхнулся на стул за столом. Тяжелое утро выдалось сегодня. Закинув ногу на ногу, он разглядывал носок, полностью разорванный на берегу. Владимиров переводил взгляд с остатков носка на погнутый ствол автомата и обратно. Философски думал: «Если бы надел второй, то сейчас у меня была бы пара футбольных гетр. Может быть, чуть-чуть штыком подровнять? А ствол автомата Муромец выпрямит…» Взгляд командира зацепился о папиросу с нарисованным голубым парашютиком на боку. Она одиноко белела на зеленом сукне стола. Дмитрий Евгеньевич потянулся, взял ее и задумчиво покрутил в пальцах. Потом он сплюснул кончик папиросной гильзы и сунул в уголок рта. Вообще-то командир отряда давно бросил курить, но тут нахлынуло. Порывшись в ящиках стола, он нашел среди разного ненужного хлама коробок, чиркнул спичкой и прикурил от маленького огонька.

Владимиров глубоко затянулся и выдохнул дым к потолку. Струя дыма расплылась причудливым облаком в воздухе. Облако, остывая и опускаясь вдоль стены, приняло формы афганских гор, которые Владимиров узнает всегда. Вон она, в воздухе дрожит и змеится горная тропа к перевалу. Много лет назад десантно-штурмовой взвод под его командованием оседлал этот перевал. У них была одна задача: задержать душманов до подхода основных сил. Из-за снегопада к ним на помощь так никто и не смог пробиться. Оставшихся в живых снял со скального уступа экипаж простреленного в нескольких местах вертолета. Летуны действовали на свой страх и риск, вопреки приказу, здравому смыслу и метеосводке…

Владимиров затянулся второй раз, и картина горных вершин стала еще четче.

– Салям алейкум! – раздался голос с дивана.

– Алейкум ассалям, – автоматически ответил Владимиров на приветствие. Его рука дрогнула, и столбик пепла упал на зеленое сукно. Он точно знал, что в кабинете один. Точнее, был один, когда зашел в него пять минут назад. Командир отряда осторожно скосил глаза на голос.

На диване сидел Вовка-пулеметчик в разорванном камуфляже. Точнее, от формы остались одни лохмотья. Он тоже сидел забросив ногу на ногу, в одном ботинке с высоким берцем и альпийской кошкой, закрепленной ремнями на подошве. На другой ноге красовался рваный носок. Вовка шевелил пальцами и весело улыбался командиру после долгой разлуки. Сквозь фигуру десантника просвечивала кожаная обивка дивана.

– А где второй ботинок? – не нашел ничего лучшего спросить Владимиров.

– Потерял! – развел руками Вовка. – Уж извини, командир! Когда духи влупили из гранатомета, меня лавиной накрыло. Почти до самой долины дотащило.

– Мы потом, когда с пехотой вернулись, почти всех собрали.

– Да знаю! – махнул рукой пулеметчик. Он не переставал улыбаться, было видно, что он рад встрече. – До меня теперь только бульдозером добраться можно.

– Как ты там? – спросил Владимиров, лихорадочно соображая, как доставить бульдозер на Гиндукуш.

– Нормально! Там весной тюльпаны растут и маки. Вся долина становится красной, как будто кровью выкрасили. – Вовка и при жизни славился покладистым характером. Никто никогда не слышал от него ни одной жалобы. Командир скрипнул зубами, затянулся вновь и часто заморгал: острая струйка дыма попала в глаз.

– А вот у меня все очень даже ненормально! – новый голос принадлежал стоящему в углу сержанту в полной парадной форме и синем берете на голове – Юрке. Во взводе он был штатным снайпером. В том бою его отрезали от остальных, когда он прикрывал погрузку товарищей в вертушку. Расстреляв все патроны, он подорвал себя гранатой. Юрка был известным на весь полк занудой. На том свете он остался точно таким же ворчливым букой, надежным и безотказным другом, как калаш советской сборки. – Руку мою так в цинк и не положили. Вот, полюбуйтесь! Думаете, приятно в гробу без руки лежать? – Юрка показал обоим по очереди пустой рукав.

– От тебя вообще мало что осталось! – выдавил ответ командир на справедливый упрек. – Мы весь перевал на пузе излазили, пока тебя по кусочкам собрали.

– Плохо искали! – не успокаивался бывший снайпер. – Ее лиса в расщелину между валунов затащила всего в двух шагах от окопа. А в Ташкенте на пересыльном пункте гробы перепутали. Мой цинк вместо Вологды в Фергану отправили, и чужие люди, как своего сына, похоронили. Нормально, да? – Юра вошел в раж и не собирался успокаиваться. – Вон у Вовки тюльпаны цветут, маки разные. А у меня над могилой мулла несколько раз в день с минарета орет. Покоя нет никакого.

– Я все улажу! – горячо заверил его бывший командир, судорожно глотая дым. – Все будет в лучшем виде! Обещаю!

Володя тактично молчал, задумчиво рассматривая свои пальцы в рваном носке.

– Перезахороните на берегу реки! Место покрасивее выберите! – продолжал капризничать Юрка. – Но не очень близко к воде, чтобы весной в половодье могилку не подмывало. А на памятнике напишите…

Снайпер не успел договорить. Заработало штабное связь-зеркало. По пыльному стеклу пошла рябь. Изображения не было, но голос куратора был слышен хорошо:

– Срочное сообщение! В главк поступила нота протеста из штаб-квартиры наших оппонентов «Коровьих джедаев». Неизвестный прислал им бандерольку с кубинской сигарой. Обратный адрес: Лукоморье, почтамт. Когда агент Смит закурил ее на рабочем месте, случился конфуз. Из дыма материализовался Че Гевара со своей бан… – куратор на этом месте запнулся, но моментально продолжил: – Команданте Че с группой единомышленников разнесли все на… в клочья. Офисным помещениям, оборудованию и сотрудникам нанесен вещественный, физический и моральный ущерб. Здание восстановлению не подлежит.

– Я получил ноту протеста, – без эмоций отозвался Владимиров.

– Да? И, наверное, сразу же сожгли? – не без ехидства спросил куратор.

Всем была известна привычка командира отряда жечь все документы сразу же по прочтении.

В углу на диване засмеялись.

– Голос такой же противный, как у нашего начштаба полка в Герате! – тихо пробурчал под нос снайпер.

– На пляже догорает. Такая большая нота протеста… долго будет гореть! – легко согласился со словами начальства Владимиров.

– Все подробности – письменно и немедленно. – Голос куратора стад серьезным. – Отчет отправьте мне пневмопочтой. Нашей связи я последнее время не доверяю. Удачи!

По зеркалу прошла последняя волна ряби. Поверхность потухла. Куратор отключился, и сеанс связи был закончен.

Владимиров посмотрел на папиросу, зажатую в руке. Огонек испустил последний дымок и потух. Табачный туман в кабинете начал рассеиваться. Горные вершины под потолком смазались, стали нечеткими и исчезли. Силуэты боевых товарищей на глазах истончились и пропали друг за другом. Последним растаял в воздухе Вовка-пулеметчик, махнув на прощанье рукой.

– Я для вас, братцы, все сделаю. Вы ведь это знаете! – тихо сказал печальный Владимиров.

Дверь распахнулась. В кабинет без стука ввалился Скуратов. По его лицу было видно, что ему не терпится поделиться новостью. Не выдержав обычную многозначительную паузу, он с ходу начал доклад:

– Я узнал по своим каналам следующее: монах, который был проводником в пропавшем батальоне, на самом деле обменял англичан на хрустальный череп. Хранителям копей царя Соломона была нужна новая стража. Старая гвардия совсем обветшала и разваливалась на глазах. Теперь – самое главное! – Малюта торжественно поднял вверх указательный палец. – Монах этот прибыл из Нового Света.

– Теперь ясно! Все сразу стало на свои места! – сказал командир отряда и взял в руки чернильную ручку. – Нота протеста от американцев, а десант высадился английский. Сейчас изобразим!

Владимиров пододвинул к себе лист бумаги и принялся писать отчет в главк об отражении вражеского десанта, печальной судьбе сынов Туманного Альбиона и перерасходе боеприпасов при обороне побережья.

Глава б

ДОЛГАЯ ДОРОГА В БАРХАНАХ

Владимиров раскачивался, балансируя на задних ножках стула. Это означало, что командир находится в прекрасном расположении духа. Лева заглянул в кабинет и почтительно заметил:

– Осторожно, Дмитрий Евгеньевич, паркет только вчера воском натирали.

– Ерунда! Нас еще в учебке учили падать.

В тот же миг ножки стула скользнули под стол, и голова Владимирова с треском встретилась с натертым до блеска паркетом, и слог последнего командирского слова лязгнул однократным эхом: «ать!»

Задов стремительно захлопнул дверь и буквально растворился в прохладном мраке коридора. Владимиров единым движением поднялся с пола.

– Учили, учили…с-с-с-с… – Он осторожно пощупал стремительно растущую на затылке шишку и зашипел. От благодушия не осталось и следа. Вот уже в который раз после чьего-нибудь предупреждения об опасности качания на стуле затылок Владимирова неотвратимо сталкивался с твердой паркетной доской. Командир начал подозревать предупреждавших в колдовстве и наличии черного глаза. Трижды сплюнув через плечо, Дмитрий Евгеньевич устыдился своего внезапного суеверия и затер плевки ногой. Наконец он решительно перешагнул валяющийся стул и подошел к связь-зеркалу. Вытащив из кармана расческу, Владимиров сделал несколько привычных движений по растрепавшимся волосам и снова зашипел: ушибленная голова болела порядочно. Затем, поморщившись, осторожно водрузил на голову фуражку, сдвинув ее несколько на глаза, чтоб не давила на больное место. Получилось даже угрожающе и с вызовом. Из темной поверхности связь-зеркала смотрело отражение насупленного, сурового и непреклонного офицера, готового к выполнению любых задач любой ценой.

Связь-зеркало вспыхнуло внезапно, без предварительного прогрева, шипения и треска. Ослепленный командир не сразу понял, кто с такой непривычной быстротой возник в ярком Зазеркалье. С первыми словами из динамиков пришло осознание, и Владимиров автоматически щелкнул каблуками и вытянулся перед говорящим изображением во фрунт. Так он и простоял до тех пор, пока по штабному зеркальцу не прошла прощальная рябь.

Командир гибкой кошкой прыгнул к письменному столу и начал торопливо записывать все, что запомнил из речи куратора. Затем Владимиров поднял стул, сел на него к спинке лицом и начал перечитывать записи вслух:

– Молодец, что по форме встречаешь, я думал, у вас бардак, как обыч… – Владимиров запнулся и сглотнул часть текста, – гм, гм… с-с-с-с… Командир отложил блокнот, протянул палец к кнопке древнего селектора и на весь городок громыхнул жестью из репродукторов:

– Кузнецов, Задов, Батырбеков – ко мне!

* * *

– Равняйсь! Смирно! Вольно! Разойдись! Становись! Равняйсь! Смирно! Вольно! Разойдись!

Кузнецов и Задов реагировали на команды небрежными и одновременно точными движениями корпуса и головы, принимая в считаные доли мгновения соответствующие командам положения. «Расходился» и «становился» один бек. Он путался в длинной музейной сабле, спотыкался, ломал строй, пристраиваясь третьим к двум классическим строевым изваяниям, и не понимал, чего от него хотят. Гармония была недостижима.

– Садитесь. – Владимиров с явным усилием вспоминал, зачем вызвал подчиненных. Взгляд его зацепился за блокнот, лежавший на столе. Задов уже заглядывал в перевернутый текст, и командир поспешно забрал блокнот и начал зачитывать собравшимся отрывки торопливых записей.

Он решил подсластить пилюлю и начал издалека, намеками и иносказаниями…

– Вы отправитесь на родину мифов и легенд. Нет, Греция тоже родина… Сокровищница древних памятников и руин. Учтите, развалин там хватает. Новых не нужно, и старые приказано сберечь по возможности… В Страну восходящего солнца – о небо, это уже Япония! Вам путь предстоит в страну незаходящего солнца, в которой лето круглый год, там не бывает зимы… Вы отправляетесь в страну – мечту любого ученого, изучающего историю древнего мира. – Командир отряда повнимательней пригляделся к заскучавшим подчиненным. Из них никто даже отдаленно не напоминал ученого. Их физиономии не дотягивали до абитуриента, не то чтобы до аспиранта. Владимиров начал потихоньку закипать. – Короче! Отправляетесь в Египет, а точнее в Мертвую пустыню.

– А что за название такое жизнеутверждающее? – осторожно спросил Кузнецов.

– Там ничто живое прожить не может, – лаконично пояснил командир отряда. – Климатические условия тяжелые, располагают к вечности.

– Что сделать надо? Не томите! – заволновался Задов. Он считал, что с вечностью встречаться рано в любом возрасте.

Владимиров неопределенно пожал плечами и переставил пресс-папье на столе. После затянувшейся паузы ответил:

– По неизвестным мне причинам в главке последнее время не доверяют пневмопочте! – Командир многозначительно поднял вверх указательный палец и продолжил: – А сейчас и секретность передач по связь-зеркалу под бо-о-ольшущим вопросом. Цель задания установлена в общих чертах. В Египте, точнее – в Мертвой пустыне, что-то упало с неба. Никакой ясности нет. Все остальное просто, как квантовая метафизика. Обнаружить, распознать, обезвредить, далее действовать по обстановке. То, что вы должны найти, лежит в стороне от караванных путей. Единственный ориентир – развалины Старой крепости. Кто ее строил и зачем – неизвестно. Не факт, что это были люди! – попытался внести ясность в задание командир отряда. Ситуация была запутана окончательно и бесповоротно…

Ничего экстраординарного в этом задании я не вижу. В группе бойцы как на подбор. Любо-дорого глядеть!

С этими словами Дмитрий Евгеньевич строго посмотрел на сидящих перед ним Кузнецова, Задова и Батыра и с трудом поборол вернувшийся некстати – нервный тик щекой, выдававший его истинное отношение к грустным обстоятельствам.

– Какие еще будут указания? – для проформы спросил Кузнецов, исподтишка пуская солнечные зайчики в глаза Батыру начищенным до блеска сапогом.

Бек щурился и тряс головой.

Командир отряда выдвинул верхний ящик стола и вынул из него маленькую книжечку в дорогом кожаном переплете с золотым тиснением в виде замысловатых восточных узоров. Он положил ее на стол и с чувством сказал:

– Возьмите с собой. Это разговорник для общения в пустыне с местными аборигенами. Составлен лично товарищем Сусаниным во время одной многолетней командировки. Надеюсь, вам пригодится. Прихватите с собой побольше воды. Не на прогулку отправляетесь! – Владимиров нахмурился, подчеркивая важность задания и многозначительно добавил: – Сегодняшнее грядущее станет завтрашним настоящим той реальности.

Задов хищно подобрался, молниеносно сграбастал с командирского стола разговорник и тотчас спрятал в бездонный карман бриджей. После слов о настоящем и грядущем у разведчиков отпало последнее желание задавать какие-либо вопросы командиру. Переглянувшись, десантники молча встали и вышли из кабинета в колонну по одному, идя нога в ногу. Короткое занятие по строевой подготовке оставило после себя долгую память.

Выйдя из штабного здания, они разошлись по своим домикам, чтобы подготовиться к командировке. Собрались у карусели. Кузнецову достался то ли крокодил, то ли ящерица-переросток. Задов с трудом взгромоздился на огромного пони о двух головах. Батыр вальяжно разлегся на фанерном ковре-самолете со страховочными поручнями.

Карусель закружилась, завертелась, стремительно набирая обороты. Мужской красивый голос с легким акцентом запел:

Учкудук, три колодца…

Защити, защити нас от солнца!..

Когда карусель, замедляя скорость, остановилась, на ней уже никого не было. С круглой платформы скатился колючий шар перекати-поля. Медленно, словно упираясь и противясь судьбе, шар прокатился от карусели через плац, подгоняемый упругим ветерком, налетевшим со стороны моря.

* * *

Уже несколько дней разведчики шли по Мертвой пустыне. С восходом солнца температура стремительно росла. К полудню песок прожигал даже через подошвы казенных сапог. Но не этот жар и не сухость воздуха были причиной мучений разведчиков. С утра поднимался сухой колючий ветер. Он нес тучи песка, такие густые, что днем солнце казалось в тумане. Раскаленный песок сек лицо и руки, набивался в глаза, в уши – всюду, куда можно. Он вызывал зуд на коже, и без того воспалившейся от сухого, горячего ветра.

Разведчики давно потеряли счет километрам, пройденным по пустыне. Вдруг неожиданно и зримо их глазам открылась фантастическая картина. С вершины каменной гряды, на которую они взобрались, во все стороны виднелась сплошная волнистая равнина сыпучего песка, совершенно лишенная всяких следов растительности. Высокие барханы – вечные волны песчаного моря – рядами уходили вдаль, насколько хватало глаз. Кузнецов взглянул в бинокль, взятый у Задова, и не смог увидеть ничего, кроме мертвого сухого песчаного моря. Однообразная желтая равнина уходила за горизонт. «Хоть бы мираж какой появился! Одно и то же! Действительно, жизнь здесь невозможна», – подумал он.

Гибель всему живому, не только людям, сулили эти голые сыпучие пески, переносимые ветром. Единственными признаками жизни в море подвижного нагретого песка были ленточки следов на барханах. Это были следы мелких животных и крупных насекомых. Рассказы командира о караванах, засыпанных песком в Мертвой пустыне, не казались теперь преувеличением. Вода заканчивалась; фляги отзывались на тряску громким полупорожним всплеском. Погода стояла тихая и ясная, курортная. Солнце пекло немилосердно.

Вдалеке, почти у зыбкой дрожащей линии горизонта, появилось небольшое облачко. Кузнецов опять посмотрел в бинокль. Мощная оптика приблизила картинку. Раскаленный песок месил караван верблюдов, навьюченных тюками. Нет, тючищами! Верблюды неторопливо двигались в такт медленному, неясному дыханию пустыни. Время отсчитывалось огромными песочными часами барханов: так было, так есть, так будет…

– Караван! – объявил спутникам Кузнецов.

Задов с Беком, понурившись, сидели на вещмешках. Батыр в своем стеганом бухарском халате чувствовал себя неплохо. Задов ерзал и сдувал с кончика носа капли пота: сверху жгло солнце, снизу – песок.

– Почудилось тебе! Мираж все это, – тихо просипел Лева. Пересохшее горло саднило. Говорить было больно. Он поднял голову и прищурился на Николая Ивановича. – Ты тоже мираж. Откуда фрицу взяться в пустыне?

Ни слова не говоря, Кузнецов шагнул к Задову и со всей силы ущипнул его за плечо.

– Ай! – Лева подскочил с камня. – Больно же! Шуток юмора не понимаете! В пустыне без юмора нельзя. Откуда здесь взяться каравану?

– Посмотри сам. На! – Кузнецов протянул Леве бинокль.

– Ничего не вижу. Сплошная тьма египетская! – заволновался Задов, водя биноклем из стороны в сторону.

Кузнецов досадливо поморщился и аккуратно отвел от окуляров длинный Левин чуб.

– О-о-о! Роскошный вид! – обрадовался Задов, вглядываясь в даль.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»